Woven (гет)

…...Что-то назревает.

И она имеет в виду не политику и/или общественную жизнь, хотя в этой сфере как раз сейчас идут существенные сдвиги, не только на родине (с приходом ко власти Гельмута Коля изменилось многое, и в скором времени, судя по тенденции, изменится ещё больше), но и по всему миру.

Что-то более ....личное. Далёкое, но при этом очень близкое.

Юдит, как человек рациональный, никогда не была склонна к мистицизму, но последнее время какое-то неясное внутреннее ощущение набирает силу, и его становится сложно игнорировать.

Да и надо ли?

При этом она продолжает свою обычную , далеко не скучную жизнь, в которой за последние годы произошло много всего, как хорошего, так и не очень. Но хорошего все же больше.

После успешной хабилитации (теперь она официально «профессор Бернштейн») Юдит решает получить ещё одно высшее (биологическое). И получает.

Немного странно было четыре года находиться сразу в двух ипостасях, но к странностям ей не привыкать.

....Как там было, в этом советском фильме, который получил «Оскар»? « В сорок лет жизнь только начинается»?

В какой-то степени так оно и есть. Даже в довольно большой.

Теперь, в сорок восемь, когда наконец-то от неё все давно отстали с матримональным вопросом, а чужие и чуждые Особо Ценные Мнения по разным поводам она давно научилась игнорировать, Юдит чувствует себя намного более свободной, чем в молодости.

Уже не надо соответствовать ничьим ожиданиям. Можно просто жить.

Но....

Последние несколько месяцев что бы она ни делала, чем бы ни была занята : работой, проектной деятельностью, общением с любимыми племянниками, посещением концертов или выставок, прогулками с питомцем ( теперь она — владелица шпица, которого, конечно же, зовут Шпиц) или тем же вязанием (наконец-то у неё стало получаться что-то приличное! покойная тётка Сарра была бы довольна, но это неточно) , Юдит не покидает ощущение, что :

А) Что-то надвигается и Б) После этого уже ничего не будет по-прежнему.

Не только и не столько у неё лично. Но тем не менее.

* (лето 1988, там же)

— Вот, полюбуйся, — заехавшая в гости Эстер с хмурым видом кидает какой-то журнал ей прямо на овальный столик перед диваном.

— ?

— Ицхак привёз из последней командировки ; из Штатов. Кто-то из делегации подарил ему экземпляр. Лучше б не...Но скрыть от тебя я не смогла, хотя, может, и надо было...

\

Юдит, все ещё ничего не понимая, кроме того , что муж Эстер ( переводчик международного класса) привёз что-то, что должно вызвать её интерес, берет издание в руки.

На английском языке. «The Astrophysical Journal”.

— ...В общем, мейделе, как в анекдоте : есть две новости, хорошая и плохая. А уж какая из них которая — это тебе решать....но для начала лучше бы присесть, — кивает Эстер в сторону дивана. — Тридцать восьмая страница.

Юдит не сразу замечает (ну, подумаешь, групповое фото учёных обеих стран-участниц проекта), но потом видит на крайней части фотографии фигуру человека, который явно не собирался участвовать в фотосессии, выражая всем своим видом, от лабораторной униформы до недовольно-брезгливого выражения лица, что попал в кадр случайно и вовсе не рад этому.

Она присматривается внимательнее...вдруг это какая-то ошибка?

Нет, не ошибка.

Ее сердце пропускает удар.

— Вот что так называемая «американская мечта» с людьми делает, — мрачно комментирует Эстер. — Охренеть не встать. Неудивительно, что этот твой...Неуловимый Джо столько лет шифруется. Если бы я в сорок восемь выглядела, как жопа из кустов, то тоже бы не спешила показываться на глаза старым друзьям...У них там что, какая-то особая аномальная территория, где шампунь выдают только по талонам, как в Союзе?!

Юдит почти не слышит подругу (хотя, судя по фото, жизнь её некогда близкого друга действительно потрепала: будучи моложе неё на полгода, он выглядит старше минимум лет на пять, а при близком рассмотрении — и на все десять).

Но то, КАК он смотрит в кадр — и вообще на окружающий мир — делает ей так больно, будто она снова, как в отрочестве, получила удар футбольным мячом прямо в солнечное сплетение.

А затем наступает темнота.

.....Когда она приходит в себя, то видит хлопочущую возле неё Эстер, чувствует запах нашатыря и слышит заливистый лай Шпица. Тот, видимо, перепугался не меньше подруги : хозяйке пр нем за его не столь долгую собачью жизнь ещё ни разу не становилось плохо.

— ....Юдит, ты как ? Голова не кружится? Держи, выпей. Я пока с тобой посижу....

— Все нормально , Эстер...

— Ага, вижу я твое «нормально». Не надо было мне говорить...

— Нет, наоборот...- Юдит, приподнимаясь из положения лежа, слабо улыбается.- Спасибо, что не стала скрывать. Правда. Неведение — оно... далеко не всегда во благо.

