Где сходятся миры (джен)

В особняке в Малибу воцарилась та особая тишина, которая наступает, когда день выдался настолько странным, что самой Вселенной теперь нужно отдохнуть от избытка впечатлений. Наташа Романофф с трудом засыпала даже в лучшие времена, а эти времена явно не были такими. Для сна требовалась определенная готовность быть уязвимой, а от уязвимости Наташа в свое время отучила себя с той же самоотдачей, с какой менее способные люди учатся играть на фортепиано или делать закваску для хлеба.

Человек, выпавший из времени на семьдесят лет. Учитывая ее довольно свободные отношения с календарём, теперь их технически было двое. Она прожила достаточно долго, чтобы помнить времена, когда сороковые годы были еще не ностальгической эстетикой, а просто вторником. После определённых медицинских процедур её лицо перестало обращать внимание на скользящие мимо десятилетия. На словах это звучало чудесно, но в реальности означало в основном проблемы с покупкой новых документов. Все это, как она с некоторым раздражением признала, создавало определённое чувство товарищества со всё ещё спящим Капитаном. Вполне вероятно что она была единственным человеком на земле который действительно мог понять что его ждет.

И было ещё кое-что, касающееся Пегги Картер, недавно скончавшейся в больничной палате, о чём Наташа предпочитала пока не вспоминать, потому что эти мысли вместе начинали вызывать в ней нечто, смутно напоминающее сочувствие. Наташе не нравились смутные чувства и еще больше ей не нравилось сочувствие. Она не собиралась делать из этого драму. Она действовала, как она твердо сказала сама себе, исключительно из прагматических соображений. Она и делать то в целом ничего не собиралась, только бросить камешек в воду с безопасного расстояния и посмотреть что получится.

* * *

Полумрак в мастерской освещался лишь дисплеями и реактором в груди Тони. Он развалился на потрепанном диване в углу, который явно вытащили из какого-то забытого уголка особняка специально для тех случаев, когда сил чтобы подняться наверх уже не было. Тони лежал с закрытыми глазами, но для спящего его дыхание было слишком размеренным, а это означало, что он слишком глубоко о чем-то думал и не хотел, чтобы его прерывали.

Говард убежал к себе парой часов ранее с бодростью человека, который вдруг вспомнил что забыл выключить утюг и не собирается в этом признаваться. — Нужно кое-что прихватить с собой, — сказал он так, будто проход в ткани пространства-времени уже начал становиться для него частью повседневности. Проход всё ещё был на своем месте, являя собой все то же отсутствие стены между мастерскими, не сопровождаемое никакими визуальными и звуковыми эффектами, не считая дождя, продолжающего заливать Нью-Йорк по ту сторону.

Наташа подошла к дивану.

— Знаешь, — сказала она непринужденно, — большинство людей, когда они узнают, что они умирают, находят себе хобби. Живопись. Садоводство. Вязание свитеров для собак и все в таком духе. А ты вместо этого решил пробить дыру в реальности и найти себе отца в параллельной вселенной. Надо признать, это очень в твоем стиле.

Тони приоткрыл один глаз. — Я не искал его. Он сам нашёлся. Он увидел мою мастерскую и решил остаться на обед. — Он сделал паузу. — Есть ли какая-то причина, по которой ты нависаешь надо мной очень симпатичным стервятником, или это просто дружеский визит?

— Фьюри звонил. Селвиг и Фостер уже в пути. Они будут здесь к утру, чтобы осмотреть портал и выяснить, как его закрыть, если это вообще возможно, или, по крайней мере, как предотвратить его расширение, если он вообще расширяется.

Она уселась на стуле рядом с ним, скрестив ноги с элегантностью женщины, умеющей выглядеть комфортно в любой позе. — До тех пор Говард Старк не должен выходить из этого дома. Он может вернуться в свое время — что бы он там ни натворил, Фьюри умывает руки, — но он не может бродить по двадцать первому веку. У Щита сейчас и без того непростой период.

Тони слегка приподнялся на локте. — Фьюри нервничает. Он действительно нервничает. Что конкретно происходит в Щите?

