Лесной Страж по обмену (джен)

Утро началось не с кофе. Утро началось с того, что кто-то колотил во входную дверь хижины с настойчивостью дятла, который решил, что в этом конкретном куске дерева скрывается смысл жизни, и он его непременно достанет, даже если на это уйдёт всё его пернатое существование.

Ася, которая после ночных приключений с холодными обливаниями уснула только под утро, а теперь пыталась досмотреть сон про то, как она в своём родном теле сидит в кафе и ест нормальный, человеческий круассан, подскочила на топчане, запуталась в одеяле и рухнула на пол. Хвост, зажатый между ней и половицами, возмущённо дёрнулся.

— Иду! — прохрипела она, пытаясь выпутаться из одеяльного кокона. — Уже иду! Пожар? Наводнение? Вторжение плесневых грибов-мутантов?!

Дверь распахнулась раньше, чем она успела до неё добраться. На пороге стоял Кавех.

Знаменитый архитектор Сумеру, гений светопреставления, человек, способный спроектировать дворец на голове у булавки и поссориться с собственным отражением в луже, ворвался в хижину подобно урагану, одетому в шёлк и бархат. Его светлые волосы были уложены с той небрежной тщательностью, на которую способны только люди, потратившие на эту «небрежность» не менее часа. Его одежда — дорожный костюм, который стоил, вероятно, больше, чем всё содержимое хижины Тигнари вместе взятое, — была безупречна, если не считать маленького зелёного листочка, прицепившегося к рукаву. В одной руке он сжимал свиток с чертежами, в другой — какой-то сложный измерительный прибор, напоминающий помесь циркуля с астролябией и, кажется, способный в любой момент взорваться.

— Тигнари! — воскликнул он с порога, и в его голосе звучала такая глубина трагедии, словно он только что узнал, что все прямые углы в мире внезапно стали кривыми. — Тигнари, друг мой, спаситель мой, моя последняя надежда! Я погибаю!

Ася, всё ещё сидящая на полу в одеяле, с примятыми ушами и хвостом, который за ночь каким-то образом умудрился завязаться в слабый узел, моргнула.

— С добрым утром, — сказала она. — Я, кажется, ещё сплю. Ты — Кавех. Ты стоишь в моей хижине. Ты кричишь о гибели. Это сон, да?

— Сон?! — Кавех всплеснул руками, и свиток с чертежами развернулся, явив миру нечто, напоминающее план осады средневековой крепости, только с цветочными клумбами. — Это не сон! Это катастрофа! Это крах! Это фиаско, каких не видело сумерское зодчество со времён падения Дворца Тысячи Колонн!

Он сделал драматическую паузу, ожидая реакции. Ася продолжала сидеть на полу. Уши её медленно приподнялись, выражая вежливый интерес пополам с глубоким недоумением.

— А при чём здесь я? — осторожно спросила она.

— Ты! — Кавех указал на неё измерительным прибором, который угрожающе затикал. — Ты — единственный обладатель редчайшей лунной лианы! Lianara Selena Nocturna! Она цветёт раз в пять лет, и сегодня — та самая ночь! Мне нужен её сок для финального покрытия моего проекта! Без неё краски не заиграют! Без неё Дворец Знаний будет выглядеть не как Дворец Знаний, а как… как…

— Сарай? — подсказала Ася, поднимаясь с пола и пытаясь одновременно распутать хвост и сохранить остатки достоинства.

— Как сарай! — подтвердил Кавех с таким ужасом, будто это слово было величайшим оскорблением в истории архитектуры. — Или того хуже — как работа Аль-Хайтама!

Ася, которая уже начала понимать, что этот визит обещает быть долгим и крайне театральным, вздохнула и указала Кавеху на табурет.

— Садись. Чай будешь?

