Узник двух сердец (гет)

Сон пришёл не сразу. Он вообще редко приходил быстро — тело привыкло к долгому, тягучему бодрствованию, к ожиданию, которое не имело конца. Но под утро сознание всё-таки провалилось в темноту.

А в темноте был Азкабан.

Сириус стоял в своей камере. Он узнал её сразу — каменный мешок, сырой, холодный, пахнущий солью и отчаянием. В углу — старая солома, на которой он спал, сжавшись так сильно, как только мог, чтобы сохранить крохи тепла. Над головой — ничего, кроме темноты и далёкого шума волн.

Он слышал шаги.

Дементоры не ходили — они парили, но в его памяти они всегда шли. Медленно, тяжело, с хрустом замёрзшей одежды.

Шаги приближались.

Сириус хотел превратиться — привычный рефлекс, выработанный годами выживания. Но тело не слушалось. Он стоял посреди камеры, в порванных лохмотьях, беззащитный, и ждал.

Холод коснулся лица. А потом он увидел её.

Лили стояла в проходе камеры. Не та Лили, которую он помнил — смеющаяся, с огненными волосами. Эта Лили была серая, как пепел. В её глазах не было зелени — только пустота.

— Ты обещал, — сказала она. Голос шуршал, как сухие листья. — Ты обещал, что будешь рядом с ним. Где же ты был?..

— Я… — он попытался ответить, но слова застревали в горле.

— Двенадцать лет, — она сделала шаг вперёд. — Двенадцать лет, Сириус. Он рос без тебя. Он был один. А ты…

— Я не мог, — выдавил он. — Я был здесь, я…

— Ты выбрал месть, — перебила она. — Ты бросил его. Ты всегда всех бросаешь.

Он хотел возразить. Хотел сказать, что искал Питера, что хотел убить предателя, что ненависть была единственным, что держало его на плаву. Но вместо этого он увидел за её плечом другую фигуру.

Джеймс. Такой же серый, такой же мёртвый.

— Ты обещал, — повторил Джеймс. — Крёстный отец. Опекун. Защитник…

— Я знаю, — прошептал Сириус.

— Ты позволил ему идти одному, — голос Лили становился громче. — В лес, на смерть. Где ты был, Сириус?

— Я…

— Где ты был, когда он умирал?!

Он открыл рот, чтобы ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип. Он пытался закричать, но не мог. Тело не слушалось. Холод сжимал сердце.

Лили и Джеймс смотрели на него, в их глазах была холодная всепоглощающая пустота, что затягивала в себя все эмоции.

Это было хуже всего.

Сириус проснулся без крика. Он давно научился не кричать.

Он сидел на кровати, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Простыня под пальцами была мокрой — он выжал её, как тряпку, и отбросил в сторону.

Три часа утра. Или около того.

Он провёл рукой по лицу. Ладонь дрожала.

«Ты обещал».

Слова всё ещё звучали в голове. Он знал, что это был сон. Знал, что Лили и Джеймс не стали бы его винить — они были не такими. Но знание не помогало. Тело помнило Азкабан лучше, чем разум.

Он встал, подошёл к окну. Лондон спал — редкие огни, тишина, серая пелена облаков над крышами.

В голове всплыло другое лицо. Не серое, не мёртвое. Милое, доброе, живое и тёплое, с мягкой улыбкой и тенью воспоминаний в глазах… Гермиона на террасе. Как она смотрела на звёзды. Как смеялась, когда он рассказывал про аквариум из слизеринского стола в Большом зале. Как её пальцы лежали на его руке, когда они возвращались в зал.

Он закрыл глаза, и перед ними снова была она — улыбающаяся, с распущенными волосами, которые растрепал ветер, с глазами, в которых блестели отблески звёзд. Каштановые локоны падали на плечи, мягко обрамляя силуэт. Она смотрела вдаль, рассказывая ему о том, что любила больше всего на свете. И он жадно слушал каждое её слово, ловя себя на мысли, что задерживает дыхание…

Было слишком хорошо просто говорить с ней…

Он хотел бы прожить тот вечер ещё раз. И ещё. И ещё…

Эта мысль обожгла его сильнее, чем дементорское прикосновение.

«Ты обещал».

Лили просила его быть рядом с Гарри. Не с его подругой. С Гарри…

А он стоял сейчас в темноте своей комнаты и думал о девушке, которую Гарри… любит? Слишком боится признаться ей в своих чувствах? Сириус не понимал, почему Гарри не действует. Он видел, как тот смотрит на неё, как тянется к ней, как замирает, когда она входит в комнату…

И он, Сириус, не имел права встать между ними.

Он вообще не имел права на это чувство.

Слишком старый. Слишком сломанный. Слишком…

Он резко развернулся от окна. Комната давила. Стены сжимались, как в камере. Воздуха не хватало.

Он вышел в коридор босиком, неслышно — за годы в Азкабане он научился двигаться без звука. Прошёл мимо комнаты Гарри. Мимо комнаты Гермионы.

Остановился у её двери.

Под ней не горел свет. Она спала, конечно же, спала. Сейчас еще так рано.

Он представил её там — за дверью, в кровати, с книгой, наверное, на тумбочке. Как она читает её по ночам, когда долго не может уснуть, как заправляет прядь за ухо, которая мешает и лезет в глаза, по привычке…

«Что ты делаешь, Блэк?»

Он отступил.

Спустился вниз, накинул первое, что попалось под руку — старое пальто, слишком лёгкое для этой погоды, но холод сейчас был очень кстати, чтобы взбодрить его и выкинуть лишнее из головы.

Выскользнул на улицу. Трансгрессировал на набережную Темзы, не думая, куда именно — просто подальше от этого дома, от этих дверей, от этих мыслей про карие глаза, полные участия и желания выслушать.

А потом позволил себе превратиться. В собачьей форме мир становился проще. Запахи — резче, звуки — громче, но мысли — тише. Он бежал по набережной, лапы стучали по камням, чёрная шерсть сливалась с предрассветной темнотой. Большой пёс, бездомный, одинокий и свободный.

Он любил этот облик. Здесь не было Сириуса Блэка — узника, предателя, крёстного отца, который вечно всё обещает и вечно не успевает сдержать эти обещания. Здесь был просто пёс, который не думает, который может укусить, если кто-то подойдёт слишком близко.

