Шестнадцать (гет)

Так уж вышло, что Маринетт Дюпен-Чен всю жизнь старалась быть лучше.

Она не знала когда это началось и с чего, но неизменно старалась быть тем самым идеалом, который сама же и выдумала.

В школьные годы все силы уходили на то, чтоб стать идеальным подростком.

Для Мари это было слишком сложно.

Стать хорошей ученицей, поддерживать адекватную репутацию и не испортить отношения с родителями и так было сложно, но все это меркло на фоне ответственности за целый город.

Да, появился знаменитый образ Ледибаг. Образ, который нужно было оберегать всеми силами, при этом стараться быть максимально полезной в этом пятнистом костюме.

Непосильная задача для неуклюжей девчонки.

Времена — как и приоритеты — меняются, но Мари все еще старалась.

Старалась быть хорошим человеком.

Старалась быть хорошей матерью.

Старалась быть хорошей подругой.

Маринетт Дюпен-Чен всегда старалась быть лучше, но далеко не всегда это получалось.

К сожалению, она не была хороша ни в одном из дел, в которое ввязывалась.

Девушка пользовалась людьми, которые беззаветно ее любили; спихнула воспитание сына на своих родителей; годами игнорировала друзей.

Однако, самой больной неудачей для нее было то, что она так и не смогла влиться в рабочий коллектив. Добрая и искренняя брюнетка всегда всем нравилась и легко находила с людьми общий язык, но в этот раз система явно дала сбой.

Для Мари это было своеобразным ударом под дых.

Довольно болезненным ударом.

Но, невзирая на весь свой неудачный опыт, Маринетт считала себя хорошим человеком и довольно сносной матерью.

Сейчас женщина стояла у постели сына, наблюдая за тем, как он ворочается, пиная одеяло ногами.

За все годы своего юношеского протеста Хьюго ни разу не получал каких-то серьезных травм. Молодой человек постоянно ввязывался в ссоры и драки, но всегда отделывался легким испугом и парой незначительных ссадин, что было весьма удивительно, учитывая его вспыльчивый характер. Но в этот раз все обернулось более серьезными последствиями, за что Мари неизменно винила себя. Женщина никогда не была верующим человеком, но периодически обращалась к кому-то невидимому и благодарила за то, что Хьюго жив и относительно здоров.

— Мам, ты чего? — Из-под одеяла показалась лохматая макушка.

— Зашла убедиться, что ты жив, — улыбнулась женщина. — Как самочувствие?

Больше всего она боялась, что сыну стало хуже.

Все, что знала Маринетт о переломах — что у нее их никогда не было. Естественно, она понимала как устроено тело человека, следовательно, понимала и необходимость гипса. Ну и то, что под ним все чешется. Опережая предстоящие проблемы Мари захватила длинные вязальные спицы.

— Да все нормально, — Хьюго улыбнулся в ответ, обнажая небольшие клычки. — Только рука отвратительно чешется и болит, — он скорчил обиженную гримасу, — еще немного и я сойду с ума.

— Тогда я вовремя, — женщина вновь улыбнулась и протянула мальчику спицы. — Они довольно острые, так что давай аккуратнее.

— Ладно, — протянул мальчик, не замечая ничего вокруг.

Пока мальчик наслаждался моментом и развлекался с гипсом и спицами — Маринетт рассматривала комнату сына. За последние годы она изменилась до неузнаваемости.

Когда Хьюго был совсем маленьким и не мог полноценно существовать в комнате один — Мари опекала его как могла. Каждая острая вещь в комнате существовала либо в чехле, либо была во что-то обернута, либо была закрыта силиконовым наконечником. Силикон был везде: на уголках столов, стульев, на торцах и углах дверей. Когда малыш подрос — он собственноручно снес все эти уголочки и, по недосмотру матери, пару раз умудрился вписаться в острые углы лбом. Скоро из комнаты исчезли и полы из вспененного полипропилена. Тогда мальчик, опять же по недосмотру матери, разбил себе коленки о старый паркет.

По мере взросления Хьюго комната менялась: на стенах появлялись новые плакаты; менялась мебель; появлялись новые тайники. И каждым из тайников Хьюго пользовался, наивно полагая, что ни об одной из заначек мать не знает. Та, в свою очередь, нашла эти маленькие коробочки и неприметные полочки и успела их обшарить вдоль и поперек. Она знала обо всем: о блоке сигарет, который лежал под кроватью на балке; о нескольких бутылках пива, которые мирно пылились в старой коробке из-под обуви; о пачке презервативов в книге-сейфе. Последнее, кстати, женщину весьма радовало.

