Седьмая (джен)

6.

Джинн властен над жизнью и смертью. Если оставишь жизнь и смерть джинну — погибнешь. Если джинн заметит, что ты отдал не всё — ты погибнешь.

Абу Хана-ри-танна, «Книга о джиннах»

Бабочки. Весь кабинет, с тяжёлым столом, заваленным свитками, массивными креслами для важных гостей и стульями для гостей попроще, с картой Острова на одной стене и Средиземья — на другой, заполонили бабочки. Огромные, с крыльями самых невообразимых расцветок, они то садились, то вновь поднимались в воздух, роняя с крыльев светящуюся пыльцу. Ар-Фаразон коснулся одной, и она тут же рассыпалась ворохом цветных искр.

— Как, говоришь, это называется? — небрежно вопросил король, разглядывая случайно севшую ему на рукав ярко-бирюзового цвета бабочку.

— Высшие эльфы называют это осанвэ-кармэ, «мыслетворение», — Майрон, тихо сидящий у стола, смотрелся как новый письмоводитель. — На адунаик можно перевести как фазат-канаран.

Чародей щёлкнул пальцами — и видение исчезло. Королю на миг даже стало жаль исчезнувшей хрупкой красоты.

— Стало быть, иллюзии — это передача видения непосредственно в разум? Занятно, — заметил король, пристально разглядывая пленника. — Тогда, на представлении, ты именно так и сделал? Но как ты передал одно и то же видение тысячам?

— Они все ждали чего-то подобного, — Майрон слегка пожал плечами. — Видите ли, творить иллюзии часто даже проще для нескольких человек или толпы. Разум заряжен общими ожиданиями и больше открыт для внушения. Но, строго говоря, не все видели одно и то же. Если сравнить — то детали видения расходятся. Это обычное дело: разум получает общие впечатления, а подробности дорисовывает сам.

— Занятно, — повторил король. Он пробежался пальцами по столешнице, как часто делал в минуты задумчивости. — Но у таких иллюзий есть ведь и практическая сторона? Можно ли ими запугивать врага на поле боя?

— Можно, но не всякого, — серьёзно ответил демон. — Если разум сосредоточен на своей цели, его нелегко сбить с пути. Однако проверить крепость намерения и воли возможно только опытным путём.

— Я понял. А как ещё можно использовать фазат-канаран?

— О, есть весьма обширная область применений. Можно работать более тонко: распознавать мотивы, выяснять глубинные желания, внушать мысли.

— А если человек заметит вторжение в свой разум?

— Тогда он может воспротивится, — Майрон чинно сложил руки на коленях. — И здесь уже начинается не магия, а обычная работа с желаниями и страхами. Вообще фазат-канаран нет смысла использовать, если нет цели привести человека к какой-то мысли. Лишь эльфы используют искусство иллюзий для развлечений.

Майрон поджал губы, как бы не одобряя подобное расточительство. Ар-Фаразон едва заметно усмехнулся: демон оседлал любимого конька, то есть начал подробно и, надо признаться, занудно рассуждать о тонкостях и природе явления. Словно старый университетский преподаватель, — невольно пришло на ум сравнение.

— То есть ты используешь мыслетворение для того, чтобы управлять? — уточнил государь.

— Да, — просто ответил демон.

Странное ощущение — как будто бы макушки коснулись пером. Ар-Фаразон вдруг отчётливо понял: кто-то смотрит в его разум. Так по тени в приоткрытой двери можно догадаться, что за ней кто-то есть. Схватить за руку, как вора?

Ар-Фаразон искоса глянул на Майрона — тот был совершенно невозмутим. Ладно же. Сделав вид, будто смахивает соринку с рукава, король применил своё знание мыслеречи.

Разум демона представлялся королю огромными чертогами с бесчисленными залами и коридорами. Тяжёлая дверь чертогов стояла чуть приоткрытой, из неё струился тусклый белый свет. Майрон не ожидал вторжения? Может, то было приглашение, может — ловушка. Ар-Фаразон осторожно, как ему казалось, приоткрыл дверь и вошёл.