Но мысли всё равно находили его даже в этой форме.

Он вспомнил, как в Азкабане сворачивался в углу камеры и думал о Джеймсе, чтобы не сойти с ума. О том, как они смеялись на уроках в Хогвартсе, били баклуши на последней парте, как летали на мётлах над замком, как поклялись быть братьями навсегда.

А потом Джеймс умер. А он, Сириус, оказался в тюрьме.

И сейчас, спустя столько лет, он снова чувствовал, что опаздывает. Что жизнь идёт мимо. Что Гарри растёт, взрослеет, смотрит на девушку, которую он тоже…

Стоп.

Он остановился, тяжело дыша. Пар вырывался из пасти белыми клубами. С реки тянуло холодной липкой влагой и тиной.

Не думать об этом.

И он побежал с новой силой.

* * *

Гарри и Гермиона появились из камина в Дырявом котле, прошли через зал, полный занимающихся своими утренними делами посетителей, и наконец оказались на месте.

Магазин «Волшебные каверзы Уизли» гудел, как растревоженный улей, он был украшен с особым размахом — если это слово вообще применимо к тому, какое представление устроили Фред и Джордж.

Ленты из перьев взрывались разноцветными искрами, стоило кому-нибудь пройти мимо. С потолка свисали растяжки с надписью: «Рональд Уизли — лицо новой линейки (временное, если выживет)». В углу стоял огромный стенд с фотографией Рона в полный рост, на которой он почему-то был в костюме дракона и с очень испуганным лицом.

— Они превзошли себя, — пробормотал Гарри, разглядывая стенд.

— Надеюсь, никто не пострадает, — добавила Гермиона.

Рон уже был на импровизированной сцене — небольшом возвышении в центре зала. Он был в новой мантии (тёмно-синей, Гермиона заметила, и подумала, что цвет ему идёт), но мантия уже успела покрыться пятнами от какой-то шипящей жидкости, которую Фред и Джордж использовали для спецэффектов в момент их появления, чтобы объявить начало презентации.

— Леди и джентльмены, волшебники и ведьмы, — начал Рон громко, но голос слегка дрожал. — Добро пожаловать на презентацию… э-э… новых продуктов…

Он запнулся, заглянул в бумажку, которую держал в руке, и бумажка неожиданно загорелась. Зал ахнул. Рон вытаращился на горящий листок.

— Зачем ты это сделал, Фред?!

Из толпы донеслось невинное:

— Докажи!

Зал засмеялся. Гарри фыркнул, переглядываясь с Гермионой, что прятала улыбку за рукавом куртки. Рон откашлялся и продолжил. Подсказка сгорела и пришлось полагаться лишь на свою память.

— Ладно. Короче. Мы с братьями… — он покосился в угол, где стояли близнецы, и поправился: — Вернее, они, разработали несколько новых продуктов. Очень… э-э… инновационных. Некоторые из них я сегодня продемонстрирую. И, надеюсь, выживу… — добавил он шёпотом, но зал услышал и снова прошли тихие смешки.

Презентация шла своим чередом. Рон демонстрировал конфеты, которые меняли вкус в зависимости от настроения едока.Показывал леденцы, которые заставляли парить в воздухе, и сам едва не врезался в люстру. Тестировал жевательные резинки, от которых шёл дым из ушей, и дыма было так много, что пришлось открывать окна. Он был нелепым, но искренним, старался изо всех сил, и это подкупало.

Гарри стоял, прислонившись к полке, и улыбался.

— А у него неплохо получается, — сказал он негромко.

— Да, — ответила Гермиона, не отводя взгляда от сцены. — Он нравится публике.

Она поймала себя на мысли, что гордится им. Рон Уизли, который всегда был в тени старших братьев, который вечно сомневался в себе, стоял сейчас перед толпой и заставлял их смеяться.

«Он вырос», — подумала Гермиона.

После очередного взрыва (на этот раз запланированного) Рон спрыгнул со сцены, отряхивая мантию, под заслуженные аплодисменты и подошёл к ней. Близнецы приглашали к прилавку купить показанные им новинки, и многие желающие тут же собрались в очередь.

— Гермиона, пойдём, — сказал Рон, беря её за руку. — Ты должна кое-что увидеть.

— Что? — спросила она, но он уже тянул её через толпу, в дальний угол магазина, за стеллажи с товарами.

— Секретная новинка, — прошептал он заговорщически. — Ещё не готова для публики. Близнецы меня убьют, если я покажу, но… — он подмигнул, — они и так меня убьют за сегодняшнее.

Она улыбнулась и позволила увести себя.

Угол оказался маленькой подсобкой, заваленной коробками и экспериментальными образцами. На столе стояло что-то накрытое тканью.

— Закрой глаза, — сказал Рон.

— Рон…

— Просто закрой!

Она закрыла. Он что-то сделал — ткань слетела, что-то зажужжало, засветилось.

— Открывай.

На столе стояла небольшая стеклянная сфера. Внутри неё кружились золотые искры, складываясь в разные фигуры — то в метлу, то в сову, то в буквы «У» и «Г».

— Что это? — спросила она, наклоняясь ближе.

— «Вспоминатель», — сказал Рон с лёгкой гордостью. — Достаёшь воспоминание, кладёшь сюда, и оно проигрывается… ну, не как в Омуте памяти. А как маленькое кино для одного человека. Ну знаешь, чтобы помнить любимые моменты… всякие там…

Он запнулся.

— Близнецы говорят, это будет хитом. Люди смогут хранить самые важные моменты… ну, знаешь. Первый поцелуй. Рождение ребёнка. Что-то такое.

Гермиона смотрела на кружащиеся искры.

— Красиво, — сказала она тихо.

— Ага, этот возьми себе, я договорюсь с братьями, — Рон вдруг стал серьёзным. Он смотрел на девушку долгим задумчивым взглядом.

— М? — она подняла глаза. — Что-то не так?

— Нет, — он покачал головой, помолчал. Потом добавил: — Всё так. Просто…

Он смотрел на неё, и в этом взгляде ощущалась грусть. И что-то еще, будто он заставляет себя сделать то, чего точно не хочет.