Лицо Наташи сохраняло буддийскую невозмутимость. — Обычные бюрократические кошмары. Организационная реструктуризация. Бюджетные проблемы. — Она позволила себе едва заметную улыбку. — Поэтому Фьюри был бы весьма признателен если бы ты пока воздержался от взлома серверов Щита. Некоторые деликатные внутренние дела могут пострадать от твоего вмешательства.

Теперь уже оба глаза Тони горели яркой, хищной радостью человека, которому только что вручили загадку, обернутую в возможность и перевязанную бантом из чистого озорства.

— Фьюри будет мне признателен, если я не буду взламывать сервера, — повторил он, наслаждаясь каждым словом как дорогим вином.

— Вот именно.

— Он сказал "не ройся в наших файлах, Тони, у нас важная работа и мы не пытаемся ничего скрыть лично от тебя".

— Что-то в этом роде.

Тони откинулся на подушки дивана и расплылся в улыбке, слишком честной чтобы быть искренней. Это была улыбка человека, которому только что точно указали, что нужно сделать, чтобы его вечер стал интересным, и который твердо намеревался сделать это при первой же возможности.

— Конечно, — сказал он, снова закрывая глаза с преувеличенным спокойствием святого. — Я не буду взламывать сервера. Я даже в мыслях этого не имел. Частная жизнь Щита священна. Я от всей души уважаю желания директора Фьюри. Скажи ему что может не беспокоиться.

— Ты полезешь туда как только я отсюда уйду, верно?

— Как только ты уйдешь, я буду спать, — ответил Тони и, как ни странно, его голос действительно прозвучал сонно. — Мне нужен отдых. Завтра важный день. Мне нужно будет создать новый элемент, произвести впечатление на своего отца и преодолеть экзистенциальный кризис. А утром, когда я проснусь, я точно не собираюсь взламывать Щит прямо за завтраком. Точно нет. Этого даже нет в моей программе.

Наташа подумала что, несмотря на браваду, сарказм и тщательно выстроенную стену остроумия, он выглядел усталым. Он выглядел как человек, который очень долго бежал и только сейчас понял, что ему уже можно остановиться.

Мысль о взломе Щита — о цели, о деле, о чем-то, чего можно ожидать от будущего, помимо медленного проникновения палладия в кровь, — произвела на него удивительный эффект. Она расслабила его. Его плечи опустились на долю дюйма. Напряжение вокруг челюсти спало. Она поняла, что он вот-вот заснет, успокоенный обещанием завтрашних шалостей, как ребенок успокаивается обещанием рождественского подарка.

— Спокойной ночи, Тони, — сказала она, поднимаясь со стула с безмолвной грацией человека, который никогда в жизни не издавал ни единого лишнего звука.

— Спокойной ночи, агент Романофф, — пробормотал Тони, уже наполовину погрузившись в теплые, манящие воды бессознательного состояния. — Передай Фьюри, что его секреты со мной в безопасности. Все до единого. Особенно те, которые он хочет от меня скрыть.

Наташа поднялась по стеклянной лестнице, тихонько цокая каблуками по прозрачным ступеням.

Через несколько часов сюда должны были прибыть два астрофизика и скандинавский бог, чтобы разобраться в невозможном. Утром Тони Старк должен был проснуться и тут же начать делать именно то, что ему было запрещено. А где-то в 1946 году Говард Старк занимался чем-то срочным, чем-то секретным, чем-то, что, вероятно, вызовет у Наташи головную боль, когда он наконец вернётся через портал.

Наташа уже давно пришла к выводу что у вселенной было прекрасное чувство юмора, такое же тонкое как влетающий в окно кирпич.

* * *

Где-то на другом конце страны, в здании Трискелиона, спроектированном так, чтобы создавать впечатление, будто в нем точно не скрывается тайный фашистский заговор, у Александра Пирса тоже выдался непростой вечер. Этот вечер принадлежал к тому типу вечеров, которые могут заставить человека сомневаться не только в правильности своих жизненных решений, но и в фундаментальной структуре Вселенной и её явной личной вендетте против него.

