Синхронизация (гет)

На площади главной

Ебошит фонтан — в нем живая вода

Скажите, кто крайний

Мне бы канистру набрать, господа

"Романс", Дмитрий Мозжухин, Дайте танк(!)

Попасть в это место снова было морально непросто, это как бы отсылало девочку обратно к тому времени, однако прогуляться здесь она не отказалась бы. Где-то глубоко в собственной черепной коробке, а может отовсюду вокруг, здесь уже не разберёшь, но, в любом случае, очень отчётливо, Саша услышала знакомый голос:

— Как слышишь меня, Саша? Ты слышишь меня?

К своему большому удивлению она могла ответить. Слова звучали гулко, но в остальном ничем не отличались от привычных.

— Да, да. Восхитительно, я могу говорить! Раньше почему-то не получалось... проехали, неважно. Я вас слышу.

— Замечательно, Саша, опиши, что видишь.

Далее следовало подробное описание лимбовской местности, освещённой как будто бы проходящими через толщу воды тусклыми синеватыми отблесками.

Октябрина наблюдала за всем происходящим, мысли мешались и, казалось, боролись друг с другом. Наверное, надо спросить у сестры, прежде чем делать какие-то выводы.

Стены и потолок отражали свет, возвращая его холодным металлическим блеском, символизируя свою собственную маленькую, но от этого не меньшую по значению победу разума над чувствами. А может, рациональности над моралью? Робота над человеком? У стен есть уши, а теперь было явственно слышно, как они выбрасывают обратно всё, что когда-либо им довелось услышать, беспорядочно ярко, в разнобой, вперемешку. Хорошо ли это? Не раз Октябрина задавалась этим вопросом. Неоднократно и мучительно глубоко пыталась его понять. Она не знала, думал ли Сеченов когда-нибудь об этом. Наверное, всё-таки нет. Или думал, но не задумывался всерьёз, отбрасывал нравственность как бесполезную шелуху. Чтобы быть учёным, нужно иметь холодный мозг, а если мозг преобладает над сердцем, то и ледяное сердце. И чем холоднее, тем лучше. А чем лучше, тем умнее. И, получается, он вот такой? Неудивительно, если подумать. Последнее время она замечала, что начала думать об этом под другим углом. Взгляд снова перекинулся на Сашу — бесчувственное тело, сознание где-то далеко отсюда. В голове по кругу чередовались все мысли, не давая прийти в себя. Опять это? А если что-то случится? Закричать и заставить его прекратить было бы позорно. Ведь всё в порядке, ничего не произойдёт. А вдруг... Нет, больше невозможно!

— Прекратите, сейчас же! — Октябрина кинулась к учёному. — Я вас прошу, хватит! — руки пьяно дрожали, не слушаясь, беспомощно сжимая и разжимая пальцы, и хватались за рукава халата академика.

— Октябрина, Саше не больно, прямого вреда нет. Ничего физически неприятного испытывать она не может, и ты тоже.

— Да как вы не понимаете! Вернитесь же к своей дражайшей гуманности!

Когда удалось хоть немного подавить в себе внезапную вспышку, быстрым шагом девочка вышла из лаборатории, снова оказавшись в кабинете Сеченова. Учёный не пошёл за ней, так что теперь у неё был шанс рассмотреть огромное помещение. На самом деле, Октябрина довольно нечасто бывала тут. Всё вокруг создавало впечатление лишающей дара речи монументальности и торжества науки, но одновременно кричало: «Мы своего добьемся и готовы на всё». Мебель и предметы интерьера стояли в до странности идеально выверенной композиции, как будто были сделаны и прикручены к своим местам специально для этого. Хотя, возможно, так и было. Девочка не могла понять, аккуратно ли расставлены вещи, ведь в любом положении они смотрелись как должно. Отчасти именно на этом играл весь дизайн, потому что творческие личности — они такие, на порядок хуй клали. А это как-то не слишком представительно.

Рвущийся вверх всеми своими элементами антураж кабинета непроизвольно восхищал Октябрину, одновременно давая понять, до какой степени всё это ей чуждо. Она не могла смириться с по факту рабским строем, хоть и на добровольной основе. Она слышала, что этим ещё более увлекался профессор Захаров, хотя по Харе она бы не сказала. Чудовищно.

Невидимка осторожно продвигалась по Лимбо, подробно рассказывая учёному о своём окружении. Сперва Сеченова особенно заинтересовали бестелесные руки, но после пары простых опытов они быстро перешли на второй план. В какой-то момент среди травы, лазурной то ли от странного света, то ли по своей природе, в поле зрения Невидимки попала нет, не кошка. Хрущёвка. Уменьшенная версия. На голубиных. Сука. Ногах.

Так как академик мог воспринимать информацию только по своеобразной радиосвязи, она решила ничего не говорить про интересную находку. Подкравшись сзади, Невидимка схватила Хрущёвку на миниатюрные балкончики и прижала к себе, стараясь ничего не сломать. Хрущёвка прокукарекала. Успев только подумать, что он же по сути, голубь и кукарекать никаким образом не должен, Невидимка услышала характерную тишину вопросительного ожидания. Не став ни о чём отчитываться, она побежала что есть ног к выходу, который теперь, она почему-то была абсолютно в этом уверена, был для неё в свободном доступе. Её толкало и желание выйти отсюда, и прикольная курица (и голубь, и петух, и жилая постройка), так что очень скоро Саша очнулась в осязаемом с привычной точки зрения мире с этим чудом в перьях на руках. С трудом привстав, она радостно выдала:

— О, какая залипуха!