Крылья, множество крыл. В едва освещённом как бы луной гулком зале носились, без всякого видимого порядка, тени. Будто бы спугнутая стая летучих мышей. Король потянулся к одной, поймал. «А он хорош. Лучше, чем я думал. Кровь Лутиэн». Ар-Фаразон усмехнулся — вот, значит, как Майрон думает об его вторжении.

Король сделал несколько шагов, огляделся: из зала вело бесчисленное множество дверей. Заглянув за одну, король увидел длинный тускло освещённый коридор, и опять-таки с дверями. Лабиринт какой-то. Вглядевшись, Ар-Фаразон заметил над каждой дверью надпись. На адунаике — но король прекрасно понимал, что язык чтения он выбрал сам.

«Сопряжение материалов», «Геометрия», «Следы воздействия химических веществ» — так, это всё заумь, важная мастерам, но совершенно непонятная непосвящённым. «Хлам». Вот это уже интереснее. Ар-Фаразон уже хотел открыть, но взгляд скользнул дальше — на дверь с короткой надписью «Смерть». На мгновение Ар-Фаразон запнулся, но затем решительно толкнул дверь — она неохотно, с большим усилием, приоткрылась. Лестница уходила вниз, в непроглядную тьму, видны были лишь несколько верхних ступеней. Пахнуло сыростью и застоявшимся воздухом.

— Не советую, ваше величество, — хозяин чертогов сидел в их центре, в большом зале, на высоком чёрном троне.

В зале царила полутьма, источником света служили лишь узкие окна, пробитые вверху. На троне сидело существо намного выше человеческого роста, в тёмной зубастой короне, в одеждах, сотканных, казалось, из тёмных перьев. Оно смотрело горящими глазами без зрачков — чистыми сгустками пламени.

У Ар-Фаразона пересохло во рту, по спине предательски побежали мурашки. Вокруг трона зажглись огоньки: глаза огромных хищных зверей, то ли волков, то ли саблезубых кошек.

— Эх, я думал, ты не заметишь, — произнёс король, досадуя на свой невольный страх.

Кабинет никуда не исчез, и Майрон сидит на стуле, в своём обычном виде. Всего лишь иллюзии. Но довольно убедительные. Как будто бы разум короля раздвоился — одна часть сидела в кабинете, а вторая говорила с владыкой лунных чертогов.

— Всему свой срок, — Майрон говорил без снисхождения, просто удостоверял факт. — Со временем вы научитесь.

На миг Ар-Фаразон подумал о странном контрасте: Майрон в образе владыки мало походил на Майрона-пленника.

— Так ведь каждый, даже самый ничтожный, самый незначительный человек — владыка в своём разуме, — спокойно заметил Майрон в кабинете.

— Тут ты ошибаешься, — возразил Ар-Фаразон не без удовлетворения. — В иных разумах творится полный кавардак — мысли скачут, как попало, и человек похож не на господина, а на слугу своих желаний.

— Вы правы, ваше величество. Я говорил о том, как должно, а не как есть, — Майрон слегка подался вперёд, как письмоводитель, желающий получше разобрать каждое слово. — Вы хотите узнать что-то конкретное обо мне?

— Оставь, в этом уже нет никакого смысла, — король вышел из чертогов и теперь находился лишь в кабинете. — Слишком быстро ты меня раскусил. Умение мыслеречи мне передал отец — это наша семейная тайна. Как я понимаю, для тебя — давно не тайна.

— С первой встречи, — только теперь король заметил, что Майрон побледнел, точно выцвел. — Кровь потомков столь знатного рода не может не давать определённых преимуществ.

— Как видно, мне ещё многому предстоит научиться, — усмехнулся Ар-Фаразон. Он пристально вгляделся в пленника. «И ты меня научишь». «Как пожелаете, ваше величество».

— Волю великих надлежит исполнять, — произнёс Майрон вслух.