— Чай?! — Кавех посмотрел на неё так, словно она предложила ему распить бутылочку смертельного яда. — До чая ли сейчас, когда моя карьера висит на волоске?! Но да, буду. Две ложки сахара, без молока, и если есть что-нибудь к чаю — было бы чудесно, я не завтракал, потому что муза требует жертв, а желудок — это тоже жертва.

Ася поставила котелок на огонь и украдкой бросила взгляд на своё отражение в начищенной медной тарелке. Волосы — воронье гнездо. Уши — примяты. Под глазами — тени, свидетельствующие о бурной ночи с холодными обливаниями. Рубашка застёгнута не на те пуговицы. Идеальный вид для встречи с самым экстравагантным архитектором Тейвата.

— Ты замечательно выглядишь! — вдруг заявил Кавех, и его голос зазвучал совсем по-другому — мягко, почти интимно. — Этот утренний, слегка растрёпанный образ… он тебе невероятно идёт. Ты подобен совершенной колонне — строен, изящен, и каждая линия твоего тела словно создана по законам золотого сечения!

Ася замерла с чайником в руках. Она медленно обернулась.

— Я — что?

— Совершенная колонна! — повторил Кавех, и его глаза загорелись тем самым огнём, который обычно предвещал либо рождение архитектурного шедевра, либо грандиозный скандал с Аль-Хайтамом. — Я давно хотел тебе сказать: твоя фигура — это гимн пропорциям! Эти плечи, эта талия, этот изгиб спины! Когда ты идёшь по лесу, ты подобен живой скульптуре, сошедшей с пьедестала! А твои уши! Твои уши — это авангард органической архитектуры! Они бросают вызов гравитации и самой природе!

— Мои уши… бросают вызов… гравитации? — Ася почувствовала, как её лицо начинает заливаться краской. — Кавех, ты вообще спал этой ночью?

— Сон — для посредственностей! — отмахнулся архитектор. — Гении творят, пока мир спит! Но сейчас я говорю не о сне, а о тебе. О твоей красоте. О том, как лунный свет играет в твоих волосах! Я бы хотел запечатлеть тебя в мраморе. Или в бронзе. Или в чём-нибудь ещё более долговечном. Ты — муза, Тигнари! Ты — воплощённое вдохновение!

Ася медленно поставила чайник на стол. До неё начало доходить.

— Кавех, — произнесла она очень осторожно, — ты сейчас делаешь мне комплименты. Романтического характера. Ты в курсе?

— Разумеется, в курсе! — Кавех вскочил с табурета и начал расхаживать по хижине, размахивая своим измерительным прибором. — Искусство и любовь — это две стороны одной медали! Архитектор, не способный видеть красоту, не способен её создавать! А ты — ты прекрасен! Как ионическая колоннада на рассвете! Как арка моста, отражённая в воде! Как…

— Я слегка потолще колонны, — перебила его Ася, чувствуя, что краснеет уже не только лицом, но и ушами, и, кажется, даже хвостом. — Честно. У меня кость широкая. Ну, или мех густой. Не знаю. Но я определённо толще колонны.

Кавех застыл на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. Его рука с прибором замерла в воздухе. Глаза расширились.

— Ты… ты отвергаешь мой комплимент? — прошептал он с выражением такой глубокой, искренней обиды, словно Ася только что на его глазах сожгла проект нового крыла Академии. — Ты сравниваешь себя с колонной в бытовом, приземлённом смысле? Когда я имел в виду колонну как эстетический идеал, как символ, как…

— Кавех, — Ася потёрла переносицу, чувствуя, как начинается головная боль, — я не отвергаю твой комплимент. Я просто говорю, что я толще колонны. Это не мнение, это констатация факта. У меня обхват талии больше, чем у любой уважающей себя колонны. Кроме, может быть, колонн во Дворце Алькасар-Сарай, но они вообще аномально толстые, и…

Она не договорила. Потому что Кавех вдруг резко развернулся, сделал шаг вперёд и споткнулся о стопку книг, которую сама же Ася вчера сбила хвостом. Его нога поехала по рассыпанным страницам «Таксономии плесневых грибов Сумеру, том второй», руки взметнулись в воздух, измерительный прибор описал дугу и, жалобно пискнув, вылетел в открытое окно. Сам же Кавех, лишённый точки опоры, всем своим изящным, пропорциональным, подобным совершенной колонне телом рухнул прямо на Асю.