— Ты сегодня… да и не только сегодня, последнее время какая-то другая, — сказал он наконец.

— Просто волновалась за тебя, — ответила она автоматически.

Рон усмехнулся с грустным пониманием.

— Нет. Это не из-за меня. Это точно не из-за меня, Гермиона… — он замолчал, взгляд стал совсем серьезным, как никогда. — Я видел на балу, как вы с Сириусом выходили с террасы.

Гермиона замерла. Внутри всё напряглось. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, и надеялась, что в полумраке подсобки этого не видно.

— Мы просто разговаривали, — сказала она. Голос прозвучал ровно, спокойно, даже слишком, и она поняла, что сердце бьется быстрее. Но ведь причин для беспокойства нет, тогда почему она…

— Я знаю, — кивнул Рон. — Но ты шла с ним под руку. У тебя аж глаза сияли. Я видел тебя такой… лишь несколько раз. Ну, ты обычно так радовалась экзаменам… или когда сложное зелье получилось с первого раза — я помню, я всегда наблюдал за тобой…

Он сделал паузу. Она не дышала.

— Рон, что ты… — негромко начала она, но он перебил её, не дав даже задать вопрос.

— Понимаешь, я никогда не видел, чтобы ты так легко держалась под руку с кем-то еще. Даже с Гарри. А про меня я совсем молчу… Думал, если приглашу тебя потанцевать то что-то наладиться, но… твоя реакция мне многое прояснила.

Тишина повисла между ними — тяжёлая, полная невысказанного. Гермиона не знала, что сказать. Она вспомнила тот вечер на террасе — как Сириус смотрел на звёзды, как рассказывал про Джеймса и Лили, как его голос становился тише, когда он говорил о прошлом. И как она взяла его под руку, возвращаясь в зал — просто, не задумываясь. Это ощущалось так правильно, так естественно. Она даже не задумалась…

С Роном она никогда так не делала. Потому что с Роном всё было сложнее. Слова, которые нужно подбирать, чтобы он точно её понял, а не говорил, что она умничает. Жесты, которые нужно контролировать, чтобы не быть двузначной. Ожидания, которые она не могла оправдать, хотя знала о них, всегда знала.

А с Сириусом… с Сириусом было не так.

Рон, видимо, прочитал всё это на её лице.

— Я не лезу, — сказал он уже мягче. — И не спрашиваю, что это значит. Просто… ты заслуживаешь того, с кем тебе будет хорошо. Даже если этот кто-то… ну, не я. И даже если ты сама ещё не решила, что к чему… — Он улыбнулся ей, как раньше, без обиды, без злости. Но его взгляд был другим, как будто что-то в нём угасло. — Я думаю, на твой переезд в Нору тоже уже не стоит надеяться, надо как-то объяснить теперь маме…

И развернулся, чтобы уйти.

— Рон, — окликнула она, схватив его за руку. Его ладонь — горячая, шершавая, с сильными пальцами на мгновение отпрянула, будто обожглась. Будто это было что-то неправильное. И Гермиона замерла, в этот момент осознавая, что он сейчас далеко как никогда раньше. Так далеко, как она всегда пыталась быть от него сама…

Он обернулся. Она хотела сказать что-то — извиниться? Объяснить? Попросить его не думать плохо? Но слова не шли в голову.

— Всё хорошо, — сказал он за неё. — Правда. Гарри, наверное, тебя уже ищет…

Он вышел из подсобки, и через секунду из зала донёсся его голос, но другой — полный привычного задорного веселья. И только сейчас Гермиона впервые подумала о том, сколько всего настоящего он прятал за этой интонацией всё это время, чтобы быть… просто Роном. Роном, к которому они привыкли. Храбрым, преданным и всегда готовым просто быть рядом другом.

— А теперь, леди и джентльмены, самое интересное! Сладкая вата, которая кусается!

Зал взорвался визгом. Гермиона осталась одна в тишине подсобки. Она смотрела на золотые искры в стеклянной сфере, и слова Рона застревали в голове, как заклинания, которые невозможно забыть.

«Ты шла с ним под руку».

«Глаза блестели».

«С ним тебе легче, чем со мной».

Она закрыла лицо ладонями.

Что со мной происходит?

Она вспомнила Сириуса. Как он украсил её комнату. Как молча наливал ей кофе по утрам. Как смотрел на балу — там, в толпе, издалека. Если бы Сириус пригласил её тогда… если бы он протянул ей руку в зале — отказала бы она ему также, как Рону?..

Гермиона не знала. Или пыталась себя убедить в том, что не знает ответа на этот вопрос. Потому что даже представив это у себя в голове, этот взгляд серых глаз, эту мантию, что так им подходила, эту протянутую руку — как мысли несли её дальше.

Она глубоко вздохнула, поправила одежду, хотя она была безупречна, как всегда, провела рукой по волосам — и вышла из подсобки, забрав стеклянный шарик Вспоминателя с собой.

В зале было шумно, весело, пахло сладостями и магией. Рон показывал что-то на сцене, все смеялись. Гарри стоял у сцены, и когда увидел её, помахал рукой. Она знала, что нужно улыбнуться, подойти — но замерла не в силах натянуть улыбку. В голове всё ещё звучал голос Рона.

«Ты заслуживаешь того, с кем тебе легко».

Она посмотрела в сторону выхода.

Сириуса здесь не было. Он остался дома или ушёл куда-то — они не видели его утром, он не спускался пить кофе и завтракать, как всегда. Гермиона вдруг остро, почти болезненно захотела, чтобы он был здесь… рядом. Чтобы можно было не притворяться, не делать вид, что она рада, чтобы не беспокоить Гарри — и чувствовать, что её понимают. Чтобы ей сейчас не нужно было изо всех сил держать себя в руках, чтобы не расплакаться.

Она не знала, что с этим делать. Не было сил здесь оставаться, смотреть Рону в глаза. Быстрым шагом Гермиона направилась к выходу.

Серые тучи заволокли небо, предвещая дождь. Это к лучшему, ей сейчас не хотелось солнца, не хотелось этих ярких лучей, в которых бы отчётливо была видна её ложь. Её притворство — это вечное желание быть всегда идеальной, не показывать, что ей плохо, что она расстроена. Но сколько еще она будет играть эту роль?

