Клякса (гет)

Ай мерила шагами комнату.

Босые ступни ложились на мрамор бесшумно. Пять шагов до стены, поворот, пять обратно к окну. Этот маршрут она вытоптала за недели плена и знала на нём каждую трещину, каждый стык между плитами. За окном висела луна Уэко Мундо — белая, неподвижная, вмурованная в чёрное небо.

Тело гудело от усталости, ноги ныли от холодного камня, но стоило сесть — мысли наваливались разом, обрывочные, горячие, и Ай снова вставала. Ходить было легче. В ходьбе был ритм, и ритм держал на плаву: шаг, шаг, шаг, поворот, шаг. Мрамор тянул тепло из ступней, и к третьему часу ноги онемели до щиколоток, но она продолжала. Остановиться значило думать. Думать значило тонуть.

Поднос на столе стоял пустой. Она съела всё, что принесли, — без вкуса, механически, запихивая в себя пищу с тупым упрямством. Тело требовало топлива, и она дала ему топливо.

Ай дошла до окна, задержалась. Провела пальцем по раме — холодный металл, мелкая решётка, за ней пустыня и небо, одинаковые в любой час. Где-то в глубине дворца арранкары-слуги шаркали по коридорам; звук доносился глухо, размытый толщей стен. Здесь, в комнате, было тихо. Тишина привычная, плотная — та, в которой она провела последние дни, и которая перестала давить только сегодня.

На очередном круге Ай замерла у зеркала. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, пепельные волосы на плечах. Взгляд опустился к обручу. Металл нагрелся от тела и сидел плотно, без зазоров.

Обруч блокировал печати — узоры на коже, через которые она привыкла направлять силу. Ай давно это поняла, приняла, перестала раздирать кожу под ним ногтями.

А потом был Ннойтра.

Обруч тогда давил так же. Печати оставались мёртвыми. А крик прошёл. Сырая, бесформенная сила выплеснулась из горла и швырнула Пятого Эспаду в стену.

И вилка. Четыре зубца столового серебра, проткнувшие иерро Гриммджоу — защиту, которая держит удар занпакто. Ай тогда захлёстывала ярость, и вилка вошла.

Два раза. Оба — на эмоциональном срыве, на рефлексе, без осознанного усилия.

Ай медленно сжала кулак и разжала.

Как повторить это сознательно — она не представляла. Оба раза сила выходила сама, в ярости, на пределе. Но факт засел и держался: обруч запирал дверь, а сила шла через стены.

Пальцы дрогнули. Что-то в груди шевельнулось — глухо, осторожно, и она не смогла разобрать, страх это или голод. Грань между ними истончилась здесь, в Лас Ночес, до паутинной нити. Ай выдохнула, и выдох вышел рваным.

Она отвернулась от зеркала.

Стояла у окна, прижав лоб к решётке, когда по коридору прошли шаги — тяжёлые, размеренные, с ленивым ударом каблука о мрамор. Она узнала бы их из тысячи.

Скрипнула дверная ручка.

Ай повернулась к двери. Дыхание выровнялось само — привычка тела, оставшаяся от тренировок.

Что бы ни ждало её сегодня — лежать и смотреть в потолок она уже пробовала. Хватит.

Гриммджоу не стал заходить. Толкнул дверь, оглядел комнату — взгляд скользнул по пустому подносу, по незастеленной кровати, по Ай, стоявшей у окна — и дёрнул подбородком в сторону коридора.

— Пошли.

Ай переступила порог. Коридор Лас Ночес принял её привычным холодом — белые стены, белый потолок, белый пол, и где-то далеко впереди поворот, за которым такой же белый коридор.

Гриммджоу шёл на полшага впереди. Ай видела его спину — широкую, расслабленную, с ленивым перекатом плеч, — и обе его руки. Левая покачивалась в такт шагу. Вчера её не существовало.

Его рейацу заполняло коридор. Тяжёлое, плотное, оно толкало в грудь и оседало на коже мелким покалыванием. Раньше оно ощущалось надломленным, придавленным. Сейчас давило ровно и сильно. Он нёс свою силу так же, как ходил — не прячась, не стесняясь, занимая столько пространства, сколько хотел.