Они упали вместе. Ася — спиной на циновку. Кавех — сверху, придавив её к полу и запутавшись одной рукой в её волосах, а другой, кажется, в её хвосте. Уши Аси, зажатые между их головами, беспомощно дёргались. Хвост, стиснутый коленом Кавеха, издал возмущённый хлопок.

— О боже, — прошептал Кавех, и его лицо, застывшее в нескольких сантиметрах от лица Аси, осветилось каким-то новым, совершенно неуместным в данной ситуации восторгом. — Твои глаза… они такие зелёные вблизи… как малахит… как изумруд… как молодая листва после дождя…

— Кавех, — прохрипела Ася, пытаясь выбраться, — слезь с меня. Пожалуйста. Ты тяжёлый. И у тебя острый локоть. Он упирается мне в ребро.

— Острый локоть! — повторил Кавех, ничуть не двигаясь. — Какая точная метафора! Острые углы нашей судьбы, впивающиеся в нежную плоть бытия! Ты не только красив, ты ещё и поэтичен!

— Я не поэтична! То есть не поэтичен! Я просто хочу, чтобы ты слез!

В этот самый момент, словно по закону подлости, который в Тейвате, видимо, работал не хуже законов физики, дверь хижины снова открылась. Без стука. Без предупреждения. Просто распахнулась, впуская в комнату поток солнечного света и высокую, невозмутимую фигуру.

Аль-Хайтам.

Секретарь Академии стоял на пороге с книгой в руке — какой-то древний фолиант в потёртом переплёте, — и смотрел на открывшуюся перед ним картину. Его лицо, как всегда, не выражало ровным счётом ничего. Такое же непроницаемое, как обложка его книги. Такое же бесстрастное, как математическая формула.

Кавех, всё ещё лежащий на Асе, замер. Ася, всё ещё придавленная Кавехом, замерла тоже. Хвост, зажатый где-то под архитектором, совершил последнее конвульсивное движение и затих.

Тишина стояла такая, что было слышно, как в соседней комнате осыпается пыльца с засушенных растений.

Аль-Хайтам медленно перевёл взгляд с двух сплетённых на полу тел на рассыпанные книги, на свиток с чертежами, на чайник, который как раз начал закипать и издал пронзительный свист. Потом — снова на Кавеха и Асю.

— Я зайду позже, — произнёс он своим обычным тоном — ровным, лишённым интонаций, словно он сообщал прогноз погоды на завтра. — Или не зайду. Решайте сами.

Он повернулся и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. Его шаги стихли вдали.

Кавех и Ася остались лежать на полу в той же позе. Чайник продолжал свистеть.

— Это не то, что ты подумал! — вдруг заорала Ася, обращаясь к закрытой двери, к удаляющимся шагам, ко всему миру. — Мы просто лиану мерили!

— Вообще-то, — подал голос Кавех, всё ещё не двигаясь, — мы не мерили лиану. Мы обсуждали твоё сходство с ионической колоннадой.

— Замолчи.

— Но я должен уточнить: колонны бывают разные. Дорические, ионические, коринфские. Ты, безусловно, относишься к ионическому типу — более стройному, более утончённому, с изящными волютами, которые в твоём случае представлены ушами…

— Кавех! — взвыла Ася. — Слезь! С меня! Немедленно!

Архитектор наконец-то поднялся — медленно, с достоинством, поправляя растрепавшиеся волосы и отряхивая бархатный камзол. Вид у него был совершенно не пристыженный, а скорее задумчивый. Он подобрал с пола свиток, выглянул в окно (где в кустах что-то жалобно тикало — очевидно, его измерительный прибор), и снова повернулся к Асе, которая сидела на полу, красная, как переспелый закатник, и пыталась распутать хвост.