Она вылетела на улицу, даже не заметив, как оказалась за дверью. Холодный воздух ударил в лицо, и это было почти облегчением — хоть что-то, что отвлечёт от мыслей, которые роились в голове, как взбесившиеся нюхлеры.

Гермиона отошла к стене, прислонилась спиной к холодному камню и закрыла глаза. Грудь сдавило. Она пыталась дышать ровно, но дыхание срывалось.

«Ты заслуживаешь того, с кем тебе легко».

— Гермиона!

Голос Гарри. Близко. Слишком близко.

Она открыла глаза и увидела, как он выбегает из дверей магазина, оглядывается по сторонам, находит её взглядом и бросается к ней.

— Что случилось? — он подбежал, тяжело дыша — то ли от быстрого бега, то ли от тревоги. — Ты вышла так резко, я подумал…

Он запнулся, потому что в этот момент посмотрел ей в глаза, в них стояли слёзы.

— Гермиона… — его голос стал тише, мягче. — Что произошло?

Она видела его лицо — растерянное, встревоженное, с этими вечно криво сидящими очками и зелёными глазами, в которых отражалась забота. И от этого стало только хуже.

Потому что он смотрел на неё так, будто она была самым важным человеком в его жизни. А она сейчас стояла здесь и думала вовсе не о нём.

«Ты ненавидишь себя за это, Гермиона?» — язвительная мысль пронеслась в голове.

— Ничего, — выдавила она. Голос прозвучал хрипло, и она прочистила горло. — Всё в порядке. Просто…

Она отвела взгляд. Не могла смотреть в его глаза. Там было слишком много всего — и она боялась, что если посмотрит дольше секунды, то не выдержит и расскажет всё.

А рассказать правду значило…

Что? Признаться, что Рон только что сделал то, на что у неё не хватало сил столько лет? Или что он заметил то, что оказывается очевидно для всех, кроме неё самой? Что она чувствует что-то к крёстному Гарри?..

Нет. Не сейчас. О чём она вообще думает — рассказать такое Гарри?!

Она заставила себя улыбнуться — той улыбкой, которую отрепетировала за годы, когда нужно было делать вид, что всё хорошо, но внутри всё рушилось.

— Там было слишком много людей, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень душно. Я просто… вышла подышать.

Гарри смотрел на неё. Он не верил — она видела это по тому, как напряглись его плечи, как он слегка наклонил голову, будто пытался заглянуть ей в душу.

— Гермиона, — сказал он тихо. — Ты плакала.

— Нет, — слишком быстро ответила она. — Просто… глаза защипало. От дыма. Там же была эта жевательная резинка…

— Не ври мне.

Он сказал это без злости, спокойно, почти устало, будто привык слышать её отговорки каждый день. И от этого спокойствия у неё внутри всё перевернулось. Она хотела рассказать. Открыть рот и вывалить всё — про Рона, про Сириуса, про террасу, про этот дурацкий взгляд, который она не может выкинуть из головы, про то, как ей стыдно, что она думает о нём, когда Гарри… Гарри, который смотрит на неё так, будто она для него — целый мир, стоит сейчас здесь, готовый всегда оказаться рядом.

Она не могла.

«Посмотри на него. Ему хуже, чем тебе. У него никого нет. Только ты, Рон, Джинни и Сириус. А ты… ты собираешься вывалить на него свою драму? Скажешь, что его крёстный… что ты…»

«Когда люди светятся одним цветом — значит, они друг друга нашли. Даже если сами ещё не знают», — слова Луны всплыли из памяти, подливая масла в пламя из чувств, горящих у неё внутри.

Нет. Она ни в чём не признается никому — ни Гарри, ни даже самой себе. Она просто не имеет права.

— Правда, всё хорошо, — сказала она уже твёрже. — Просто устала. И…

Она достала из кармана стеклянную сферу — «Вспоминатель» — и повертела в пальцах. Золотые искры внутри закружились быстрее, будто почувствовав её настроение.

— Рон подарил мне это. Это… новая разработка. «Вспоминатель». Можно проигрывать воспоминания, как маленькое кино.

Гарри перевёл взгляд на сферу. На секунду его лицо смягчилось.

— Красивая вещь, — сказал он. Но тут же снова посмотрел на неё. — Ты не ответила на мой вопрос.

— Гарри, всё в порядке, — Гермиона спрятала сферу обратно. — В магазине много людей, было душно. Я вышла подышать, голова разболелась…

Она встретила его взгляд — такой прямой и честный, что она готова была расплакаться, ненавидя себя за то, что её собственный сейчас был полон лжи.

Гарри молчал несколько секунд. Потом кивнул — медленно, будто принимая что-то, с чем не согласен, но спорить не будет.

— Хочешь пойти домой? — спросил он просто.

Она моргнула.

— Если тебе плохо, мы пойдём домой. Я скажу всем, что ты устала, они поймут.

— Но презентация…

— Ничего страшного, — он сказал это так, будто презентация, магазин, шумная толпа — всё это не имело никакого значения. Будто имела значение только она.

Гермиона почувствовала, как к горлу подступает ком.

«Почему ты такой хороший? Такой добрый, понимающий со мной. Почему ты заставляешь меня чувствовать себя ещё хуже?..»

— Да, — сказала она тихо. — Наверное… наверное, так будет лучше.

Гарри кивнул. Не стал задавать больше вопросов. Развернулся и быстро пошёл обратно в магазин — попрощаться, объяснить, что-то придумать.

Она осталась одна. Прислонилась спиной к холодной стене, закрыла глаза и медленно выдохнула.

«Ты лгунья», — сказала она себе. — «Ты смотришь ему в глаза и врёшь. Потому что боишься. Потому что не хочешь делать ему больно. Потому что… если он узнает правду, то посмотрит на тебя иначе. И ты не вынесешь этого взгляда».

Она знала, что делает: отстраняется, прячет истинные чувства за маской «всё хорошо». Снова.

Сколько можно? Почему ты просто не скажешь, что устала, что за последний год произошло больше, чем ты способна вынести, что всё это тебя выпило до капли…

Но она не знала, как по-другому.