И сейчас, пока Хьюго самозабвенно чешется и жмурится от удовольствия — Маринетт рассматривает комнату, вспоминая, как жила в ней когда-то.

— У меня много работы, — выдохнула женщина, присев на край кровати, — но я все же постараюсь не задерживаться.

— Мам, я все понимаю, — Хью уже отложил спицы в сторону. — Если что — позвоню.

— Умничка, — Мари встала с кровати и подошла к двери. — Давай аккуратнее. — Она покинула комнату ребенка с легкой улыбкой на лице.

Это утро ей нравилось.

Ей всегда нравилось пятничное утро. Это было сродни глотку свежего воздуха, который полностью заполнит легкие лишь в выходные. Однако, радовало Маринетт не только это. Больше радости приносил первый месяц ее изматывающей работы, подошедший к концу.

Изначально Мари предполагала, что работа на старого друга станет просто приятным и прибыльным способом разбавить свои унылые серые будни, но все оказалось гораздо сложнее. Женщина очень хотела отвлечься от рутины, но новая работа стала еще более неприятной рутиной. Все могло бы быть иначе, если бы она нашла общий язык с коллективом.

Если бы.

Поначалу работа действительно была простой: Маринетт выполняла какие-то мелкие поручения, бегала по офису из стороны в сторону и наслаждалась новыми знакомствами. Но со временем поручения становились все сложнее и однообразнее, ответственность росла, а отношения с коллективом становились все напряженнее и неприятнее. Именно поэтому желание Адриана работать в особняке стало подарком судьбы.

До выборов мэра остался лишь месяц и Мари решила расслабиться, проведя этот месяц на волне позитива и отдыха. Это не значит, что она будет филонить на работе — это значит, что она проведет время не только с пользой для работодателя, но и с пользой для себя. Новая часть жизни выбивала женщину из колеи, вытягивала из нее все силы и время. Занятие было очень неблагодарным, но вместе с тем очень хорошо оплачивалось.

Мари расписала все свои планы на рабочие дни, учитывая все потребности начальства.

Так же расписала планы и на ближайшие выходные. И в эти планы не входили ни работа, ни Адриан Агрест с его пшеничной шевелюрой, ни родительская пекарня. Маринетт грезила лишь о горячей ванне, увлажняющих масках и скрабах, слезливых мелодрамах и малиновом мороженом в огромном ведерке. Эта мысль придавала ей сил и рисовала на лице довольную улыбку, с которой Мари и отправилась на работу.

Осталось лишь пережить эту пятницу.

Впервые за всю свою столь кратковременную карьеру Маринетт Дюпен-Чен вошла в особняк Агрестов с улыбкой на лице. Но, едва ступив за порог, женщина встретилась взглядом с хозяином дома. Он выглядел совершенно обычным, но вот его нахождение в холле «обычным» назвать было сложно.

— Доброе утро, господин Агрест… — Улыбка не сходила с лица брюнетки. — Я думала, вы в своем кабинете.

Адриан, опешивший от такого официального обращения, облокотился на лестничные перила и принялся за изучение столь лучезарной улыбки собеседницы.

— Нужно было ответить на один звонок, — дружелюбно произнес он. — Не очень приятный.

— И почему же не очень приятный?

— Интервью перенесли на завтра, — обронил Адриан, — но давайте лучше поднимемся, — он едва заметно кивнул на дверь Натали и жестом пригласил коллегу следовать за ним.

Мужчина с завидным спокойствием поднимался по мраморной лестнице, кончиками пальцев едва касаясь витиеватых перил. Ничто в его движениях или взгляде не выдавало ни малейшего беспокойства. Словно он уже привык к тому, что планы неожиданно меняются.

Он, может, и привык, а вот Маринетт такие моменты ненавидела всей душой.

Особняк Агрестов вполне оправдывал поговорку «мой дом — моя крепость». Внешне это был неприступный замок — не хватало только рва с водой и моста на цепях. И в этот замок было сложно попасть даже желанным персонам, так что о непрошеных гостях можно вообще не вспоминать. Внутри же особняк оставался неизменным.