Ай поймала себя на том, что подстроилась под его шаг. Одёрнулась. Чуть замедлилась, вбив между ними лишний метр.

Гриммджоу не обернулся. Но плечи его дрогнули — коротко, едва заметно. Заметил.

Они прошли мимо ниши, где двое арранкаров-слуг замерли, вжавшись в стену. Один из них поднял глаза на Гриммджоу — и тут же опустил. Вчера эти же коридоры принадлежали Люппи. Сегодня от Люппи осталось пятно на мраморе в тронном зале, и каждый арранкар в Лас Ночес знал, чьими руками.

Молчание между ними было плотным и шершавым. В нём жило всё, что он сказал несколько дней назад и о чём оба делали вид, что не помнят. Ай смотрела ему в спину и думала, что он мог бы идти быстрее — его обычный темп был шире, злее. Он шёл медленно. Подстраивался под её босые ноги на холодном камне.

И об этом тоже ни один из них не скажет.

Коридор вывел их к высоким дверям. Гриммджоу остановился. Положил ладонь на створку и помедлил. Одно короткое мгновение его пальцы лежали на белой поверхности неподвижно.

Потом толкнул дверь.

Зал дохнул холодом.

Ай шагнула внутрь — и пространство раскрылось, бесконечное, давящее, спроектированное так, чтобы каждый входящий чувствовал себя мелким.

Орихиме она увидела первой.

Девушка стояла у дальней стены, сложив руки перед собой. Белое платье — незнакомое, чужое, арранкарского покроя — сидело на ней неправильно, слишком свободное в плечах, слишком длинное в подоле. Рыжие волосы отброшены назад. Лицо бледное, спокойное, закрытое — и Ай узнала это выражение. Орихиме так выглядела, когда всё внутри стиснуто до предела, а наружу выставлено только терпение.

Их взгляды встретились. Орихиме чуть сжала губы — быстрое, короткое движение, обращённое только к Ай. «Я здесь. Держусь.» Ай ответила тем же — секундным сужением глаз. «Вижу.»

Улькиорра стоял в трёх шагах от Орихиме. Руки вдоль тела, спина прямая, лицо пустое. Он не смотрел на Ай. Он вообще ни на что не смотрел — и при этом контролировал каждый угол зала. Ай ощущала его рейацу отдельным слоем: холодное, сухое, без пульсации. Рейацу существа, которое не тратит энергию на лишнее.

В центре зала, на низком постаменте из белого камня, лежал хогьёку.

Ай его почувствовала раньше, чем увидела. Внутри качнулось — глухо, тяжело, — и узоры на коже отозвались зудом под тканью платья. Артефакт покоился в кубе из спрессованной духовной энергии. Маленький, тёмный, пульсирующий мертвенным светом. Спящий.

А за постаментом парила сфера. Прозрачная, крупная — в два человеческих роста, — её поверхность мерцала и подрагивала, и внутри перетекали бледные токи энергии. От неё тянуло тем же холодом, что от обруча на шее.

— Хогьёку, — голос Айзена заполнил зал без усилия.

Он стоял у постамента. Ай не видела, как он появился — он просто был уже там, с руками за спиной, с мягкой улыбкой, с тёплым вниманием в глазах, от которого хотелось отступить.

— Ты, должно быть, чувствуешь его, — Айзен кивнул на артефакт. — Вы связаны. Одна природа, одна основа. Разница лишь в форме.

Пауза. Его взгляд прошёлся по Ай — от лица к обручу, от обруча к рукам, к проступающим на коже узорам.

— То, что заперто в тебе, принадлежит ему, — он произнёс это так, будто объяснял очевидное. Терпеливо. Доброжелательно. — Сфера поможет вернуть силу туда, где ей место. Процедура может быть… неприятной. Но Орихиме позаботится о тебе после.

Ай молчала. Смотрела на сферу, на артефакт, на Айзена.

«То, что заперто в тебе, принадлежит ему.»