Гарри появился через несколько минут. Коротко кивнул:

— Всё в порядке. Рон сказал передать, чтобы ты отдыхала. И что он заглянет завтра.

По пути никто не говорил ни слова. Гарри шёл впереди — чуть быстрее обычного, будто торопился увести её отсюда, защитить от чего-то, что он не мог понять. А она шла за ним и думала о том, что заслуживает его заботу не больше, чем Рон — её холод.

Дом встретил их тишиной. Сириуса всё еще не было. Гермиона поднялась к себе, не глядя на Гарри. Остановилась у двери, обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Что забрал меня оттуда.

Гарри стоял в коридоре, положив руки в карманы. В его глазах всё ещё была тревога.

— Ты бы сделала то же самое для меня.

Она кивнула и скрылась за дверью, словно могла спрятать за ней всё, что скрывала от друга, чьи глаза видели больше, чем он сам того хотел.

Гермиона села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену.

На подоконнике стояла шкатулка из карельской берёзы. Рядом с ней мягко сиял Вспоминатель.

Она смотрела на эти вещи долгим, тяжёлым взглядом.

«Что они значат, эти подарки? Просто так? Из вежливости? Или…»

От Рона этот жесть был, как прощание, и этот маленький шарик, способный показывать любое её воспоминание ощущался очень символически. Будет ли она вспоминать о нём — может, он хотел сказать именно это? А что, собственно, вспоминать?..

Те моменты, когда она делала вместо него домашнее, а он дремал над учебником. Или то грубое почти-приглашение на святочный бал, когда он позвал её в последний момент? Или то как она с облегчением выдохнула, когда у него внезапно начались отношения с Лавандой. Нет, это точно не то, что хотелось бы вспоминать. Этот путь из отказов, холодности и попыток игнорировать очевидное напоминал битое стекло, по которому она шагала все эти годы.

Так почему же сейчас, когда он сам всё наконец-то закончил, ей не стало легче?

* * *

Дождь начался ближе к полуночи.

Сначала редкие капли забарабанили по подоконнику, потом — сильнее, и вот уже потоки воды заливали стёкла, а ветер завывал в трубах, как голодный зверь. Конец мая никогда ещё не был таким холодным.

Гермиона лежала в темноте, глядя на потолок. Спать не хотелось. Вернее, она боялась уснуть — боялась, что увидит во сне то, о чём запрещала себе думать наяву.

Часы внизу пробили час ночи. Потом два.

Она уже начала думать, что Сириус не вернётся сегодня, когда услышала тихий звук входной двери.

Она замерла. Шаги в прихожей — мягкие, почти беззвучные. Она должна была остаться в кровати. Должна была сделать вид, что спит. Не спускаться, не говорить с ним, не смотреть в его глаза, потому что если она посмотрит сейчас…

Но тело не слушалось. Она встала. Накинула халат — тонкий, единственный, который у неё был в чемодане, и вышла в коридор.

* * *

В гостиной было темно. Камин погас ещё днём, и никто не зажигал его заново.

Сириус стоял на коленях перед камином — на полу, в темноте, мокрый с головы до ног. Его рубашка промокла насквозь и прилипла к телу, волосы слиплись от дождя, вода стекала с них, образовывая на полу лужу. Он не зажигал свет, не звал Кикимера — просто выкладывал поленья в очаг, медленно, будто в этом был смысл, будто это было единственное, что сейчас важно.

Гермиона замерла в дверях. Он не слышал её — или делал вид, что не слышит.

Поленья легли ровно. Сириус щёлкнул пальцами, и огонь вспыхнул — сначала слабо, потом разгорелся сильнее, и тёплый свет залил комнату, выхватывая из темноты его силуэт.

Он не обернулся. Просто сидел на полу перед огнём, подставив ладони теплу, и смотрел на танцующее пламя. Пар поднимался от его мокрой одежды — влага испарялась, наполняя комнату запахом дождя озона и мокрой собачьей шерсти.

Он снял рубашку — небрежно, одним движением — и отбросил в сторону. Остался в одной футболке, которая тоже была мокрой, но теперь, в тепле, это уже не имело значения. Взъерошил волосы — тщетно, они не слушались, падали на лоб, и он убирал их нетерпеливым жестом.

— Греюсь у огня, как старый лохматый пёс, — пробормотал он себе под нос. Голос был хриплым, усталым, с ноткой горькой иронии. — Как глупо со стороны такой собаки, как я, даже в своих мыслях представлять кого-то вроде…

Он не закончил. Вдохнул — глубоко, прерывисто и замер.

Потому что вдруг ощутил тот самый лёгкий едва уловимый аромат, что заполнил этот дом, — нежный, с нотками цветов и чего-то ещё, с оттенком мяты. В человеческом облике он почти не чувствовал его. Но собачье чутьё, которое еще не пропало полностью ощущало всё слишком остро.

Он вдыхал этот запах с ощутимым, почти болезненным наслаждением и ненавидел себя за это. Резко повернулся к поленьям, схватил кочергу, начал поправлять дрова — слишком нетерпеливо, слишком нервно, разбрасывая искры на пол.

— Сириус… — её тихий голос заставил его встрепенуться.

Она стояла в дверях, босая, в лёгком халате, с распущенными волосами, которые не убрала перед сном. Её освещал огонь из камина, и в этом полусвете она казалась старше.

Он замер с кочергой в руке.

— Гермиона, — его голос сел. Он прочистил горло, поставил кочергу на место. — Ты чего не спишь?

— Не спится, — она сделала шаг в комнату, остановилась у кресла, провела пальцами по его спинке. — День был… насыщенный.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Насыщенный — это мягко сказано.

Она смотрела на него: мокрые волосы, футболка, прилипшая к плечам, отсветы пламени на его лице, которое она знала уже так хорошо — и всё равно не умела читать. Тени под глазами, глубже, чем вчера. Он опять не спал?

— Где ты был? — спросила она тихо.

Он пожал плечами — не хотел отвечать. Просто подвинулся чуть в сторону, освобождая место у огня.

— Садись, а то простудишься — пол холодный.