Залипуха снова кукорнула.

— Это… это Хрунагулнож! Или… как бы его... зовите его Петей.

Пару секунд Сеченов пытался понять, за что это ему, ещё парочку, что это, и, наконец, подошёл и забрал у Саши напуганную постройку.

— Это… прости, что?

— Это Петя, я же сказала. Единственное такое вот здание.

Петя посмотрел на Сеченова окошками.

— Кука… реку? — живая панелька была явно озадачена происходящим.

— Хорошо, Саша, — смог выдавить Сеченов, — очень хорошо. Это ценный образец. Через неделю мы повторим эксперимент. Я буду ждать в то же время.

Саше по-прежнему никто слова не давал. Попытавшись возразить, впрочем, не очень настойчиво, она безрезультатно вышла из лаборатории, где уже вдвоём близняшки молча пошли домой.

— Саш, ты как? — прервав тишину, Октябрина шла рядом и ждала ответа.

— Нормально. Не очень-то это и неприятно, можно потерпеть. Сеченов сказал — значит надо.

— Но зачем? Ты же не доброволец, ты не подписывалась на это! Скажи нет!

— Я не могу. Я ему нужна и, видимо, принесу пользу. Это важно для науки.

— Для какой науки?! Найдутся десятки таких же Саш, так хули именно тебе лезть, если ты не хочешь туда возвращаться?

— Он спас меня. А я ему ничем, ни капли не помогла, несправедливо получается.

— Ты спасла из заложников десятки человек ценой чуть ли не жизни, сломила мировое рабство ХРАЗа, а сейчас Сеченов повторяет его же ошибки… — Октябрина говорила эмоционально, слишком многое пришлось передумать за последнее время — А спас тебя не лично он, а множество врачей, потому что обязаны были, это их работа!

— И что ты, блин, предлагаешь..?

— Знаешь, я правда восхищаюсь Дмитрием Сергеевичем и очень хочу стать как он, но его политика по отношению к людям и их связи с наукой... ошибочна. Прямо до крайности. Мы можем пойти в противодействие, а если так продолжится, всё закончится крахом. Людям надоест бесконечно жертвовать собой, и они бросят это, ведь для них ничего, кроме этих самых научных достижений, и нет. Понимаешь? А при нашей позиции, мы можем попробовать. Как думаешь?

— Довольно амбициозно, но… поэтому я согласна, терять всё равно нечего. Тогда... что делать будем?

— Действовать, Саша, — губы Окти тронула довольная улыбка — Как Сеченов и любит.

На столе сидел Петя и любопытно смотрел на Сеченова, который не менее любопытно изучал существо. Из своего Лимбо он когда-то достал такого же плана строения избушку, но она куда-то затерялась, хотя от кого-то Сеченов слышал, что её замечали на територрии Предприятия. Интересно, это нечто надо кормить?

— Занятный ты, дружок. Главное, не убеги, как твоя сельская подруга.

Петя сложил лапки и устроился на краю столешницы.

— Не-ет, твоё место не здесь, — Сеченов аккуратно взял постройку и поместил её в небольшой стеклянный вольер, — а вот тут.

Такое стечение обстоятельств Петю явно не устроило, так что отцепляться с руки академика он не захотел, удерживаясь всеми силами, да так, что учёный не смог его отодрать. Стоило лишь немного расслабиться, Хрунагулнож выпрыгнул и побежал по полу подальше от него. Провозившись с Петей ещё с час, Сеченов сдался. Заперев его в лаборатории, он продолжил работать.

Мозги кипели и наотрез отказывались воспринимать какую-либо информацию. Повторяя в голове одну и ту же сцену, он искренне старался, но не понимал, что он делает не так, и почему близняшки (да и не только они, если вспомнить как следует) так психуют. После неудачи с «Коллективом» он подумал, что надо действовать решительнее, однако не всем это понравилось. Статистика превышала все прежние нормальные показатели физической и моральной загруженности сотрудников, но Сеченов, мягко говоря, смотрел на это сквозь пальцы, ведь ещё с тридцатых годов привык работать на пределе, не чувствуя чего-то необычного в таком подходе. Где-то он помнил ответ, но не мог поймать, словно только что вылетевший из головы свежий сон. Бред какой-то. Впервые за долгое время он сильно устал. Он любил работать с теми, кто мог бы и без него, а тут его зажали в тиски. Никто не заставлял, но бросать, так или иначе, не позволяла совесть.

Сеченов попытался вспомнить, когда последний раз… да хотя бы разговаривал с кем-нибудь, кому меньше восемнадцати — не получилось, забавно и даже обидно как-то. Вспомнил — Саша в слезах просила прощения за выстрел — он не мог отказать, за что позже пытался ругать себя.

Кабинет вновь наполнился сигаретным дымом, смешивающимся с тяжёлыми мыслями и поднимавшимся, стремясь под невообразимо высокий потолок, а вентиляция зажужжала, сварливо жалуясь на такое попустительство на рабочем месте. Тело наполняло странное чувство, не давая расслабиться. Ну и ладно, и так прорвёмся, не впервой. Он сможет. Все смогут.