Адриан решил оставить дом в первозданном виде — в дань уважения почившему отцу: даже кабинет Габриэля выглядел так, будто седовласый хозяин вот-вот вернется и сядет в свое кресло, негодующе покачивая головой.

Коридоры здания — широкие и светлые — напоминали скорее больничные, но никак не уютный гостеприимный дом. Комнаты и кабинеты были больше похожи на выхолощенные гостиничные номера, где только что потрудилась горничная. Комната Адриана Агреста была точно такой же: безжизненной, холодной и начищенной до блеска.

Была.

Пока в ней не стала появляться Маринетт Дюпен-Чен.

— Причины переноса сообщили? — Спросила женщина, оказавшись в комнате.

— Журналистка, занимающаяся нашим репортажем, уезжает из города.

— Понятно… — Мари слегка погрустнела. — Вообще, я планировала посвятить выходные себе, но…

— Но придется посвятить их мне, извини, — блондин засмеялся и подошел к девушке вплотную, положив ладони на ее плечи. — Мы постараемся закончить работу пораньше, чтоб ты смогла посвятить как можно больше времени себе.

Он обворожительно улыбнулся, но, заметив смущение подруги, поспешно убрал от нее руки и отошел к диванчику, приглашая присесть рядом.

— Раз уж у меня нет выбора — то нам стоит очертить фронт работ. — Она беззаботно плюхнулась на кожаную обивку.

— Работы не особо много. На тебе все по стандарту: имидж и… надо бы проработать вопросы.

Маринетт молча кивнула. Сейчас в ее голове пронеслись мечты о выходных, которые вот-вот разобьются о рабочую рутину и предвыборные интервью господина Агреста. Нет, работа была не особо сложной, но давила эмоционально и забирала чертовски много времени. Помимо подготовки к интервью на девушке повисла еще и подготовка к съемке рекламы, подготовка к дебатам. Это выматывало и совсем не давало какого-то личного пространства. Маринетт иногда чувствовала себя сломленной и загнанной в угол, насильно вытянутой из зоны комфорта.

Сегодняшний день должен быть стать тем желанным глотком свежего воздуха, но по итогу стал ложкой дегтя, которая разочаровывала до глубины души.

— Маринетт? — Адриан откровенно пялился на девушку, которая никак не могла выбраться из своих мыслей.

Он переживал за нее. Особенно после недавних испытаний, выпавших на ее долю. Да и за вчерашние разговоры о Коте Нуаре было как-то неловко. Откуда бралась эта неловкость — Адриан не знал, но эти разговоры его несколько смущали.

— Давай тогда начнем с самого простого, — мужчина откинулся на спинку дивана, — займемся для начала моим внешним видом, а потом уже перейдем к… моим внутренним качествам.

— А что не так с твоими внутренними качествами? — Маринетт усмехнулась.

— Вот просмотрим предполагаемые вопросы для интервью и ты мне скажешь, что не так с моими внутренними качествами.

— Господин Агрест, это работает слегка не так, — она по-свойски откинулась назад и ее голова оказалась чуть ли не на плече мужчины. — Есть как минимум одно «но». Сегодня пятница и ателье открывается в одиннадцать.

— Так и есть, — Адриан замер, стараясь не дышать.

Эта близость с коллегой ему нравилась и даже заставила взрослого состоявшегося мужчину на несколько секунд смутиться.

— А сейчас у нас… — Мари непринужденно взглянула на наручные часики, — половина восьмого. Так что сначала мы поработаем над вопросами, которые могут задать журналисты.

Особняк семейства был не просто большим, а по-настоящему огромным, но женщина успела выучить расположение всех кабинетов и теперь наизусть знала через какой коридор должна идти, чтоб попасть из пункта «а» в пункт «б». Также она знала и каждую комнату, в которой ей приходилось находиться. Маринетт бывала на работе чаще, чем дома, поэтому сейчас она с уверенностью подошла к журнальному столику, на котором давеча оставила свои наброски. Женщина разбирала кучу листков, просматривая каждую строчку и довольно быстро отыскала нужные страницы. Она, медленно изучая их, подошла вплотную к сидящему напротив Адриану. Немного не рассчитав шаг, Мари ударилась ногой о коленку мужчины.

— Давай уж поаккуратнее, — улыбнулся он, — нам не нужны травмы на работе.

Маринетт лишь фыркнула и тут же начала задавать Адриану неудобные вопросы, которые составила буквально на днях.