Выйдя из кабинета, чародей, стараясь не спешить, прошёл до комнаты, где безмятежно спал его соглядатай. Ночные аудиенции продолжались долго, и не было никакого смысла держать Гимилькара в готовности всю ночь. Выспавшийся, днём он был куда полезнее. Только здесь, без лишних глаз, под ровное дыхание придворного, Майрон поднял руки к вискам, сжал их пальцами. В голове как будто стучал молот: король не умел вторгаться тихо, но и скрыть от него что-либо стоило усилий. Больших усилий. Кровь Лутиэн, и благословение Западных владык.

* * *

— Все эти салоны, — Гимилькар вздохнул, покосился на Майрона — тот, по своему обыкновению, смотрел из окна кареты.

Он не обернулся, но придворный знал, что чародей не упускает ни слова. Майрон беспрепятственно ходил по салонам, принимая приглашения, сыпавшиеся преизобильно. Не только фрейлины и княгини, теперь и не такие знатные хозяйки салонов мечтали заполучить Зигура. Конечно, демон не опускался ниже определённого уровня, и все же Гимилькара поражала его всеядность: он выстраивал приглашения по одному ему известному принципу, посещая одних раньше, других позже, но не оставляя без внимания никого. Уже даже составился некий круг его, можно сказать, поклонников. Молодые люди, всеми правдами и неправдами проникающие на собрания, где Майрон появлялся. Увы, Инзильбэт тщательно избегала всего, связанного с Зигуром. Не было и Абраиля, и демон не спрашивал о нём, к облегчению придворного. Внезапный интерес Майрона к кузену всё-таки задел его, как признавался Гимилькар сам себе неохотно. Зато Зимракар никак не успокаивался. Лишь только проходил слух, что Зигур будет там-то — и Зимркар сразу мчался туда. Он задирал чародея, возражал ему — но каждый раз выходило так, что, напротив, Майрон раскрывал свою мысль глубже. Гимилькар в душе усмехался — чародей даже из врагов извлекал пользу.

Правда, порой и Майрон не мог ничего сделать. Время от времени то дева, то юноша, то взволнованная мать, крепко ухватившая чадо за руку, отшатывались и, тихо или громко, уходили. Гимилькар был уверен, что их пугали не слова демона — совершенно обычные, а глаза. Серые и холодные, они могли зажечься так ярко, что казалось, чародей мог поджечь одним взглядом весь дом, а не то, что одного человека. Одних его взгляд завораживал, а вот других заставлял ужасаться и бежать.

— Салоны несколько утомительны, — закончил мысль Гимилькар. — Вы не находите? Одни и те же вопросы, как будто люди не могут придумать ничего более оригинального.

— Салоны полезны, — спокойно заметил Майрон, не оборачиваясь. — Я знакомлюсь с людьми, они — со мной.

— Это само собой, — быстро согласился Гимилькар. — Но на свете есть и более интересные вещи. Я мог бы показать вам одну из них. Как раз сегодня.

— Сейчас? — демон наконец оторвался от заоконной темени, глаза неярко блеснули. — Сейчас за полночь, в такое время салоны заканчиваются, а не начинаются.

— Верно, но то — обычные салоны, — Гимилькар с трудом сдержал торжествующую улыбку. — Доверьтесь мне, и я покажу вам кое-что действительно стоящее.

— Показывайте, — Майрон чуть наклонил голову, а затем вновь отвернулся к окну.

— Пароль! — потребовал господин в маске, кутаясь в плащ.

— Чертополох и камин, — произнёс Гимилькар полушёпотом. Он тоже был в маске и плаще, как и его молчаливый спутник. Майрон притушил огонь в глазах и выглядел самым заурядным адунаим.

— Проходите, — страж отодвинулся, открывая дверь и спуск за ней.