Она села рядом — на пол, рядом с ним, поджав ноги под себя. Между ними было меньше фута. Огонь трещал, бросая тени на стены, и в этой тишине каждый звук казался слишком громким.

— Дождь, — сказал он, глядя в пламя, просто, чтобы не молчать. — Вышел прогуляться и промок до нитки. Думал, никто не будет ждать, никому не помешаю…

Она не ответила. Он повернул голову, посмотрел на неё — и задержал взгляд дольше, чем следовало. Она чувствовала тепло его плеча рядом, почти касающегося её. Запах дождя, дров, собаки и чего-то ещё — мужского, глубокого, от которого у неё перехватывало дыхание.

— Тебе тоже не спиться? — спросила она его.

— День был… насыщенный, — повторил он её слова, и в его голосе появилась тень улыбки. — Явно не новинки близнецов тебя так тревожат, Гермиона. Что произошло?

Она поджала губы.

— Это так очевидно?

— Это видно по взгляду, — он смотрел на неё в упор, и в его серых глазах, подсвеченных огнём, она увидела то, что видела в них всегда — тихое понимание. Он никогда не давил — просто будто видел её насквозь.

Она отвела взгляд первой.

— Рон дал мне сегодня понять, что он… не будет больше пытаться, — слова давались с трудом, но она хотела озвучить то, что сидело внутри, словно понимала — сейчас она может это сделать. — Что он меня отпускает… — она теребила пальцами завязку халата, глядя в огонь.

— Да-а, а он смелый парень, — наконец сказал Сириус, после паузы, шумно выдыхая. Это явно его удивило. — Ты из-за этого расстроилась?

— И да и нет… нет, не совсем, он сказал не только это, — рука девушки сжала завязку. — Но это безумие! Хотя, можно ли считать безумием то, что заметили так много людей одновременно? — ей хотелось спрятать лицо, спрятаться самой. Щеки пылали, и она была рада, что Сириус решит, будто это из-за жара огня.

— Смотря о чём идёт речь. Я слышал, что бывают коллективные галлюцинации, — он надеялся, что шутка разрядит обстановку, потому что из-за её слов он вдруг начал нервничать.

— Может быть… — она опустила глаза. Сириус наблюдал за тем, как трепещут её ресницы, как она будто собирается с силами, чтобы что-то сказать. И умолял, чтобы она молчала. — Наверное, было бы лучше, чтобы это действительно были галлюцинации…

Из-под халата показались босые ноги, которые она выставила поближе к огню: тонкие худые щиколотки, маленькие пальцы.

«Ещё совсем детские» — подумал Сириус, не в силах отвести от них взгляд. В голову лезли всё новые и новые мысли, одна безумнее другой. Он ощущал болезненное желание протянуть к ней руку, коснуться, понять — какая она, словно через это прикосновение он мог бы считать всю её суть, словно оно сказало бы ему о ней больше, чем все её слова.

«И если кто-то забывает, что тебе нет восемнадцати, я напомню» — слова Молли Уизли возникли в его памяти вовремя, чтобы подавить это желание. Сириус отодвинулся. Совсем чуть-чуть, но она почувствовала это, и перевела на него взгляд.

— Сириус… — начала она.

— Гарри, — перебил он, и это имя прозвучало как пощёчина. — Он… смотрит на тебя по-особенному. Я не знаю, говорил ли он тебе что-то, но… если тебе нужен кто-то, кто будет рядом, кто поддержит — знай… он готов. Для него ты не просто подруга.

Гермиона замерла.

Она поняла. Он говорил о Гарри, отстраняясь всё дальше и дальше, хотя они сидели не так далеко, но невидимая стена между ними росла с каждым его словом. Он говорил о Гарри, чтобы не говорить о себе, как будто это было решением, как будто он не имел права даже думать о том, чтобы быть для неё чем-то большим — эта мысль, неправильная, странная и глупая, что возникла так легко, так естественно принесла ей облегчение. Значит, он никогда не думал о ней в таком ключе. Значит, это она единственная, кто представляет его… о, Мерлин! Да как Рону и Луне, будь они неладны, в голову вообще пришло подобное!

Что если Сириус никогда — а она уверена в его честности и порядочности — никогда и не помышлял ни о чём подобном и единственное, чего он хотел это открыть ей, Гермионе, глаза на истинные чувства Гарри? А к ней он относиться только как к близкой подруге крестника и это… нормально, естественно, так как должно быть.

С каждой секундой она верила этим мыслям всё сильнее. Но по какой-то причине от этого не становилось легче. Наоборот — только всё сжималось внутри сильнее, и хотелось сломаться. Хотелось — и она ненавидела себя за это — чтобы это было ложью…

Она смотрела на Сириуса — на его сжатые губы, на напряжённые плечи, на руки, которые он спрятал в карманы штанов. Она должна была сказать что-то, объяснить, сделать это сейчас, чтобы не начинать такую же историю, как была с Роном столько лет и которую у неё не было сил закончить. Но как бы это выглядело со стороны? Она обязана ему слишком многим, даже сейчас она живёт здесь по его приглашению. Сказать его крёстному, который любит его как сына, что у неё никогда не было таких чувств к Гарри?

— Я знаю, — сказала она наконец, спокойно, почти буднично, как говорят о чём-то очевидном.

Сириус не повернулся. Продолжал смотреть в огонь, но она видела, как дрогнул мускул на его скуле — раз, другой. Он ждал. Ждал, что она скажет дальше, и боялся этих слов одновременно.

— Я знаю, что Гарри… — она запнулась, подбирая слова. Не любит. Слишком громко. Слишком обязывающе. — Что он смотрит на меня по-особенному. Я не слепая, Сириус.

Огонь треснул, выбросив сноп искр. Одна упала на каменную плиту перед камином и погасла.

— Но?.. — он произнёс это едва слышно, и в этом коротком слове было столько всего — надежда, страх, что она скажет что-то, что разрушит его хрупкое равновесие, и отчаянное желание это всё-таки услышать.

Она покачала головой, медленно, глядя на свои руки.

— Никаких «но». Просто… — она подняла глаза, встретилась с его профилем, что был высечен, словно из камня. — Я не могу обещать того, чего сама ещё не понимаю…

Он выдохнул. Шумно, прерывисто — словно держал этот воздух в лёгких с того самого момента, как произнёс имя Гарри.