— Да уж, — отвечает та с нехарактерной серьёзностью. — Не думала, что когда-нибудь это скажу, но... Кажется, лучше было бы этому твоему полторашке никуда от тебя не уезжать. И для него, и для тебя. Я же вижу, что ты до сих пор...

— И даже ругаться не будешь?

— А толку-то? Если бы это что-то изменило... Поэтому не буду. Сейчас ты немного придёшь в себя, а потом мы пойдём гулять с этим меховым недоразумением; по дороге купим что-нибудь вкусное, и все у нас будет хорошо.

« У нас.... У меня и других наших — возможно», думает Юдит, не рискуя озвучивать мысли вслух . «А насчёт Дитера...я бы многое отдала, чтобы у него все было хорошо. Но принудительно, извне, человека осчастливить невозможно....»

(осень 1988, г. Клирвью (США)

— Кого там опять нелегкая принесла! — слышит Эрих из-за металлической двери, которая , впрочем, несмотря на свою внушительность, не заперта .

(Голос он узнает сразу же, хотя говорят (вернее — кричат) на английском, причём — для человека, эмигрировавшего больше четверти века назад — с довольно заметным даже на его непрофессиональный слух акцентом.)

— Guten Abend, Dietrich.

Тишина. .

— Нет, ну, я помню, конечно, что вежливость — не твой конёк, но раньше ты хотя бы «*Bend»⁽¹⁾ меня удостаивал....через день как минимум.

Человек, вышедший ему навстречу — безусловно Дитрих-Освальд Канцлер, пусть и выглядящий по какой-то неизвестной Эриху причине как актёр, играющий безумного учёного в каком-нибудь фильме категории Б, типа «шедевров» киностудии Hammer.

Но не возрастные изменения или странноватый имидж больше всего беспокоят его в бывшем одногруппнике, а застывшее выражение лица (будто ему в тарелке супа попался таракан) и особенно — взгляд.

Который, впрочем, при взгляде на новопришедшего вскоре сменяется : знакомый излом чёрных бровей взлетает чуть ли не на лоб, покрытый преждевременной ( они ведь ровесники!) сеткой морщин.

— Фон Герц...? Откуда ты здесь взялся? — растерянно, в замешательстве, а затем (уже возмущенно) : — Как ты нашёл мою базу?!

— Это было не так уж и трудно, — пожимает плечами Эрих, — учитывая, что городок совсем небольшой, и приезжих в нем мало. А иностранцев — вообще , кажется, на текущий момент только нас двое. Ну и встреченный сейчас мной по пути сюда офицер любезно подсказал, как пройти: видимо, решил, что мы с тобой коллеги.

— Ну, конечно, — взгляд хозяина этого странного рабочего места, напоминающего Эриху то ли ангар, то ли склад забытых вещей (вот вам и хвалёная Американская Мечта!) с некоторой ноткой зависти задерживается на значке Общества Макса Планка, приколотой к лацкану его пиджака. — Нацепят тут некоторые, понимаешь, свои регалии....

— А «некоторые» — кто, к слову, мог бы при желании иметь их не меньше, а то и больше — могли бы за тридцать лет и дать о себе знать своим старым друзьям.

— Друзьям? Мы с тобой не дружили, фон Герц. Просто делили комнату...и то давным-давно.

— Ну, во-первых, моей вины в этом нет : я честно пытался подружиться, — разводит руками Эрих. — А во-вторых, — он смотрит прямо в глаза напротив, пусть те и скрыты от него зелёными стёклами, — ты отлично понимаешь, что речь идёт не обо мне, Дитер.

Пауза.

— Я не позволял тебе называть меня по имени!- резко, наотмашь; и тут же, уже в совсем другой тональности : — И....меня уже давно так никто не называет.

( Голос с саксонским прононсом, который как будто ещё более ярко выражен, чем Эриху запомнилось по студенческим годам, звучит то ли обвиняя, то ли, наоборот, защищаясь (а может — и все вместе сразу)

— Не знаю, что за псевдоним ты тут себе придумал ( «хоть Фредериком ФранкенштИном⁽²⁾ назовись, вольному воля », добавляет он мысленно) — но та, кого я имею в виду, всегда — и до сих пор — называет тебя именно так.

— Это все....дела давно минувших дней, — даже не будучи психологом, Эрих замечает, что человек напротив него уходит в глухую оборону. — Я давно уже не тот человек, которого Берн...которого вы когда-то знали.

— Разве? Может, и тот чудик, который на первом курсе слопал всю коробку «Mozart», которую мне брат из поездки в Зальцбург прислал, — это не ты, а кто-то другой? Доппельгангер?

— Во-первых, та коробка была уже начатая! — если раньше Дитрих казался Эриху преждевременно постаревшим, то теперь , со скрещёнными на груди руками и каким-то обиженным тоном в голосе, кажется подростком — переростком, — Во-вторых, с каких это пор дворянские сынки так вульгарно выражаются : «слопал»! А в-третьих , одна конфета там точно оставалась!

