В тишине и ожиданиях (джен)

Утро приходит по-осеннему серым и мрачным, хотя до осени ещё месяц. Ци Жун с трудом открывает глаза, не понимая где он. Окна здесь выходят на теневую сторону и мальчик с запозданием понимает, что он у Цзюнь У. Кидает взгляд на ящичек — Жое всё ещё там. Жун одевается, надевает слинг и аккуратно перекладывает туда Жое. Нужно умыться. И поискать смеси — он брал их вчера, когда шёл гулять с малышкой, в сумке должно быть достаточно на несколько дней — интуиция подсказала, что ли? Не важно. Он зевнул, растирая замёрзшие конечности. Холодно. Жун бредёт в ванную на цыпочках, прижимая слинг с Жое к груди, боясь отпустить, оставить её даже на пару минут. Он смотрит в зеркало: под глазами тени, губы треснули, воротник футболки перекошен. Жое сопит у груди, вцепившись в ткань слинга, как в спасательный круг. Он умывается одной рукой, второй придерживая девочку, и вода стекает по лицу, смывая ночной кошмар. Он вытирается, прижимает лицо к ткани и замирает. Тепло. Впитывается в кожу, согревает изнутри. Странно.

В коридоре скрипит доска. Он оборачивается — и застывает. Парень, растрёпанный, с кружкой, с прищуренным взглядом.

— О. — тот делает глоток кофе. — А че ты мелкий такой? Батя говорил про мелочь с ребёнком, но не настолько же! Тебе сколько? Пятнадцать-то есть?

Жун хмурится. Выдавливает:

— Четырнадцать.

Усянь давится воздухом.

— Чё?! Серьёзно?! А ей?

— Месяц. — Жун вытирает руки. Жое начинает хныкать — просит кушать. — Сейчас, цветочек, сейчас. Подожди немного. Братик сейчас сделает смесь. Не плачь, тише, тише.

Юноша морщится:

— Ты сам хоть ел?

— Сначала Жое.

— Да твою ж…

Ци Жун шмыгает ему под руку и идёт к спортивной сумке. Находит смесь, высыпает в бутылочку строго столько, сколько нужно именно Жое, а не нормам. Идёт на кухню — чайник горячий, достаточно горячий, чтобы правильно заварить смесь. Юноша идёт за ним. Готовит яичницу на троих. Смотрит недоумённо, как мальчик готовит и проверяет смесь. Хмурится.

— Эт зачем?

— Чтоб не горячо было. Она же маленькая.

Юноша пожимает плечами, раскладывает яичницу по тарелкам и жарит хлеб.

— А ты, значит, ей кто? Папаша?

— Дядя. — Жун на пару секунд поднимает взгляд, вновь опуская. Жое, съевшая всю бутылочку, довольно затихает и Жун перекладывает её на плечо, постукивая по спинке и лишь после сытой отрыжки перекладывает Жое удобнее в слинг. — Мама умерла. Дядя с тётей тоже, из-за чего брат запил. А я… вот.

— М-да. Дело дрянь конечно.

— Не жалуюсь.

Юноша фыркает.

— А тебе себя-то не жалко? — спрашивает он, ставя тарелку перед Жуном. Яичница шкварчит, хлеб хрустит на зубах. Мальчик кусает, стараясь ухватить как можно больше, как будто сейчас нужно будет бежать и он не успеет даже поесть.

— Нет. Она важнее.

Юноша вздыхает.

— Меня Усянь зовут.

— Жун.

Оба кивают. За окном серое утро давит на стекло, как мокрая тряпка. В коридоре слышны шаги — тяжёлые, размеренные. Цзюнь У появляется в дверях кухни, уже одетый, с телефоном в руке. Он кивает Усяню, потом переводит взгляд на Жуна, который с трудом отрывает голову от ребенка.

— Доешь. — говорит Цзюнь У, и это не предложение. — Потом поговорим.

Жун послушно берёт вилку, ест, не чувствуя вкуса. Жое сопит у груди, пальчики сжаты в кулачки — единственное, что у неё есть в этом мире. Усянь смотрит на это и чувствует, как в горле что-то застревает.

— Пап, он с ней даже в туалет ходит? — спрашивает Усянь, когда Жун уходит за смесью в коридор.

— Мгм. — Цзюнь У уже у плиты, наливает себе чай. — Я видел как он вчера стоял и держал её так, будто она — последнее, что у него осталось.

— А у него есть что-то ещё?

Тишина. Тяжёлая, густая, как патока. Цзюнь У смотрит в окно, и его профиль кажется высеченным из камня.

— Было. — говорит он наконец. — Брат. Дом. Мать. Всё было. А теперь он — несущая стена, а под ней — трещина, которая каждый день становится шире.

— Да ты философ!

— Усянь.

— Молчу, молчу…

Жун возвращается, садится, и Усянь замечает, как трясутся его руки, когда он подносит кружку к губам. Слишком много. Это слишком много для четырнадцати лет. Для любого возраста. Усянь бьёт ладонью по столу.

— Слушай, давай я тебе помогать буду, а? Ну, пока вы тут... Памперс там поменять, покормить? Я не умею, правда… Но научусь! Честно! Покажешь как и че...

Ци Жун робко улыбнулся.

— Спасибо. Большое вам спасибо.

— Да ну… Ниче ж не сделали толком. Давай, чай пей, а то остынет...