— Ты не обязана ничего обещать, — сказал он быстро. Слишком быстро. — Я просто… я хочу, чтобы ты знала. Он остолоп еще тот, вряд ли скажет тебе сам…

— Я знаю, — тихо сказала она.

Сириус медленно кивнул. Плечи его — она заметила — опустились, будто с них сняли невидимый груз, но лицо осталось напряжённым. Он смотрел в огонь, и отблески пламени плясали в его серых глазах, делая их то почти чёрными, то прозрачными, как дым.

Тишина повисла между ними — уже не давящая, а какая-то… уставшая. Как будто они оба пробежали длинную дистанцию и теперь просто сидели на обочине, переводя дыхание.

Гермиона протянула руку к огню — не касаясь пламени, просто ближе к теплу. Её пальцы дрожали, и она надеялась, что он спишет это на холод.

Его взгляд скользнул по её руке, задержался на мгновение и тут же вернулся к огню. Слишком быстро. Слишком нарочито.

Где-то наверху скрипнула половица. Дом жил своей жизнью — старая магия дышала в стенах, Кикимер, возможно, ворочался в своём чулане. Но здесь, у камина, время словно остановилось, сжалось до маленького островка света посреди тёмной гостиной.

— Мне жаль, — вдруг сказал он.

Она нахмурилась.

— О чём ты?

Он провёл ладонью по лицу — усталый жест, от которого морщины вокруг глаз стали заметнее.

— Обо всём, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — О том, что тебе приходится это слышать. О том, что Рон… сделал то, что сделал. О том, что я сижу здесь и говорю тебе о Гарри, когда у тебя, наверное, голова идёт кругом от всего сразу.

Она покачала головой.

— Ты не должен извиняться за то, что говоришь правду.

— Правду? — он повернулся к ней, и в его взгляде мелькнуло что-то острое, почти болезненное. — Какую правду, Гермиона? Ту, что Гарри влюблён в тебя? Или ту, что я…

Он осёкся. Сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Отвёл взгляд.

— Или ту, что ты хочешь, чтобы он был счастлив? — закончила она за него с осторожностью, с какой ступают по тонкому льду. Он не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов.

Гермиона смотрела на его профиль — резкий, подсвеченный огнём. На седые нити в тёмных волосах. На шрам, уходящий под воротник футболки — она никогда не спрашивала, откуда он.

Она подумала о Луне. О её словах про цвета. О том, как она сама — Гермиона Грейнджер, которая всегда всё знала, всегда находила логическое объяснение всему, — сейчас сидела на полу перед камином и не могла объяснить себе, почему ей так важно, чтобы этот человек не отодвигался.

— Рон сегодня дал мне Вспоминатель — новая разработка близнецов. Можно проигрывать воспоминания, как маленькое кино, — сказала она, глядя в огонь.

Сириус молчал.

— И я подумала… что даже не знаю, какое воспоминание хочу помнить, — она провела пальцем по краю каминной плиты, стирая невидимую пыль. — А ты?

Он замер. Она чувствовала это кожей — как всё его тело напряглось, словно перед прыжком. Или перед побегом.

— У меня не так уж много хороших воспоминаний… — он задумался. — Гермиона… — его голос прозвучал хрипло, надломленно. Она повернулась к нему. Встретилась с его взглядом — серым, глубоким, полным того, что он не мог сказать вслух. — Ты замёрзла, — сказал он другим тоном — почти бытовым. — Иди спать. Завтра будет новый день.

Он выдохнул. Медленно, словно выпуская воздух из лёгких после долгого погружения. Отвёл взгляд, снова посмотрел в огонь.

Ей вдруг стало холодно, так холодно, будто она не сидела близко к огню, будто её погрузили в ледяную воду. Она посмотрела на его руки. Он сжимал колени так, что побелели костяшки. Если бы он просто подталкивал ее к Гарри, он бы расслабился, откинулся назад, улыбнулся своей волчьей улыбкой. Но он сидел как натянутая струна, и она слышала его дыхание — слишком частое для человека, которому все равно.

Она поднялась. Ноги затекли от сидения на холодном полу, и она покачнулась — совсем чуть-чуть. Его рука дёрнулась в её сторону — инстинктивно, непроизвольно — и тут же замерла, не коснувшись. Зависла в воздухе между ними.

Она сделала вид, что не заметила.

— Спокойной ночи, Сириус.

— Спокойной ночи, Гермиона.

Она пошла к двери. У самого порога остановилась, не оборачиваясь.

— Тот вечер на террасе, — сказала она тихо. — Я бы хотела вспоминать его.

И вышла, прежде чем он успел ответить.

В коридоре было темно и холодно. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и медленно выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле.

«Что я делаю?»

Она не знала. Но впервые за долгое время ей не хотелось искать ответ в книгах. Чувство, что сейчас захлестнуло её с головой ощущалось таким неправильным, но от этого не менее желанным, даже если оно вело её по самому краю дозволенного. Вспотевшими руками она почти цеплялась в лестницу, чтобы подняться к себе, и только за дверью смогла перевести дыхание, что срывалось так, словно она пробежала марафон.

В гостиной Сириус остался один. Он сидел перед камином, смотрел на догорающие поленья и крутил в пальцах невидимую нить — слова, которые она оставила, уходя.

«Я бы хотела вспоминать его».

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина — Гермиона на террасе, с распущенными волосами, в синем платье, смеющаяся над его дурацкой историей. Как она смотрела на звёзды. Как её пальцы лежали на сгибе его локтя.

Он резко выдохнул, открыл глаза и потянулся за кочергой. Разворошил угли — слишком сильно, слишком резво, разбрасывая искры.

«Ты обещал», — прошелестело в голове голосом Лили.

— Я знаю, — сказал он вслух, в пустоту тёмной гостиной. — Я помню.

Но даже это знание не могло заглушить жар, разливающийся где-то под рёбрами — жар, что был способен сжечь его изнутри от мысли, что где-то там, в своей комнате, Гермиона Грейнджер хранит воспоминание о нём как о чём-то… хорошем. Как о чём-то, что стоит помнить. А он отмахивается от неё, прикрываясь крёстником.

