Осколки в кубке (гет)

Неделя после вечеринки прошла как под водой.

Звуки приглушённые, движения медленные, а в груди — постоянная тяжесть, с которой Гермиона просыпалась и засыпала.

Рон извинился на следующее утро.

Он пришёл в библиотеку, где она сидела над книгами с красными глазами (она не спала всю ночь), и сказал:

— Герм, я дурак. Прости.

Она подняла голову. Ждала продолжения.

Он почесал затылок.

— Я не хотел сделать тебе больно. Честно.

— Но сделал, — тихо сказала она.

— Знаю. — Он сел напротив и взял её за руку. — Я сам не знаю, зачем это сказал. Наверное… огневиски. И Крам этот. И ты такая красивая была, а все на тебя смотрели. Я разозлился.

— На меня?

— На них. На себя. — Он вздохнул. — Я уважаю тебя, Герм. Правда. Ты самая умная, самая сильная девушка, которую я знаю. Я просто… после войны я сам не знаю, чего хочу. Иногда мне кажется, что у меня вообще нет чувств. А иногда — что они меня раздавят.

Гермиона смотрела на его веснушки, на красноватые глаза (он тоже не спал), на искреннее смятение.

И она сдалась.

— Хорошо, — сказала она. — Я принимаю извинения.

Он облегчённо выдохнул и сжал её ладонь.

Они помирились.

Но в груди у Гермионы остался холодок. Тот самый, который появляется, когда знаешь правду, но делаешь вид, что не знаешь.

Он не хотел сделать больно, — убеждала она себя. — Он просто сломан. Как и все мы.

Они снова стали встречаться. Сидели рядом в Большом зале, ходили на занятия, обсуждали квиддич.

Но по вечерам, когда они оставались вдвоём в гостиной, и Гермиона тянулась к нему — не к сексу, нет, просто к теплу, к прикосновению, к тому, чтобы почувствовать себя желанной, — Рон отстранялся.

Он целовал её. В губы, коротко, почти по-дружески. Гладил по голове. И говорил:

— Устал сегодня, Герм. Пойду спать.

И уходил.

В первый раз она списала на тренировку. Во второй — на домашнее задание. В третий — на мигрень.

К пятнице она перестала придумывать оправдания.

Она лежала в своей кровати в спальне девушек, смотрела в балдахин и думала: «Почему он не хочет меня?»

Она была красивой. Она знала это — теперь уже знала. Джинни говорила, что от неё глаз нельзя оторвать. Джон Смит смотрел с восхищением. Даже Крам, пьяный, но всё же…

Но Рон отводил взгляд, когда она снимала мантию. Он не задерживался на её талии, на ключицах, на волосах. Он смотрел сквозь неё.

«Может, он меня вообще не хочет? — думала она. — Может, он со мной по привычке?»

Она зарылась лицом в подушку, чтобы не закричать.

Любовь не должна быть такой. Она не знала, какой она должна быть, но точно не такой.

--

Неделя тренировок была в самом разгаре, и Гермиона, чтобы не думать о Роне, ходила на каждую.

Она сидела на трибунах с книгой, но книга лежала неоткрытой. Она смотрела.

Американцы тренировались как шоу.

Их форма была невероятной — синяя, облегающая, с золотыми молниями на рукавах и светящимися инициалами на груди. Девушки-отбивающие летали в коротких мантиях, похожих на платья, и их волосы развевались за спиной, как флаги.

— Они что, на подиум собрались? — проворчал Рон, но в его голосе была зависть.

--

Африканцы были другими.

Почти вся команда Уагаду состояла из девушек. Высоких, мощных, с бритой головами и золотыми браслетами на запястьях. Они не носили формы — только белые туники и босиком.

И они переговаривались на языке, которого Гермиона не знала.

— Это не свист, — сказала она Амаре после тренировки. — Это… птицы?

Амара кивнула.

— Мы говорим на языке колибри. Они быстрые, манёвренные, всегда знают, где опасность. На поле мы понимаем друг друга без слов.

— Это потрясающе, — выдохнула Гермиона.

— Это древняя магия, — ответила Амара. — Та, что была до палочек. Вы, европейцы, забыли её. А зря.

Она посмотрела на Драко, который сидел на нижней трибуне, обхватив колени руками.

— Вон тот мальчик, — сказала Амара. — Он помнит. Не головой — телом. Он не доверяет палочке.

Гермиона проследила за её взглядом.

Драко сидел один. Как всегда. Смотрел на поле, но, кажется, не видел его.

«О чём ты думаешь?» — захотелось спросить Гермионе.

Но она не спросила.

--

Дурмстранг пугал.

Виктор Крам стал мощнее. Он больше не был просто ловцом — он стал стратегом. Он тренировал свою команду как военных: синхронные развороты, внезапные смены высоты, манёвры, от которых у Гермионы замирало сердце.

— Он будет трудно бить, — сказал Гарри после первой совместной тренировки. — Мы не готовы.

— Ты не готов, — поправил Драко, который стоял у выхода с поля.

Гарри вспыхнул.

— Я поймал три снитча из пяти.

— А должен был пять из пяти. — Драко скрестил руки на груди. — Ты медлишь. Ты боишься нырять после той аварии на прошлой неделе.

— Я не боюсь!

— Тогда докажи.

Они смотрели друг на друга, как два зверя перед схваткой.

Мадам Хуч развела их.

— Хватит! Малфой, ты сегодня не в составе. Поттер, отработаешь снитчи после ужина.

Драко усмехнулся и ушёл.

Гарри сжал кулаки.

— Он прав, — тихо сказал Рон, когда Драко скрылся из виду. — Ты боишься.

— Я не…

— Ты боишься умереть, Гарри. — Рон посмотрел на друга с неожиданной серьёзностью. — Мы все боимся. Но он-то не боится. У него уже ничего не отнять.

Гермиона услышала это.

И впервые задумалась: что чувствует человек, который потерял всё и больше не боится потерь?