Дочь Принца (гет)

Глава 6. Падение

Я искала. Каждый вечер после уроков я уходила в библиотеку — не к Драко, а к полкам с архивными газетами, старым спискам учеников, пыльным ежегодникам, которые никто не открывал годами. Они пахли плесенью и временем — этот запах въедался в одежду и держался до самого утра.

Мне нужно было знать.

Кто была моя мама до того, как стала стоматологом и вышла замуж за папу? Почему она ушла из магического мира? И почему никто — даже Макгонагалл — не помнил её?

Я листала страницу за страницей. 1970 год. 1971. 1972. Списки Слизерина. Выпускные фотографии. Имена, лица, годы. Ничего. Будто её след остался лишь на одной выцветшей фотографии, а потом она растворилась в воздухе, не оставив следа. Будто её и не было.

Драко иногда сидел за соседним столом. Мы почти не разговаривали, но его присутствие успокаивало. Странно, но факт. Он не задавал лишних вопросов, не лез с советами, просто сидел рядом и читал — и в этой тишине было что-то почти родное.

А по ночам мне снилась мама.

Она стояла в белой мантии — как в больнице, где я оставила её и папу. Но глаза были не пустыми. Они горели — тёмным, тревожным огнём.

— Не лезь в это, Гермиона, — говорила она голосом, которого я не слышала годами. — Не ищи. Оставь в прошлом.

— Мама, я хочу тебя вернуть. Я хочу…

— Не надо! — кричала она, и от этого крика стены начинали дрожать. — Ты не понимаешь, что ты делаешь. Некоторые вещи должны оставаться похороненными.

Я просыпалась в слезах, с мокрыми щеками и колотящимся сердцем. Джинни просыпалась рядом, но ничего не говорила. Только смотрела на меня своими светлыми глазами, полными тревоги, и я видела: она понимает, что я не готова говорить.

--

Гарри заметил. Конечно, он заметил — он всегда всё замечал, когда дело касалось друзей.

— Ты опять с ним? — спросил он однажды вечером, когда я вернулась в гостиную.

— С кем?

— С Малфоем.

— Мы сидим в одной библиотеке, Гарри. Это не преступление.

— Ты проводишь с ним больше времени, чем со мной.

— Потому что вы с Роном заняты квиддичем и своей дружбой, в которую я не влезаю.

— Это неправда.

— Правда. Ты даже не спросил, что я ищу в библиотеке.

Гарри замолчал. Я тоже. В камине потрескивали дрова, и где-то в коридоре смеялись первокурсники.

— Я не хочу ссориться, — сказал он наконец, и в его голосе послышалась усталость.

— Я тоже.

Но мы всё равно поссорились.

В тот же вечер Джинни нашла меня в спальне. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену.

— Ну что, — сказала она, садясь напротив, — поругались?

— Угадала.

— А чего ты ожидала? Ты постоянно в библиотеке, с Малфоем, которого он когда-то ненавидел. Он переживает.

— Он мог бы просто спросить.

— А ты могла бы просто сказать.

Я посмотрела на Джинни. Она не злилась — скорее была расстроена. Её глаза, такие же зелёные, как у братьев, смотрели на меня с мягкой укоризной.

— Гермиона, — сказала она тише, и голос её потеплел. — Вы с Гарри — лучшие друзья. Ты для него — он для тебя. Но ты ведёшь себя так, будто он тебя предал. А он просто испугался, что ты уходишь. — Она помолчала. — Поссорились — помиритесь. Это не конец света.

— Он обиделся из-за ерунды.

— И ты из-за ерунды обиделась. Но ты же умная девочка. — Джинни подалась вперёд. — Неужели не понимаешь, что он просто… ревнует? Не к парню, нет. К тому, что ты уходишь. Он боится потерять тебя.

— Я не ухожу.

— А он не знает. Ты ему не рассказываешь, что ищешь. Ты стала замкнутой. — Она вздохнула. — Поставь себя на его место.

Я промолчала. Слова застряли в горле, потому что она была права — и я это знала.

Джинни вздохнула, встала и направилась к двери.

— Помиритесь, — сказала она уже от порога. — Только не дурите по отдельности.

Она ушла. Я осталась сидеть, глядя на огонь в камине, который медленно угасал, оставляя после себя только пепел.

Она была права. Но я не знала, как сделать первый шаг.

--

На следующее утро Гарри не поздоровался. Я не стала подходить.

Рон переводил взгляд с одного на другого и не вмешивался. Джинни вздыхала.

Мы не разговаривали три дня. Три дня тишины, которая давила на плечи тяжелее любого заклинания.

В субботу был матч по квиддичу. Гриффиндор против Когтеврана. Я пришла только потому, что Джинни вытащила меня силой.