Поначалу вопросы были и вправду довольно легкими: о планах на посту мэра, о том, как Адриан пришел в политику. Эти вопросы в принципе были похожи на недавний классный час в школе, поэтому не вызывали какого-то негатива. Так было до тех пор, пока Маринетт не начала давить на больные точки. Безобидная беседа перешла в нападение, абсурдные темы сменяли одна другую. Господин Агрест знал, как отвечать на подобные каверзные вопросы, но из уст коллеги они звучали так жестко и оскорбительно, что становилось не по себе. Мужчина думал, что «неудобные» вопросы будут связаны лишь с его бизнесом, родителями и политической карьерой, но вот что вопросы могут затрагивать его личную жизнь — стало для него неожиданностью.

— И как мое долгое одиночество связано с политикой? — Блондин непонимающе вперился в Маринетт, когда та спросила о личной жизни завидного холостяка.

— Вообще, этот вопрос скорее связан с исками в твою сторону, — рассмеялась женщина. — А их было довольно много для человека, который убеждает всех в своей невинности.

— Ну слушай… — Он слегка замялся, будто не знал, с чего начать свою пылкую речь. — Все эти вопросы уже давным-давно решились, а виновные наказаны…

— Все прекрасно понимают это, но перед дебатами всплывет куча грязных вещей, о которых придется говорить. Но говорить с достоинством. — Мари выдохнула. — Если ты хотя бы на секунду смутишься вопросу — ты проиграл.

— Зато какая красивая попытка будет!..

Маринетт Дюпен-Чен лишь с осуждением смотрела на начальника, который ехидно улыбался, словно ребенок. Сейчас он был похож на Хьюго, когда тот в детстве приносил насекомых и вываливал их на кухонный стол. Женщина нехотя улыбнулась. Она понимала, что политическая гонка — дело хорошее, но так же подозревала и то, что поражение будет огромным ударом по самолюбию Адриана. Она все чаще и чаще замечала, как тот бахвалится, скрывая за своей маской добродушного клоуна свои переживания и тревоги.

Мари понимала его.

Она и сама зачастую делала так же.

— Попытка красивая, но провал подорвет твой авторитет. — Отчеканила женщина в ответ. — Ладно, — она вновь взглянула на наручные часы, — я за костюмом. Вернусь и продолжим.

Улыбка уже давно сошла с губ, выражение лица вернулось к привычному. Холодная и расчетливая Маринетт Дюпен-Чен снова вернулась к своим обязанностям.

Не оглядываясь и ни секунды не колеблясь она вышла из комнаты и направилась к машине, оставляя Адриана наедине с вопросами, аккуратно выведенными на листе бумаги.

Мужчина пару секунд смотрел вслед Мари, но через несколько мгновений уже изучал мелкий аккуратный почерк коллеги. Удивлен он был не их количеству, а тому, что девушка записывала каждое его слово. Рядом с каждым вопросом было заранее оставлено место под ответ, около некоторых ответов стояли смайлики или какие-то непонятные символы. Адриан улыбнулся. Работа с одноклассницей забавляла молодого мужчину: каждый раз Маринетт вытворяла что-то, что напоминало ему о школьных годах и это ненадолго возвращало его в юность.

Пока Адриан самозабвенно рылся в листках с записями — Маринетт с той же пылкой уверенностью носилась по ателье, стараясь отыскать что-то достойное для предстоящего события. И никак не могла найти. Стоило женщине переступить порог ателье, как она тут же забывала зачем сюда явилась. Тут, как ни странно, она чувствовала себя в своей тарелке и как-то автоматически расслаблялась. Ей нравилось чувствовать себя хотя бы частично причастной к дизайнерскому делу — своей несбывшейся мечте.

Однако сейчас у нее на это времени не было. Маринетт взяла себя в руки и не позволяла ностальгическим мыслям проникать в свое сознание. Она наслаждалась, но в то же время с головой зарывалась в шкафы и рейлы, прощупывая материалы и вдыхая аромат свежевыглаженных тканей. Маринетт рассматривала вешалки и где-то в своих мыслях хихикала со вчерашнего предложения Жака де Мюлье. Он так сильно хотел запихнуть Адриана Агреста в латексный костюм Кота Нуара, что это было даже странно. Благодаря этому забавному случаю Мари снова вспомнила о старом напарнике.

Во всяком случае, она себя в этом убеждала.