Редкие факелы на стенах оставляли часть лестницы во мраке, так что все вынуждены были идти медленно, держать руками за стены, нащупывая каждую ступеньку. Майрона, разумеется, все эти ограничения не касались, он видел и в темноте, словно кошка, и все же он шёл следом за Гимилькаром так же медленно. Наконец, бесчисленные ступени закончились, придворный нашарил чёрный бархатный занавес, и, отодвинув его, попал в большой зал, освещаемый лишь свечами на столиках. В полумраке угадывались силуэты: за каждым столиком сидели люди в масках — иногда по одному, чаще — по двое-трое. Придворный пробрался к свободному месту, его спутник бесшумно опустился на стул напротив. Тишина царила необыкновенная. У столика возникла тень — слуга в маске молча поставил по бокалу вина перед каждым, и блюдо с полосками копчёного мяса, сыра, фруктами.

Внезапно в конце залы зажглись факелы — из мрака выступила небольшая сцена, скрытая, как и вход, занавесом. Он распахнулся, и Гимилькар уставился на сцену, едва сдерживая волнение. Он уже знал, что там будет, но каждый раз вздрагивал от острого предвкушения главного блюда. На сцену вышел человек, чья маска была не просто чёрной — она изображала ухмыляющийся череп.

Тема кончины была строго табуирована на Острове. Такое откровенное изображение приметы смерти бросало вызов обычной морали. Что ж, тем занятнее. Сейчас из центра внимания демон превратился в невидимку, в наблюдателя.

— Господа, — начал человек на сцене. — Ешьте, пейте! Сегодняшнее наше собрание в честь новолуния посвящено ему — князю Вечного Покоя. Я рад представить вам его новые танцы!

Никто не проронил ни звука. Человек на сцене поклонился, сделал шаг, растворяясь в темноте, уступив место новым персонажам. Взвыла скрипка, и под надрывно-печальную мелодию в тусклые круги света вплыли двое. Один актёр изображал даму, видно, совсем не юную, но все еще не желающую оставить свет. Она красилась и пудрилась, надеясь скрыть морщины и придать блеску глазам. Вот она на балу, и к ней подходит кавалер — весьма благообразный господин. Они танцуют, но дама не видит: когда господин поворачивается к публике спиной, показывается скалящийся череп. Под видом кавалера на балу к даме явился сам Чёрный Жнец. Они танцуют все быстрее и быстрее, дама не в силах поспевать, она умоляет остановиться — но всё напрасно. Музыка летит в бешеном темпе, пока дама не падает на пол, бездыханная. Занавес закрывается, скрывая печальную сцену. Публика не аплодирует, но раздаётся общий вздох.

Затем занавес снова распахивается, на сцене — новый танец. Смерть меняет обличья и подкрадывается к самым разным людям то в виде слуги, то в виде торговца зеленью, а то — в образе гонца со срочным письмом. Каждый раз люди не могут понять, что происходит, и оказываются в объятьях Жнеца. Аристократы и простолюдины, мужчины и женщины — но конец один. Смерть кружит их в своём зловещем танце — и всё обрывается.

— Господа, — на сцену снова вышел человек-скелет. — Наш вечер заканчивается. Перед каждым из вас — последний бокал вина. Выпейте и узнайте, не заберёт ли князь и вас нынче ночью. В одном из бокалов может быть яд. А может, и нет. Скоро узнаем! Смелее, господа!

Вот оно, главное блюдо! Гимилькар, дрожа, протянул руку к бокалу, принесённому бесшумным слугой. Поднёс край к губам, отчаянно желая, чтобы напиток оказался не отравленным.

— Не волнуйтесь, яда тут нет, — шепнул Майрон одними губами.

Гимилькар едва сдержал разочарованный вздох. Он выпил вино — теперь это было лишь обычное вино, даже не из самых дорогих, а не шаг, отделяющий жизнь от смерти.

— Зачем вы сказали? — Гимилькар уже не сдерживал досаду. Выйдя так же, как и вошли — молча и поодиночке, странный клуб растворился в подступающих предрассветных сумерках. Всю дорогу до особняка придворный молчал, и лишь теперь позволил своему разочарованию вырваться наружу.

— Чтобы вы не волновались, — Майрон приподнял бровь, он внимательно смотрел на придворного.

— Но ведь в этом и весь смысл, — Гимилькар махнул рукой.

— Поясните, — потребовал демон.