Он верил в это. По-настоящему, абсолютно — и в этой убеждённости жила его единственная слепота. Для него Ай была оболочкой. Упаковкой, которую нужно вскрыть. Он говорил «Хогьёку» и видел артефакт, временно принявший форму девушки с тёмными кругами под глазами.

Ай перевела взгляд на Орихиме. Та стояла прямо, пальцы сцеплены перед собой, и в её глазах Ай прочитала то, что Айзен прочитать не мог: страх за живого человека. За Ай. Не за артефакт.

— Приступим? — Айзен улыбнулся.

За спиной Ай глухо стукнуло — Гриммджоу привалился к колонне у входа, и ножны Пантеры чиркнули по камню. Скрестил руки. Занял позицию, с которой видел весь зал..

Ай посмотрела на сферу.

И шагнула вперёд.

Сфера приняла её мягко.

Поверхность подалась под ладонью, обтекла запястье, плечо, затылок — и сомкнулась. Звуки зала оборвались разом: голоса, шаги, дыхание — всё осталось снаружи. Ай повисла в плотной, вязкой среде, и подол белого платья закачался вокруг её ног в невидимых течениях.

Первую секунду — тишина. Полная, оглушающая.

Потом обруч на шее вспыхнул болью.

Ай стиснула зубы. Металл раскалился, и жар потёк вниз по позвоночнику, вверх по горлу, в виски. Печати на коже загорелись — тёмные узоры проступили сквозь ткань платья, и каждый из них пульсировал в такт артефакту на постаменте. Она чувствовала его присутствие через стенку сферы — чужое, тянущее, голодное.

Из неё начали тянуть.

Медленно, мерно, с механической точностью. Сила уходила из тела тонкой струёй — через обруч, через печати, через каждую пору, и Ай ощутила это физически: горло пересохло, в пальцах закололо, в груди стало пусто. Артефакт на постаменте заёрзал в своём кубе, принимая первые капли.

Айзен стоял в трёх шагах от постамента, заложив руки за спину.

Его лицо не изменилось — та же мягкая, внимательная улыбка, тот же наклон головы. Он смотрел на сферу, на силуэт Ай внутри, на тёмные линии, проступившие по её телу, и в его глазах горел тихий, сосредоточенный интерес. Интерес учёного, наблюдающего ход эксперимента.

— Связь устанавливается, — произнёс он негромко. Ни к кому конкретно. Просто фиксируя факт.

Орихиме стояла у стены, стиснув пальцы на подоле платья. Она видела, как Ай дёрнулась внутри сферы, как запрокинула голову — и всё тело Орихиме рванулось вперёд, а ноги остались на месте. Потому что рука Улькиорры лежала на её плече. Тяжёлая, холодная. Предупреждение, которое не требовало слов.

Орихиме сглотнула. Пальцы её побелели.

Внутри сферы Ай выдохнула сквозь стиснутые зубы.

Боль нарастала ступенями. Каждая новая порция силы, покидавшая тело, утаскивала с собой тепло, чувствительность, ясность. Края зрения темнели. Обруч давил на горло так, что каждый вдох приходилось выгрызать.

Она пыталась сопротивляться — инстинктивно, телом, стискивая мышцы, задерживая дыхание, цепляясь за каждую каплю уходящей силы. Бесполезно. Сфера тянула с тупой, безличной настойчивостью, и тело проигрывало.

Пальцы онемели. Ноги стали чужими.

И где-то на границе между болью и паникой мелькнуло воспоминание. Короткое. Телесное. Горло, из которого рвётся крик. Сила, прошедшая мимо обруча. Не через печати — мимо них. Через саму Ай, через то, что жило глубже рисунков на коже.

Она перестала сжиматься.

Не от решимости. От усталости. Тело сопротивлялось так долго, что мышцы просто сдались, и Ай обмякла в вязкой среде сферы, и в этот момент — когда перестала бороться, перестала удерживать, перестала стискивать — почувствовала.

Поток.