— Должен заметить, — произнёс Кавех тоном лектора, — что Аль-Хайтам, при всей его невыносимости, умеет появляться в самый неподходящий момент. Это его талант. Возможно, единственный.

— Ты меня скомпрометировал, — простонала Ася. — Перед Секретарём Академии. Он теперь думает, что мы тут… что ты… что я…

— Что два друга могут позволить себе момент близости? — подхватил Кавех, ничуть не смутившись. — В этом нет ничего предосудительного. Древние сумерские философы считали, что духовная и физическая близость между интеллектуалами…

— Я не хочу слышать про древних сумерских философов!

— …является высшей формой взаимопонимания. Платоническая, разумеется. Или не платоническая. Тут источники расходятся.

Ася закрыла лицо ладонями. Уши её, всё ещё красные, мелко дрожали. Хвост, наконец-то освобождённый, хлестал по полу с такой силой, что поднял облачко пыли.

— Что мне теперь делать? — спросила она в пустоту. — Аль-Хайтам расскажет всем. В Академии будут сплетни. Лесной Страж и Архитектор — в компрометирующей позе на полу хижины! Завтра об этом будет судачить весь Сумеру!

— Аль-Хайтам не сплетничает, — заметил Кавех, поправляя манжеты. — Он вообще редко разговаривает с людьми, если это не касается работы. Максимум — отпустит пару язвительных замечаний мне за ужином. Кстати, об ужине! Я так и не позавтракал. Чай всё ещё в силе?

Ася отняла руки от лица и посмотрела на него долгим, испепеляющим взглядом.

— Ты только что уронил меня на пол, назвал колонной, намекнул на какую-то там близость, и теперь хочешь чаю?

— И печенья, если есть, — добавил Кавех с обезоруживающей улыбкой. — У тебя такое чудесное травяное печенье. Коллеи, кажется, пекла. Оно восхитительно. Почти такое же восхитительное, как ты.

— ВОН!

Кавех вышел. Не торопясь, с достоинством, прихватив со стола горсть печенья. У двери он обернулся и добавил:

— Я зайду вечером. За лунной лианой. И, возможно, мы продолжим наш разговор. О колоннах. И о красоте. И о том, почему ты краснеешь так очаровательно, что это вдохновляет меня на новый проект. Я назову его «Павильон Смущённого Стража». Как тебе?

Дверь закрылась. Ася осталась одна в разгромленной хижине, с кипящим чайником, свёрнутым набок хвостом и стойким ощущением, что её жизнь в Тейвате с каждой минутой становится всё более и более абсурдной.

— «Павильон Смущённого Стража», — повторила она вслух. — Он назовёт в мою честь павильон. Потому что я краснею.

Она встала, подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение. Уши всё ещё были пунцовыми. Щёки — тоже.

— Прекрати, — сказала она своему отражению. — Ты — Лесной Страж. Ты — суровый учёный. Ты — гроза хиличурлов. Ты не можешь краснеть каждый раз, когда тебе делают комплименты. У тебя репутация!

Отражение посмотрело на неё бирюзовыми глазами, полными обречённости. Уши дёрнулись. Хвост вильнул.

Ничего не изменилось.

Ася вздохнула, взяла полотенце и направилась к купальне. Ей нужно было остыть. В прямом и переносном смысле. А заодно подумать, как объяснить Аль-Хайтаму, что они с Кавехом «просто мерили лиану». Если он вообще согласится слушать. И если она сама сможет произнести эту фразу с невозмутимым лицом.

Что-то подсказывало ей, что не сможет.

Где-то в кустах за хижиной жалобно пискнул и наконец замолчал измерительный прибор Кавеха. Даже техника, похоже, не выдерживала накала страстей в Авидском лесу.