— Это игра, — Гимилькар развел руками в попытке найти слова. — Никто не знает, где находится яд, в каком бокале. Может, его вообще не вынесли в зал. Нужно выпить — если жив, яда нет. Это… это завораживает. Бодрит. Будто заново родился.

— О, кажется, понимаю. Вы играете в смерть, чтобы почувствовать над ней власть. Я прав?

— Да, именно так, — Гимилькар облегченно выдохнул — демон, как обычно, подобрал самые точные слова. — Когда пьешь, и ничего не случается, это словно побеждаешь смерть. Словно он не смеет тебя коснуться.

— Ни в одном бокале не было яда, — Майрон, к досаде придворного, продолжал разрушать иллюзию. — Его вообще кто-нибудь когда-нибудь клал? Кто-нибудь умер, вы это видели?

— Ну… нет, — неохотно признался придворный. — Но говорят, пару раз такое было. Чей-то двоюродный брат… или зять…

— Слухи и сплетни, — отрезал демон. — Никаких доказательств.

— Это всё, наверное, довольно глупо выглядит, — признал после паузы Гимилькар. — Особенно с вашей точки зрения. Иллюзия смерти, иллюзия победы. Но откуда вам знать, что значит — бояться смерти? Вы ведь никогда не умирали и с неизбежностью кончины дел не имеете.

— Я знаю больше, чем вы думаете, — в глазах Майрона сверкнули холодные, мертвенные огоньки. — Гимилькар, можете ответить на один вопрос? Как это у вас вообще происходит? Как вы умираете? Я не имею в виду физические процессы — с этой стороной я знаком хорошо, люди устроены одинаково — что низшие, что вы. Но как вы это видите? Что происходит, когда приходит время умирать?

Придворный задохнулся. Вопрос Майрона не просто находился за рамками приличий — он будил очень болезненные воспоминания. Такие, от которых Гимилькар предпочел бы избавиться.

— Вы, наверное, знаете — мы стареем иначе, чем низшие, — глухо заговорил придворный. — Достигаем расцвета сил лет в пятьдесят, а потом живём, почти не изменяясь, лет двести или более. Это уж кому как везёт. Конечно, для королевского дома другие правила, они живут порой и по двести пятьдесят, и по триста. Но, так или иначе, а жизнь подходит к концу. Сначала человек чувствует усталость — ему становится всё неинтересно, он с трудом занимается делами, больше отдыхает. Затем приходят первые признаки упадка — силы тают, появляются морщины. С этого времени старение стремительно — лет десять, и человек превращается в развалину. Память как решето, он забывает простейшие вещи, под конец и родных не узнает. Тело отказывается ему служить: он не может встать, затем сидеть, лежит в постели, и его кормят с ложечки кашей, словно младенца. А потом…

— Рассказывайте дальше, — почти приказал Майрон, и Гимилькару ничего не оставалось, как подчиниться. Он не хотел, ужасно не хотел вспоминать всё это, но отказать было немыслимо.

— Потом он начинает задыхаться. И стонать от боли — в сердце, в животе, везде. Он не может есть, даже пить не может. Только задыхается и стонет. И потеет. И так — несколько дней. Пока, наконец, его не начинает трясти — несколько часов. А потом он затихает. Можно обмывать и бальзамировать. И хоронить. Ночью, в семейной усыпальнице в саду. У нас похороны — всегда ночью.

— Вы ведь видели это всё, — Майрон задумчиво склонил голову к плечу. Гимилькар не мог даже пошевелиться, будто взгляд демона сковал его железным обручем. — Всё, от первых признаков до последнего выдоха. У вас умер кто-то из близких? Где ваш отец, Гимилькар?

— Он умер, — придворный с трудом разлепил губы, во рту пересохло. — Он женился поздно, на женщине гораздо его моложе. И умер несколько лет назад. Я был при нём.

— Вот как, — протянул Майрон. Внезапно Гимилькар почувствовал себя свободным от оков, он вновь сам распоряжался собой. — Печально.

Но глаза демона оставались холодными, а лицо — спокойным.