Сила уходила из неё наружу, к артефакту. Но под этим потоком — глубже, тоньше — шёл второй. Обратный. Из артефакта в неё. Крошечный, тёплый, и он тёк сам, без усилия, просто потому, что между ней и хогьёку на постаменте существовала связь, которую Айзен использовал в одном направлении, даже не проверив, работает ли она в обоих.

Ай затаила дыхание.

— Процесс идёт стабильно, — Улькиорра сказал это, не повернув головы. Его глаза следили за сферой, за интенсивностью свечения, за частотой пульсации артефакта в кубе.

Гриммджоу сидел у колонны, привалившись затылком к камню. Смотрел в потолок.

Но каждый раз, когда Ай внутри вздрагивала, — а он слышал это, чувствовал сквозь её рейацу, по короткому судорожному всплеску, — челюсть сжималась. И разжималась. И сжималась снова.

Орихиме тихо, одними губами, шептала что-то. Молитву, имя, просьбу — Улькиорра не прислушивался. Его внимание было на артефакте. Хогьёку в кубе пульсировал ярче — значит, принимал, значит, процедура работала.

Айзен улыбнулся чуть шире.

Ай приоткрыла глаза.

Обратный поток тёк тонкой нитью. Она ощущала его в кончиках пальцев — чуть теплее, чуть плотнее, чем собственная сила. Чужое и одновременно знакомое. Одной природы. Одной основы. Айзен был прав — но не так, как думал.

Она не стала хватать. Не стала рвать, тянуть, форсировать. Просто перестала закрываться от того, что тёкло в неё само. Позволила нити остаться. Позволила ей утолщиться — на волосок, на каплю.

Отдавала. И тут же принимала. Разница была крошечной — и Ай молилась, чтобы этой крошечности хватило, чтобы её не заметили.

Тело горело. Обруч жёг шею. Перед глазами плыло. Но под болью, под жаром, под слоями чужого давления — Ай чувствовала, как внутри неё медленно, по капле, густеет что-то новое. Её. Только её.

— Показатели в ожидаемом диапазоне, — сказал Улькиорра.

Айзен кивнул. Его взгляд не отрывался от хогьёку в кубе. Артефакт пульсировал ярче, насыщеннее, и Айзен видел в этом свечении именно то, что хотел видеть: силу, послушно перетекающую из оболочки в сосуд, из формы в суть. Всё шло по плану. Его плану.

Гриммджоу опустил глаза с потолка.

Посмотрел на сферу. На Ай внутри — бледную, обмякшую, с запрокинутой головой и тёмными линиями, горящими по всему телу. И на одно мгновение — короткое, неуловимое — ему показалось, что выражение её лица неправильное. Боль — да. Измождение — да. Но под ними, на самом дне, проглядывало что-то ещё. Что-то, чего он не видел на лицах тех, кого ломают.

Он моргнул. Ай дёрнулась в сфере, и лицо её исказилось от боли, и мгновение стёрлось.

Гриммджоу снова уставился в потолок.

Сфера раскрылась.

Ай упала — тяжело, на колени, ладонями в мрамор. Волосы налипли на лицо мокрыми прядями. Тело тряслось. Обруч на шее пылал, и кожа под ним горела так, что Ай казалось — металл вплавился в плоть.

Она закашлялась. Сухо, рвано. Подняла голову.

Айзен смотрел на неё. С той же улыбкой, с тем же мягким теплом в глазах.

— Достаточно для первого раза, — сказал он. — Ты справилась хорошо, Хогьёку.

Хогьёку. Снова.

Ай опустила голову. Волосы скрыли лицо. Рот дёрнулся — и она прикусила губу, прежде чем проступила улыбка.

Глубоко внутри, под болью и истощением, тёплая тяжесть осела — крошечная, украденная, её.

* * *

Первое, что вернулось, — звук.

Тихое гудение, мерное, тёплое. Ай знала этот звук — Сотэн Кисcюн. Щит Орихиме. Золотистый свет пробивался сквозь закрытые веки, и от него по лицу разливалось тепло — единственное живое тепло, которое существовало в Лас Ночес.

Потом вернулось тело. И Ай пожалела об этом.