Кочерга выпала из пальцев, жалобно звякнула о каменную плиту. Он не поднял её. Просто сидел и смотрел, как она лежит у его ног — бесполезная, холодная.

Внутри что-то натягивалось, как струна, как жила, готовая лопнуть.

Он провёл ладонями по лицу. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулаки, прижал к глазам, надавил — сильно, до цветных пятен под веками.

Не помогало.

Она стояла перед ним — не наяву, а где-то под черепной коробкой, в том месте, куда он запирал всё, о чём запрещал себе думать. Распущенные волосы. Лёгкий халат. Босые ноги на холодном полу. И голос — тихий шепот: «Я бы хотела вспоминать его».

Не Гарри. Не Рона. Не бал, не победу в войне, не что-то великое и важное, достойное страниц «Истории магии».

Его. Вечер с ним. Разговор о какой-то ерунде. Он засмеялся — коротко, хрипло, без тени веселья. Смех перешёл в выдох, выдох — в стон, который он заглушил, зажав рот ладонью.

«Ты обещал».

— Да слышу я! — рявкнул он в пустоту.

Голос ударился о стены, вернулся эхом. Где-то наверху скрипнула половица — дом вздрогнул вместе с ним.

Он вскочил на ноги. Заходил по гостиной — от камина к окну, от окна к двери, от двери обратно. Босиком по холодному полу. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Как пёс на цепи…

Остановился у подножия лестницы. Посмотрел наверх.

Там, за поворотом коридора, была её дверь. Он знал, что она не спит. Знал, что она, возможно, стоит сейчас по ту сторону — прижавшись лбом к дереву, пытаясь отдышаться после того, что сказала ему. После того, как бросила эти слова и сбежала, даже не дав ему шанса ответить.

А что бы он ответил?

«Я тоже»?

«Не смей так говорить, ты губишь всё, ради чего я держу себя в руках»?

«Гермиона, мне тридцать шесть, я провёл двенадцать лет в аду, я не имею права даже смотреть на тебя так, как смотрю, не то что…»

Он сжал перила. Дерево скрипнуло под пальцами.

В груди жгло не так, как от дементоров — те высасывали всё, оставляя только холод и отчаяние. Это жгло иначе. Как огневиски, пролитое на открытую рану, как первое прикосновение солнца после Азкабана — слишком ярко, слишком горячо, почти невыносимо.

Он хотел подняться. Представил это — как делает шаг. Другой. Как подходит к её двери. Как поднимает руку, касается костяшками дерева. Как она открывает — в том же лёгком халате, с распущенными волосами, с глазами, в которых застыл вопрос, на который он не имеет права отвечать.

Он представил, как входит. Как берёт её лицо в ладони — эти дурацкие ладони, которые помнили только холод решёток и ожоги боевых заклинаний. Как она замирает, но не отстраняется. Как её дыхание становится чаще, а ресницы дрожат — он видел это сегодня, когда сидел слишком близко. Как он наклоняется и…

— Нет.

Он произнёс это вслух — тихо, твёрдо, словно выносит сам себе приговор.

Отпустил перила. Отступил на шаг. Потом ещё на один. Развернулся и пошёл обратно в гостиную. Он понимал — если сделает хоть шаг в сторону этой лестницы, он уже не остановится — на это права у него не было.

Он опустился на колени перед камином. Огонь почти погас, только угли тлели алым. Стоять было тяжело, ноги не держали…

«Она сказала это не тебе», — попытался он убедить себя. — «Она сказала это в пустоту, не ожидая ответа. Она просто… Она не понимает, что говорит».

Но он знал Гермиону Грейнджер. Она никогда не говорила того, чего не обдумала. Каждое её слово было взвешенным на каких-то невидимых весах, доступных только ей одной. И она выбрала сказать именно это:

«Я бы хотела вспоминать его».

Сириус упёрся лбом в холодный камень каминной полки. Закрыл глаза.

Перед внутренним взором снова всплыла она — здесь, сегодня. Как она сидела рядом, поджав ноги, в этом тонком халате, который ничего не скрывал. Как её пальцы теребили завязку, как она смотрела на него — не в огонь, а на него, Сириуса Блэка, сломанного, старого, ни на что не годного, кроме как бегать по набережной в собачьей шкуре и выть от одиночества.

И она хотела помнить это…

Несмотря ни на что.

Он зажмурился сильнее. До боли в веках. До цветных пятен.

«Лили, прости меня», — подумал он. — «Прости, я не могу… я не могу перестать о ней думать. Я пытался. Мерлин свидетель, я пытался».

Где-то глубоко внутри, под слоями вины, страха, самобичевания и многолетней привычки ненавидеть себя, что-то треснуло. Не сломалось — пока нет, но пошло трещиной сквозь которую пробивался свет — тёплый, золотистый, пахнущий мятой и лёгким цветочным ароматом.

Он открыл глаза, поднимая голову, вышел в коридор, чтобы вновь замереть перед лестницей. Нельзя подниматься, нельзя… если он пойдёт сейчас, это будет не её выбор. Он ворвётся в её жизнь так же, как ворвался в жизнь Гарри — поздно, неуклюже, с багажом, который тащил за собой, как каторжное ядро.

Она заслуживала не этого: не сломанного жизнью побитого пса с ночными кошмарами от Азкабана и кучей вредных привычек, что, впрочем, выглядит сейчас как меньшее из зол. Он должен разобраться с собой, с призраками, которые всё ещё шептали ему в уши по ночам, с обещанием, которое он дал мёртвым и которое теперь не давало ему жить.

Он выдохнул. Медленно, долго, выпуская из лёгких весь воздух вместе с чем-то ещё — может быть, с частицей той боли, что носил в себе годами. Он подошёл к окну. Дождь кончился — тучи расходились, и сквозь них пробивался первый, ещё робкий рассветный луч.

Сириус смотрел, как Лондон просыпается. Где-то там, наверху, спала — или не спала — девушка, которая хотела ему открыться. А он, Сириус Блэк, впервые за много лет допустил ту мысль, что он тоже имеет право помнить что-то, кроме Азкабана.

И впервые за долгое время эта мысль не вызвала у него желания трансгрессировать подальше от самого себя.