— Ага, просто аттракцион неслыханной щедрости, — невольно фыркает теперь уже сам Эрих.

( Он, естественно, не напоминает бывшему roommate, что после этого казуса ему пришлось прямо посреди ночи держать уже тогда довольно длинные волосы этого непризнанного гения над тазиком — который, к слову, он же и принёс, а позже — искать в своей личной аптечке сорбенты.

Впрочем, судя по изменившемуся выражению лица упомянутого товарища, он тоже не забыл данный факт биографии)

— Зачем ты приехал, фон Герц? — как-то устало спрашивает он Эриха, будто его настолько все вокруг ( и внутри тоже ) утомило, что нет сил даже на злость. — Что тебе от меня нужно?

— Лично мне — ничего, — честно отвечает Эрих. — А тому человеку, которого мы оба знаем.....наверное, нужен ты. Или, во всяком случае, хоть какой-то отклик от тебя . Она заслуживает того, чтобы не оставаться в неведении, не находишь?

— Тогда, — голос бывшего сокурсника звучит совсем глухо, — можешь сказать ей, что я умер. Что меня уже нет. Понял?

— Серьёзно? И это все?

— Да, все! — внезапно он так резко повышает голос, что фон Герц вздрагивает с непривычки.

— Для трупа ты, уж прости, какой-то чересчур шумный, Дитрих.

— Уж какой есть!

За защитными очками на какое-то мгновение мелькает такая тщательно и, судя по всему — долгое время скрываемая боль, и такая безысходность, что Эриху становится не по себе.

Впрочем, времени, что бы хоть как-то отреагировать, ему не дают.

— А теперь уходи. Убирайся, откуда пришел! И не смей ничего обо мне рассказывать. Я НЕ ХОЧУ НИЧЕГО ВСПОМИНАТЬ, ЯСНО?!

— Но, послушай...

— ПРОЧЬ!!!

(Эрих едва успевает скрыться за дверью, в которую с глухим стуком ударяется какой-то предмет, который при ином раскладе мог прилететь ему по голове)

.... Уже позже, по дороге в аэропорт, Эрих с сожалением думает, что , по всей видимости, по эту сторону океана за эти годы так и не нашлось ни одного человека, которому было бы не все равно.

Ещё он думает, что же всё-таки сказать Юдит.

Впрочем, по приезде оказывается, что она каким-то непостижимым образом поняла все и без слов.

А затем....затем наступает ноябрь.

(ноябрь 1988, Гейдельберг)

...Она просыпается резко, прямо посреди ночи (что обычно ей не свойственно), и так же резко садится из положения лежа. Сердце колотится в груди, будто она долго и упорно бежала.

«Может, во сне действительно бежала?»

Переход такой внезапный, что поначалу Юдит не может сообразить, это уже явь или все ещё продолжение сна.

«Что же там такого было, в этом сне?»

А потом она вспоминает.

Ночной лес. Звёздное небо над головой. Горящий на поляне костер. Тени вокруг него (лиц ей не видно)

Что-то происходит; что-то очень важное — Юдит это чувствует — но оно будто ускользает от неё

.А затем лес будто меняется, становится все более знакомым (она несколько лет уже не была в Шварцвальде, но раньше — довольно часто)

Вдалеке она видит старую ель, ту самую белку, что и много лет назад, которая почему-то прямо на её глазах превращается в старичка-лилипута, одетого по моде как минимум двухвековой давности.

Он качает головой, говоря что-то — слышно совсем плохо, будто звук выкрутили на минимум — что-то про сердце, которое непременно нужно вернуть.

А затем весь пейзаж вокруг схлопывается, и она чувствует, что находится в огне, но при этом — одновременно будто глядит на него со стороны.

Костер горит. И горит. И горит. До самых углей в его основании.

......Лай Шпица диссонансом врывается в эту фантасмагорию, и Юдит приходит в себя.

— Иди сюда, малыш. Тоже не спится?

Пользуясь этим внезапным «праздником непослушания» — обычно его заставляют спать на специально отведённом месте — питомец радостно вскакивает на кровать . Какое-то время они просто находятся рядом в тишине (относительной, поскольку полная тишина — это не про Шпица).

Затем Юдит осторожно встаёт. Выпивает стакан воды, стоящий на тумбочке с вечера. Набросив на плечи халат, подходит к окну спальни и открывает его, невзирая на неподходящее, казалось бы , время года.

Она смотрит на звезды, а звезды, которые — тоже «не по сезону» — видны в эту ночь не хуже, чем где-нибудь за городом в августе — смотрят прямо на Юдит.

Слова им не нужны.

1) неформальное сокращение от Guten Abend

Вернуться к тексту

2) имя главного героя комедии "Молодой Франкенштейн"(1974)

Вернуться к тексту