Каждая мышца болела отдельно. Рёбра саднили при вдохе, пальцы покалывало, в висках стучала тупая, гулкая пульсация. Обруч давил на горло — горячий, тяжёлый, и кожа под ним горела так, что Ай на секунду решила, что он прожёг её насквозь. Она сглотнула, и горло ответило сухим, рвущим ощущением.

Ай попыталась открыть глаза. Веки не слушались. Попробовала снова — и мир проступил мутным пятном: потолок комнаты, знакомые фрески, золотистое мерцание щита над головой.

Она лежала на кровати. Кто-то перенёс её сюда — она не помнила как.

А глубже боли, глубже жара и тяжести, там, куда не доставали ни обруч, ни истощение, — лежало украденное. Крошечная тёплая плотность, осевшая где-то между рёбрами. Ай ощутила её мимолётно, краем сознания, и тут же отвела внимание — инстинктивно, так вор прячет добычу в карман, не проверяя, на месте ли она. Сейчас нельзя. Нельзя думать об этом, нельзя трогать, нельзя даже признавать.

Ай медленно выдохнула и разрешила себе просто лежать.

Щит гудел ровно, и в его свете комната казалась мягче — тени отступали по углам, белизна стен теряла стерильность. Ай скосила глаза, не поворачивая головы.

Орихиме сидела рядом на краю кровати. Руки подняты, пальцы разведены, лицо сосредоточенное. Она работала молча, плотно сжав губы, и только по мелкой складке между бровей было видно, чего ей это стоит. Аямэ и Сунъо кружили над Ай в тревожном парном полёте, и их свечение пульсировало чуть быстрее обычного — торопились.

Орихиме первой заметила, что Ай смотрит.

— Ай! — руки дрогнули, щит мигнул. Орихиме тут же выровняла его, но голос уже сорвался: — Не двигайся, я ещё не закончила. Там на шее… обруч прижёг кожу, мне нужно…

— Угу, — Ай выдавила один звук, и горло отозвалось сухим жжением.

Орихиме часто закивала, прикусив губу. Пальцы подрагивали, но щит держался ровно.

Улькиорра стоял у двери. Спиной к косяку, руки вдоль тела. Он не смотрел на Ай — смотрел на Орихиме, следил за процессом с тем же выражением, с каким наблюдал бы за работой механизма. Исправен. Функционирует. Достаточно.

— Сколько ещё? — спросил он. Вопрос адресовался Орихиме, но звучал так, будто он уточнял время доставки.

— Я не знаю, — Орихиме не обернулась. — Ожоги глубокие.

Улькиорра промолчал.

Гриммджоу — в кресле у стены. Ай нашла его не взглядом, а рейацу: тяжёлое, горячее, оно заполняло угол комнаты, и в нём подрагивало что-то неровное, рваное. Он сидел, наклонившись вперёд, локти на коленях. Смотрел в пол. Пальцы медленно сгибались и разгибались.

Он поднял голову. Их взгляды столкнулись — и Ай увидела в его глазах то, что он быстро убрал: острое, цепкое, ищущее. Он смотрел на неё в зале, когда сфера раскрылась. Он смотрел и сейчас. И между этими двумя взглядами тянулся вопрос, который он пока не задал.

— Хватит пялиться, — сказала Ай. Голос вышел тихим, сиплым. Не огрызнулась — просто констатировала.

Гриммджоу фыркнул. Откинулся в кресле, задрал подбородок к потолку.

— Больно надо.

Ай закрыла глаза. Тело требовало покоя, но покой был невозможен, пока комната полна чужого дыхания. Каждое присутствие давило по-своему: Улькиорра — холодом, Гриммджоу — жаром, Орихиме — тревогой, которая просачивалась сквозь целительный свет и оседала на коже вместе с теплом.

Ей нужно было, чтобы все ушли, и Ай решила просто ждать. Рано или поздно Улькиорра уйдёт — его работа сделана. Гриммджоу уйдёт — ему тесно в этой комнате, она это знала. И тогда останется только Орихиме. И тишина, в которой можно будет перестать притворяться.

Орихиме склонилась ниже, и свет щита сгустился над шеей Ай — там, где обруч выжег полосу на коже.