— Да идите вы, — пробормотал Гимилькар неожиданно грубо.

Он развернулся и бросился в сад, вытирая на ходу слёзы. «Вот треклятый колдун! Нынче же попрошу у его величества другую работу — наплевать, что он будет недоволен, на всё наплевать — лишь бы больше не иметь с ним никаких дел!» Гимилькар чувствовал себя выпотрошенным и брошенным, словно рыба в лодке рыбака. Его заставили вспомнить и произнести то, что он никогда никому не рассказывал, даже матери. Самые темные, жуткие воспоминания, которым место в самых глубоких уголках разума. В эти мгновения Гимилькар ненавидел демона, от всей души.

Майрон качнул головой. Какие же они нежные, хрупкие. Точно мотыльки — стоит немного стряхнуть пыльцу с крылышек, и не сможет летать. Демон тихо вздохнул — люди часто разочаровывали его. Вот Гимилькар, казалось, мог бы уже понять, с кем имеет дело, так ведь нет. И так каждый раз — приходится доказывать, объяснять, искать подход. Нет, он не будет гнаться, он подождёт.

— Гимилькар, — придворный обернулся, но никого рядом не было.

Он уже не был уверен, слышал ли голос или это просто игра воображения. Тщательно вытерев лицо платком, придворный высморкался и, решительно сжав кулаки, отправился к чародею. Он, Гимилькар, не будет молчать, он не мальчишка какой-нибудь, не слуга из низших, его нельзя вот так брать и выворачивать наизнанку, он скажет…

Искать долго не пришлось — Майрон стоял на восточном балконе и смотрел в горизонт. Быстро, чтобы не дать себе передумать, Гимилькар подошёл к чародею.

— Послушайте… — начал было придворный сердитым тоном.

— Посмотрите, как красиво, — перебил его Майрон.

Гимилькар невольно взглянул. Туман белым покрывалом плыл над землёй, ветерок колыхал его, а далеко на востоке, на горизонте поблёскивало зеркало моря. Казалось, прямо из него, на светлеющее на глазах небо поднимается огромный сияющий полумесяц — краешек Солнца. Это было действительно красиво, но в этот момент Гимилькар почувствовал мурашки на коже — его слуха коснулась мелодия. Негромкая, не та, что укрощала шторм, но не менее завораживающая. Птицы, по своему обыкновению, беспечно щебечущие, замолчали, услышав её — ибо в песне этой были и голоса птиц, и легкий ветерок, и свет. Солнце тоже было частью песни, невероятно нежной и сильной одновременно. Как будто бы существо, парящее рядом с Гимилькаром, не просто встречало рассвет — оно творило его — и весь мир — заново. И в этом новом, ярком и чистом свете первого в мире утра растворилось без остатка всё то, что мучило Гимилькара много лет — его глупый страх тени смертной. Гимилькар в эти минуты был совершенно свободен. Ему казалось, что он тоже парит, не касаясь земли, и может полететь буквально, словно птица, над зелёными холмами и долинами Острова.

Когда солнечный шар весь взошёл над горизонтом, Майрон закончил. Гимилькар уже не мог понять: как, как он мог ещё недавно думать уйти от одного из Сил этого мира? Известные ему боги жили на Западе, и никогда не показывались. А он… Майрон был рядом — только руку протяни. «Из любви». Всё просто.

— Простите, я… — Гимилькар начал что-то сбивчиво объяснять, но осёкся под спокойным взглядом.

— То, что вы показали мне нынче ночью, было действительно полезным, — Майрон взглянул на сад — чего-то не хватало. Ах да. Демон взмахнул рукой, и сад наполнился звуками птиц. Вот теперь всё, рассвет исполнен.

— Пойдёмте, сегодня у нас много дел, — Майрон направился в кабинет.

Гимилькар, не взглянув на сад, старался не отставать. Позже, поймав яркую искру солнца, заглядывавшего через оконные занавеси, на вилку, придворный улыбнулся. Теперь он знает один, самый важный секрет. И до времени сохранит его.