Вид из окна был захватывающим. Потомак сверкал в темноте внизу, лента отражённых городских огней, извивающаяся по столице, словно обещание, которое никто не собирался сдерживать. Пирс всегда ценил этот вид. Он напоминал ему, что он находится очень высоко, как в прямом, так и в переносном смысле, и что людям, которые находятся очень высоко, редко приходится беспокоиться о тех, кто внизу, пока те, кто внизу, не начнут подниматься.

Проблема в этот конкретный вечер заключалась в том, что кто-то решил заняться скалолазанием.

Николас Джозеф Фьюри — его дорогой друг Ник, его приятель по гольфу Ник, человек, чье доверие Пирс завоевывал годами, — просто взял и сделал это. Он нашел Капитана Америку. Он вытащил Стивена Гранта Роджерса из подо льда, и теперь его размораживали в медицинском учреждении Щита как особо патриотичную индейку на День благодарения, а оптимистичный писк подключенных к нему приборов подозрительно напоминал Пирсу похоронный звон.

Пирс пытался предотвратить эту катастрофу. Он очень старался делать это тихо и незаметно. Он перенаправлял финансирование. Он терял отчеты. Он время от времени небрежно намекал на совещаниях, что поиски места крушения самолета семидесятилетней давности являются, возможно, нерациональным использованием ресурсов Щита. Он намекал, с деликатной тонкостью человека, построившего карьеру на деликатных намеках, что, возможно, Капитану Америке следует оставаться именно тем, кто он есть сейчас — символом, воспоминанием, удобно недостижимым идеалом.

Ник Фьюри проигнорировал всё это и добрался до своей цели с мрачной неизбежностью налоговой проверки. Ник Фьюри, со своим единственным глазом, бесконечной паранойей и сводящей с ума способностью добиваться того, чего он хотел, независимо от чужих советов, продолжал искать и нашёл. Это, по мнению Пирса, было главным недостатком наличия друзей, которые хорошо справляются со своей работой.

В отношениях между Стивом Роджерсом и Гидрой никогда не было ничего сложного. Они были примерно идентичны отношениям между антибиотиком и бактериями. Это были отношения между человеком, имевшим очень твердые убеждения о том, что нужно делать со злом, и организацией, сделавшей зло своим главным экспортным товаром. Благодаря одному безумному немецкому доктору и неудачному стечению обстоятельств эти убеждения усилились способностью пробивать кулаком стену и использовать цианид в качестве пищевой добавки. Результат оказался катастрофическим для операций Гидры середины века и сейчас грозил стать катастрофическим для современных операций Гидры, которой оставались считанные годы до мирового господства.

Проект Озарение был почти завершен. Алгоритм был почти готов. Скоро, очень скоро, флот хэлликерриеров должен был подняться в небо и устранить все потенциальные угрозы новому мировому порядку Гидры с беспристрастной эффективностью электронной таблицы. И как же на все это отреагирует свежеразмороженный Капитан Америка? Он проснётся, оглядится вокруг, увидит мир, который Гидра перестраивала под себя десятилетиями, почувствует что что-то очень не так и вернётся к своей старой работе по уничтожению Гидры. Он будет критиковать их жизненные выборы. Он будет произносить речи о свободе, обладающие очень раздражающим свойством проникать прямо в совесть каждого, кто когда-либо задумывался о том, чтобы стать лучше. Он, несомненно, проломит несколько бетонных стен несколькими достойными людьми.

Пирс не разделял всеобщего почтения к тому, что некоторые историки называли Великим поколением. Он находил всю эту концепцию утомительной — ностальгию, культ героев, бесконечные документальные фильмы о смелых молодых людях, спасших мир, полагаясь лишь на упорство, решимость и пренебрежение собственной смертностью. Люди 1940-х годов, по взвешенному мнению Пирса, были недопустимо мягкими. Сентиментальными. Склонными принимать решения, основываясь на чувствах, а не на холодной логике.

Взять, к примеру, саму программу создания суперсолдат. Они провели собеседования с десятками кандидатов и выбрали Стива Роджерса. Человека, чьим главным критерием для того, чтобы стать первым в мире суперсолдатом, было то, что он был хорошим человеком. Ему не нравилась идея существования зла. Это было его резюме. В этом и заключалась фундаментальная ошибка. Они взяли самую совершенную сыворотку суперсолдата из когда-либо созданных — чудо науки, способное превратить человека в живую машину разрушения, — и вложили её в хорошего человека. В доброго человека. В человека, которого выбрали специально потому, что он относился ко злу как к пауку в ванной.