— Тебе больно? Скажи, если больно, я могу…

— Я в порядке, — Ай сказала это тихо, ровно, глядя в потолок.

Орихиме замолчала. Пальцы продолжали работать, но складка между бровей стала глубже.

Кресло скрипнуло.

— В порядке, — повторил Гриммджоу. В двух словах уместилось всё, что он думал об этом заявлении.

Улькиорра повернул голову. Медленно, на несколько градусов — ровно столько, чтобы его взгляд нашёл Гриммджоу. Зелёные глаза задержались на Шестом — пусто, бесстрастно, но с той особой внимательностью, с которой наблюдают за предметом, вдруг сдвинувшимся без причины.

Гриммджоу не заметил. Или не счёл нужным замечать.

— Пшёл прочь, — Ай сказала это, не повернув головы. Без злости. Без огня. Просто слова, брошенные в потолок.

Гриммджоу замер.

Она не огрызнулась. Не швырнула в него взглядом, не оскалилась, не выплюнула привычное ядовитое «убирайся» с интонацией, которая означала «попробуй заставь». Сказала «пшёл прочь» и осталась лежать. Потолок интересовал её больше, чем он.

Он медленно поднялся. Кресло отъехало назад, ножки скрипнули по мрамору.

В его груди ворочалось что-то, чему он не находил слова. Злость — да, злость он знал, с ней было просто. Но под злостью лежало другое, незнакомое, тянущее, и оно стало хуже в тот момент, когда она отвернулась. Она не сочла нужным даже посмотреть на него. Он приходил к ней каждый день, когда она лежала пустой оболочкой на полу. Он сказал ей то, чего не говорил никому. А она повернулась к стене.

Гриммджоу двинулся к выходу. У двери бросил через плечо:

— Чёрт с тобой.

Дверь захлопнулась. Коридор принял его шаги, и они удалялись — быстрые, тяжёлые, злые.

Улькиорра проводил звук взглядом. Потом посмотрел на Ай. Выражение его лица не изменилось, но что-то в нём сместилось — маленькая деталь заняла своё место в выстроенной им картине.

Тишина после ухода Гриммджоу продержалась недолго.

Улькиорра отлепился от косяка. Шагнул к кровати — один шаг, бесшумный, точный — и остановился. Его взгляд прошёлся по Ай: лицо, шея, обруч, руки. Проверка. Инвентаризация.

— Завтра продолжим, — сказал он. Голос сухой, без интонации. Расписание.

Ай не ответила. Орихиме тоже.

Улькиорра перевёл взгляд на Орихиме.

— Закончишь — вернёшься к себе.

Орихиме кивнула. Коротко, послушно, с опущенными глазами. Улькиорра смотрел на неё ещё секунду — убедился, что указание принято, — и вышел.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка, без скрипа — точное, выверенное движение.

Обе молчали. Обе ждали. Шаги за дверью стихли — но не удалились. Остановились в нескольких метрах по коридору. Ай слышала это по-своему, Орихиме — по-своему, но обе поняли одно и то же.

Он никуда не ушёл.

Орихиме опустила руки. Щит мигнул и погас, и золотистый свет сменился мертвенной белизной лунного света из окна. Аямэ и Сунъо вернулись в заколки. Комната сразу стала холоднее.

Девушки остались одни, и между ними — только тишина. Тонкая, хрупкая, их.

Орихиме заговорила первой.

Тихо, почти одними губами. Глаза метнулись к двери — и вернулись к Ай.

— Урахара-сан рассказал нам всё, — она говорила быстро, глотая окончания слов, спеша уместить главное в те минуты, которые им оставил Улькиорра. — Про хогьёку, про тебя. Про то, что ты… что в тебе…

Она запнулась. Подобрала слова не сразу.

— Мы тебя искали, Ай. Куросаки-кун… все. С того момента, как ты пропала.

Ай лежала на спине, глядя в потолок.

— Я знаю, — сказала она.

Орихиме моргнула.

— Знаешь?..