На самом же деле, про Кота девушка никогда и не забывала. Сложно забыть о человеке, когда на твоих глазах растет его копия. Иногда она пыталась предположить как сложилась жизнь старого друга, а иногда молилась, чтоб он никогда не появился в их жизни и Хьюго не узнал, кто его отец.

Женщина окинула ателье пустым взглядом и тут же заприметила неплохой вариант.

«Ничего лучше я уже все равно не найду» — Размышляла она, просматривая ровность швов.

Таксист, ожидавший Маринетт Дюпен-Чен в новом авто у здания, наконец-то ее дождался и помог убрать запакованный костюм.

Очередной день, когда Мари была личным ассистентом, а не дизайнером. Очередной день, когда мечты Мари разбились о реальность.

Теперь она думала лишь о том, что по окончании контракта она сможет заняться любимым делом.

На этот раз Мари зашла в особняк без улыбки — словно утреннего великолепного настроения и вовсе не существовало. Она быстро миновала привычный маршрут до комнаты начальника и тихо, стараясь не шуметь, открыла дверь. Адриан все также сидел на диване. Из-за спинки была видна лишь блондинистая макушка, но Маринетт готова была поклясться, что эта самая макушка за последний час даже не двинулась. Женщина молча прошла к одинокой вешалке, водрузила на неё кофр с костюмом и громко выдохнула. Никакой реакции не последовало. Тишина пугала и нагнетала, поэтому Мари решила бессовестно её нарушить.

— Только не говори, что все это время ты просидел с моими заметками в руках, — произнесла она, аккуратно усаживаясь рядом с начальником.

Ответом ей послужила все та же тишина. Мужчина даже не шелохнулся: он неподвижно сидел, держал в руках заметки коллеги и пялился в одну точку.

— Все нормально? — Мари встревожена взглянула в лицо Агреста младшего, стараясь понять о чем тот задумался.

— Что означают эти твои кружочки, квадратики и прочие заметки на полях?

На секунду женщина опешила.

— О, так он разговаривает, — улыбнулась она. — Эти пометки для меня, чтоб потом разобрать некоторые вопросы чуть подробнее.

— Раз ты закончила с костюмом — пора разбирать все твои записи, — Адриан забрался на диван с ногами и отдал всю макулатуру коллеге.

Если бы Мари могла — она тоже закинула бы ноги на диван, но строгая юбка-карандаш не позволяла ей так опрометчиво поступить. Поэтому девушка лишь расположилась поудобнее, разложив на юбке листы с вопросами.

— Думаю, за этот час ты успел изучить всё, что здесь написано, — протянула Маринетт, листая бумаги на своих коленях, — и уже успел поразмышлять над оставшимися вопросами.

— Я все это время думал о значении всех этих твоих кружочков и крестиков, — улыбнулся мужчина. — Поэтому давай начнём с начала.

— У нас мало времени, — Мари удивлённо выгнула бровь, — мы потратили на это три часа утром, поэтому мы прогоним интервью до конца, а потом уже займёмся пробелами и подготовим тебя к завтрашнему дню, — она устало выдохнула. — Надеюсь, мы все успеем.

Женщина в очередной раз просмотрела свои записи и вновь перешла в наступление.

Вопросы стремительно сменялись один за другим. Это интервью стало больше похоже на допрос, с каждым вопросом приобретая все более негативный окрас. Тема предстоящего разговора была обмусолена с разных сторон, в разных формулировках и с разной степенью агрессии. Если утренний разговор был довольно простым и протекал более-менее логично и приятно, то нынешний разговор со стороны выглядел как нападение на несчастного Адриана Агреста. Мужчина ещё не успел обдумать ответ на вопрос, как Мари уже озвучивала следующий, попутно записывая что-то. Страшно подумать, но на прогон всех вопросов было потрачено порядка шести часов. Коллеги заметили это лишь в тот момент, когда в комнате стало настолько темно, что даже печатный текст невозможно было разобрать

— Который час? — Вопрос был риторическим, Мари уже вглядывалась в наручные часы. — Уже половина шестого!

Адриан лишь взглянул на помощницу, не поранив ни слова. Женщина в это время истерично искала свою сумочку по всей комнате, силясь вспомнить, куда же она её дела. Где-то в голове она уже хаяла свою работу, это утро и все остальное, потому что в обычный день она уже давно была бы дома, с больным сыном.

* * *

Сны были идиотскими.