— Ты не можешь сидеть в библиотеке вечно, — сказала она, хватая меня за руку. — Идём.

— Я не хочу…

— Ты хочешь, чтобы Гарри видел, что ты на него не злишься. Идём.

Северный ветер кусал лицо, пробирался под шарф, и от него щипало глаза. Трибуны гудели, и этот гул смешивался с ветром, создавая ощущение, что сам замок дышит. Я натянула шарф повыше и смотрела в небо.

Гарри летел как сумасшедший. Он всегда так делал, когда был зол или расстроен — бросался в игру с головой, не думая о последствиях. Снитч мелькнул у самой земли, и Гарри рванул вниз.

Я не успела моргнуть.

Треск. Крик. Чья-то палочка взлетела вверх, кто-то заорал. Гарри не вышел из пике.

Метла ударилась о землю. Тело Гарри отлетело в сторону и замерло — безжизненное, как тряпичная кукла.

Я бежала быстрее, чем когда-либо в жизни.

Мадам Помфри выбежала на поле, и я видела, как она сразу приступила к делу — палочка уже была в руке. Я упала на колени рядом с Гарри.

— Не двигайте его! — крикнула Помфри, но я уже ничего не слышала.

Гарри был бледным, как мел. Губы синие. Глаза закрыты.

— Дышит, — выдохнула я, чувствуя, как под пальцами бьётся его пульс. — Он дышит.

— Я уже тут, — Помфри взмахнула палочкой, и тело Гарри приподнялось над землёй. — Отойдите все!

Но я не отошла.

Я держала Гарри за руку, пока его тело поднимали на носилки и несли в замок. Его пальцы были холодными, и я сжимала их, как будто могла передать ему своё тепло.

— Пожалуйста, — шептала я, чувствуя, как слёзы текут по лицу. — Пожалуйста, не умирай.

Он не слышал.

--

Больничное крыло пахло лавандой и отчаянием. Белые простыни, белый свет, белое лицо Гарри на подушке.

Мадам Помфри быстро поставила диагноз: сотрясение мозга, сломана ключица, три ребра, сильные ушибы. Она говорила сухо, деловито, но я видела, как дрожат её руки.

— Могло быть хуже, — сказала Помфри тихо, уже у дверей. — Но он будет жить.

Я села на стул рядом с кроватью Гарри и не вставала.

Рон пришёл, неловко постоял рядом, хлопнул меня по плечу — будто хотел сказать больше, но не нашёл слов — и ушёл. Его шаги затихли в коридоре, а я осталась одна в этой белой тишине.

Гарри очнулся ночью.

Я уже задремала, когда его пальцы слабо сжали мою ладонь.

— Гермиона? — голос был хриплым, чужим, будто он пытался говорить сквозь стекло.

— Гарри! — я подскочила. — Ты как? Я позову…

— Не надо, — он слабо улыбнулся. — Просто побудь здесь.

— Я здесь. — Я сжала его руку. — Я никуда не уйду.

Он смотрел на меня затуманенным взглядом, и в этом взгляде я видела всё: боль, усталость, и ту самую глупую обиду, из-за которой мы поссорились.

— Мы поссорились, да? — спросил он.

— Не важно.

— Важно, — он сжал мою руку сильнее. — Прости меня. Я ревновал. К Малфою. — Он усмехнулся — криво, почти по-детски. — Идиотски звучит, да?

— Глупо, — кивнула я сквозь слёзы.

— Просто боялся, что ты уходишь. От меня.

— Ты мой самый лучший друг, Гарри Поттер. — Я наклонилась ближе. — Никто никогда не заменит тебя. Запомни это.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он улыбнулся и закрыл глаза, и его лицо стало спокойным, почти безмятежным.

Я осталась сидеть, держа его за руку.

В дверях стояла мадам Помфри. Она смотрела на нас — на меня, сжавшуюся на стуле, на Гарри, полуживого, но улыбающегося, на наши переплетённые пальцы.

По её щеке катилась слеза. Она не вытирала её. Не кашляла, не шаркала ногами. Просто стояла и смотрела, и в этой тишине было что-то такое, от чего сжималось сердце.

Потом она покачала головой и вышла. Не мешая нам.

--

Наутро Гарри уже пытался шутить.

— Моя метла взорвалась, — сказал он, криво улыбаясь. — Это был рекорд, да?

— Заткнись, — ответила я беззлобно, и в голосе сама собой появилась улыбка.

— Ты всю ночь здесь просидела?

— А ты думал.

Он посмотрел на меня серьёзно, и в этом взгляде было столько благодарности, что я отвела глаза.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

Я погладила его по волосам, и Гарри закрыл глаза. Впервые за долгое время он выглядел по-настоящему спокойным.

А в углу палаты пахло лавандой и, может быть, чуть-чуть надеждой.