— Поняла, когда увидела тебя, — Ай повернула голову. Посмотрела на Орихиме — на её стиснутые пальцы, на покрасневшие глаза, на плечи, которые всё ещё подрагивали от сброшенного напряжения. — Айзен показал мне голограмму. Каракура, друзья, обычная жизнь. Хотел, чтобы я поверила, что меня вычеркнули.

Пауза.

— Я поверила.

Орихиме дёрнулась — короткое, судорожное движение, и её ладонь легла на руку Ай. Горячая, влажная.

— А потом тебя привели в зал, — Ай смотрела на её пальцы, — и я поняла, что он врал.

Орихиме сжала её руку. Крепко, до побелевших костяшек. Губы задрожали.

— Ай…

— Поэтому — неважно, — Ай сказала это тихо, спокойно. — Что рассказал Урахара, когда рассказал, кому рассказал. Неважно. Ты пришла — и я всё увидела.

Орихиме опустила голову. Несколько секунд она молчала. Плечи мелко вздрагивали, но ни одного всхлипа не вырвалось.

Потом подняла лицо. Глаза мокрые, но взгляд — прямой.

— Мы выберемся, — сказала она. — Обещаю.

Ай не стала говорить, что обещать такое в Лас Ночес — роскошь. Промолчала. Сжала пальцы Орихиме в ответ. Этого хватило.

Тишина между ними стала другой — тёплой, устоявшейся. Тишина двоих, которым не нужно заполнять каждую секунду словами.

Потом Орихиме спросила — другим тоном, тише, осторожнее. Глаза скользнули к двери, за которой стоял Улькиорра, и вернулись.

— Тот арранкар… Гриммджоу, — она чуть запнулась на имени. — Он к тебе… приставлен?

Ай посмотрела на неё. Орихиме подбирала слова аккуратно, и в этой аккуратности было понимание, которое не нужно было объяснять. Она уже знала, каково это — существовать под чьим-то постоянным взглядом. Каково дышать, зная, что за дверью стоит тот, кому приказали тебя сторожить.

— Да, — Ай сказала просто.

— Он… — Орихиме подбирала следующее слово. Ай видела, как она перебирает варианты, отбрасывает, пробует снова. — Ай, с тобой хорошо обращаются?

Ай фыркнула. Коротко, сухо, через нос — и уголок рта дёрнулся. Быстро, непроизвольно. Она этого не заметила.

Орихиме — заметила.

— Его можно терпеть, — сказала Ай.

Орихиме помолчала. Её взгляд задержался на лице Ай. Она не спросила дальше. Только кивнула и чуть крепче сжала пальцы.

Они просидели так ещё несколько минут — молча, рука в руке, слушая тишину за дверью. Потом Орихиме осторожно высвободила ладонь, поднялась и разгладила подол чужого белого платья.

— Мне пора, — она сказала это с лёгкой гримасой, которая означала: «он ждёт, и оба мы знаем, что будет, если я задержусь».

Ай кивнула.

Орихиме пошла к двери. У порога обернулась — быстрый взгляд, в котором уместились и обещание, и страх, и упрямая надежда.

Дверь закрылась.

За ней — два комплекта шагов. Орихиме и Улькиорра. Они удалялись по коридору, и звук таял в белых стенах Лас Ночес, пока не остался только гул пустоты.

Ай лежала одна.

Рука, которую держала Орихиме, ещё хранила тепло. Ай прижала её к груди — туда, где под рёбрами лежало украденное. Тёплое к тёплому.

Она закрыла глаза.

* * *

Ай сидела на подоконнике, прижав колени к груди. Сон не шёл. Тело отпустило — Орихиме залечила ожоги, унялась дрожь в пальцах, и даже обруч давил не сильнее обычного. Но голова не выключалась. Мысли ходили по кругу, возвращаясь к сфере, к ощущению обратного потока, к тёплой тяжести под рёбрами, и каждый раз, дойдя до конца круга, Ай начинала сначала.

Луна за окном висела всё там же. В Уэко Мундо ничего не двигалось.

Дверь скрипнула.