Хьюго просыпался каждый час. То от того, что запутался ногами в одеяле, то от того, что резко становилось очень жарко. Когда Хьюго проснулся в очередной раз — то заметил, что голова неистово раскалывается от количества сна на сегодняшний день. Юноша решил, что если сейчас он не встанет — самочувствие станет еще хуже, а это ему сейчас совсем не нужно. В другое время он обрадовался бы возможности посидеть дома.

Когда угодно — только не сейчас.

Воскресное выступление висело на волоске, поэтому не хотелось собственноручно ухудшать своё состояние.

Некоторыми привычками Хьюго был похож на свою мать. Даже сейчас, пока Мари на работе выводила строчки на бумаге — Хью занимался тем же: старательно записывал свои шутки в старую потрепанную тетрадь.

«Если мать узнает, что тетрадь по алгебре превратилась в сборник анекдотов — мне не жить " — думал юноша каждый раз, когда эта тетрадка оказывалась у него в руках.

Естественно, мама об этом уже знала. Она ничего по этому поводу не говорила, но была в ярости. Однако, чтоб не выдать себя, Мари смиренно молчала и ждала, пока Хьюго сам расскажет о своих достижениях в новом амплуа.

На самом деле мальчик многое старался скрыть от матери и о некоторых своих провалах знал, но о некоторых даже не догадывался, что порой выливалось в комичные ситуации.

Юноша заправил кровать и привычно сунул руку под матрас в поисках сигарет, но своей заначки не обнаружил. Зато Хьюго обнаружил сюрприз в ванной комнате: там — в объятиях унитазной воды — смиренно потонули сломанные сигареты. Такие ситуации должны вызывать раздражение или что-то подобное, но у Хью подобные ситуации вызывали лишь улыбку на лице. В эти моменты он понимал, что они с матерью не такие уж и разные люди.

Пока мальчик наблюдал за утонувшими сигаретами и чистил зубы — где-то в комнате зазвонил телефон.

— Солнышко, — прозвучало в трубке, когда Хьюго поднес её к уху. — У меня сегодня слишком много работы, поэтому я буду очень поздно, — женщина на том конце провода устало выдохнула.

— Мам, я всё понимаю, — мальчик улыбнулся, — я весь день спал, так что…

— Я еще позвоню, — женщина вздохнула — люблю тебя.

— И я тебя люблю, мам.

Женщина поспешно положила трубку.

Осознав, что следующий звонок будет часов через пять, Хьюго расслабился, выудил из рюкзака пачку сигарет и вышел с ней на балкон.

Удивительно, но погода была восхитительной. Быть в одиночестве в такое время было для юноши чем-то новым и отчасти необычным, поэтому он опасливо озирался по сторонам при каждом движении. Особенно, если это движение могло быть расценено как нарушение правил родного дома.

Он устало закурил, всматриваясь в простирающееся под балкончиком человеческое течение. Дым быстро поднимался вверх и моментально рассеивался, не оставляя ни следа. Люди внизу двигались туда-сюда беспокойным потоком мелких рыбешек. Для Хьюго это было в какой-то степени даже приятно. Ему редко удавалось побездельничать дома на законных основаниях. Особенно приятно было осознавать, что все люди весь день работали или учились, а он в это время мирно спал в своей постели.

Пока Хьюго радостно наблюдал за людьми внизу — в комнату без какого-то предупреждения вошел Том. Не обнаружив внука он, естественно, вышел на балкон.

Дедушка и бабушка знали о пристрастии внука к табачным изделиям, но никогда его за это не осуждали. В конце-концов, Том Дюпен тоже иногда позволял себе посидеть на балконе с сигарой.

— Постыдился бы хоть, — прозвучало над самым ухом Хьюго.

— Господи, — пробубнил юноша. — Только маме не говори, а то она взбесится. Она и так спустила в унитаз мою заначку.

— Прятать надо лучше, — дедушка улыбнулся, но шутливо пригрозил пальцем. — А лучше вообще бросай это дело.

— Да я всё понимаю.

Они стояли и молча курили.

Наверное, со стороны эта картина выглядела весьма своеобразно. Дед и внук стояли на балконе и спокойно курили. Никто никого ни в чем не обвинял, не было криков или ссоры. Умудренный жизнью мужчина понимал, что криками ничего не добиться. У него была дочь, с которой временами было очень сложно.

Нет, она не курила.

Но родила в семнадцать.

А лучше бы курила, если честно.