А затем, создав идеальное оружие, они совершили нечто настолько необъяснимое, что мозг Пирса до сих пор спотыкался каждый раз, когда он пытался об этом думать. Они начали изображать его на плакатах. Они начали рисовать о нём комиксы. Они отправили его в цирковое турне по стране с хористками и человеком в костюме Гитлера. Самое лучшее человеческое оружие в истории, а они использовали его для продажи военных облигаций. Они спрашивали его мнение по разным вопросам. Кто-то даже всерьёз собирался выйти за него замуж. Эта мысль вызвала у Пирса легкую тошноту, что было само по себе удивительно, учитывая, что он лично санкционировал действия, которые вызвали бы тошноту у нюрнбергского трибунала.

У Пирса были твердые взгляды на людей с измененной биологией. Пирс твердо верил в простой принцип: если чье-то тело было создано в лаборатории, пусть даже частично, этот кто-то не имеет права высказывать свое мнение о том, что с ним было сделано. Он становится инструментом. Продуктом. Активом с серийным номером и графиком обслуживания. Идея что продукт может посмотреть на своих создателей и сказать "Спасибо за мышцы, а теперь я пойду туда, куда вы мне только что запретили идти" — это именно тот образ мыслей, который приводит к крушению империй зла.

Решение, которое пришло к Пирсу, обладало определенной элегантностью. Это была элегантность греческой трагедии, если бы греческие трагедии включали в себя криогенную заморозку. Пирс всегда ценил греческие трагедии. Греки понимали, что лучшие истории — это те, где величайшая сила героя становится его величайшей слабостью, где любовь и долг сталкиваются с ужасающей неизбежностью, где люди падают не от рук врагов, а от собственной судьбы. В таких историях была красота. Ужасная, кристально чистая красота, не имеющая ничего общего со счастьем и целиком связанная с порядком. Стивен Грант Роджерс исчезнет из этого нового мира, так и не войдя в него по-настоящему. Ему будет дана новая цель, новое предназначение, новые отношения с сознанием, не предполагающие наличия собственного мнения о вещах. И он, в некотором смысле, воссоединится со своим самым дорогим другом.

Программа Зимний Солдат была одним из величайших достижений Гидры. Способ взять врагов дела и превратить их, с помощью терпения, науки и большого количества экспериментальных повреждений мозга, в идеально послушных агентов. Нынешний Зимний Солдат был жемчужиной коллекции — Джеймс Бьюкенен Барнс, человек, который когда-то был ближайшим другом Стива Роджерса, а теперь стал бесстрастным орудием убийства.

Барнс был полезен на протяжении десятилетий. Но программа Зимний Солдат не ограничивалась одним оперативником — это был процесс, методология, способ превращения проблемных личностей в ценные объекты. И что может быть поэтичнее, трагичнее, чем идея о том, что Стив Роджерс — человек, уничтоживший Гидру, символ всего, чему противостояла Гидра, — займет свое законное место рядом со своим лучшим другом в качестве второго Зимнего Солдата? В каком-то смысле это был счастливый конец. Не тот счастливый конец, которого хотел бы Роджерс, но в этом-то и заключался смысл.

Пирс начал печатать приказ об организации особенно сложной логистической операции. Медицинский персонал нужно перевести. Протоколы безопасности нужно скорректировать. Нужно тщательно рассчитать окно возможностей, в течение которого только что размороженного суперсолдата можно было бы перевести из медицинского учреждения Щита в более подходящее место. В место, где есть оборудование и опыт, необходимые для проведения очень специфической процедуры на очень специфическом пациенте.

Он прикрепил к приказу подробную методичку с описанием технической стороны процедуры. Дело было практически сделано. Скоро Стив Роджерс исчезнет из мира, так и не вернувшись в него по-настоящему, и мир от этого только выиграет. Мир станет более упорядоченным. Более эффективным. Больше похожим на Гидру.

Он улыбнулся и нажал Отправить.