Ай не повернулась. Но тело среагировало раньше сознания — спина выпрямилась, пальцы на коленях сжались. Потому что дверь скрипнула. Гриммджоу не скрипел дверями. Гриммджоу вышибал их плечом, хлопал так, что звенела рама. Скрип означал, что он остановился на пороге и открыл медленно. Зачем-то.

Шаги. Тяжёлые, но осторожные. Дверь закрылась — тихо, с мягким щелчком.

— Не надоело сидеть в темноте?

Его голос заполнил комнату — хриплый, с напряжённой небрежностью, которая стоила ему усилий. Ай слышала это усилие — после недель в одном пространстве, после его ежедневных визитов, после молчания и перепалок — различала в его интонациях больше, чем ей хотелось бы.

— Убирайся, — сказала она, не отрываясь от окна.

Пауза. Ни звука. Он не ушёл. Не огрызнулся. Стоял.

— Там, в этом шаре… ты что-то делаешь.

Ай замерла.

— Ты вообще понимаешь, что твои фокусы в зале заметили? — его голос стал тише, жёстче.

— Улькиорра? — спросила она.

— Этот калькулятор? Ха! — он щёлкнул языком, сверкнув в полумраке клыками. — Нет, птичка. Я.

Тишина. Луна за окном. Пульс в висках.

— Тебе показалось, — сказала Ай.

— Мне не показалось.

Она повернула голову. Гриммджоу стоял посреди комнаты, руки вдоль тела. Не прислонился к стене, не развалился в кресле — стоял, и в этом было что-то непривычное. Открытое. Он пришёл без позы, без щита из показного безразличия, и от этого Ай стало не по себе.

Его глаза в лунном свете были почти белыми. Он смотрел на неё, и в этом взгляде она видела то, что заставило его прийти: не злость, не ревность к чужим секретам. Тревогу. Тревогу хищника, который учуял, что добыча лезет в капкан по собственной воле.

— Ты вообще понимаешь, что будет, если он заметит? — Гриммджоу сказал это так, будто каждое слово приходилось выдирать из горла. — Ты хоть представляешь, что Айзен…

— А тебе какая разница?

Вопрос вышел резче, чем она хотела. Ай спустила ноги с подоконника.

— Тебе вернули руку. Вернули номер. Ты снова Шестой, — она говорила, и слова шли сами. — Тебе вернули место в строю, и ты занял его. Встал обратно, в ту же шеренгу, под того же человека, который отнял у тебя всё это одним кивком.

Гриммджоу дёрнулся.

— Следи за языком.

Но Ай уже не могла остановиться. Слова рвались, и она слышала в собственном голосе то, чего не хотела показывать — не злость, не презрение. Разочарование.

— Я видела тебя без ранга, без этой чёртовой шестёрки, — голос сел, и ей пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить. — Ты был… — она запнулась.

Слово «настоящий» встало в горле. Ай проглотила его.

— …а теперь ты снова на поводке, — закончила она, и собственный голос показался ей чужим. — И счастлив.

Гриммджоу стоял неподвижно. Ай видела, как ходят желваки на его скулах, как побелели костяшки сжатых кулаков. Она ждала удара — в стену рядом с головой, в дверь, в воздух. Ждала крика, хрипа, «заткнись».

Он молчал.

Это было хуже крика.

— Ты закончила? — спросил он наконец. Голос глухой, севший. Ни ярости, ни хрипа. Просто вопрос.

Ай кивнула. Горло перехватило.

Гриммджоу развернулся к двери. Сделал шаг, второй. Остановился. Его спина — широкая, напряжённая — заполнила дверной проём.

— Делай, что вздумается, — произнёс он, не оборачиваясь. — Мне плевать.

Дверь закрылась. Без хлопка.

Ай стояла, слушая его удаляющиеся шаги. Ровные. Тяжёлые. Медленные.

«Мне плевать.»

Она знала, как звучит Гриммджоу, когда ему плевать. Знала — потому что слышала это сотню раз. Это были правильные слова, произнесённые неправильным голосом.

Ай опустилась на пол. Прижала ладони к мрамору. Камень был холодный.

Он знает.