Формула возвращения (гет)

Утро не принесло облегчения, зато принесло Филимона. Он явился ровно в десять, сияя, как медный пятак, и первым делом подозрительно оглядел перебинтованную руку Тараса.

— Ох, Тарас Петрович! Это что ж, вчера на вас напал кто? — Филя аж присел от волнения. — Я же говорил: давайте мы вас проводим!

— Об порог по пьяни споткнулся, Филя. Не суетись, — буркнул Тарас, натягивая перчатки. — Пошли квартиру искать.

И они пошли.

На Пантелеймоновской Филимон, глянув первую квартиру, тут же завернул её.

— Нельзя тут, Тарас Петрович. Видите, ворона на подоконнике сидит клювом к северу? Это значит квартира холодная будет.

От другого дома Филимон увлёк Тараса под тем предлогом, что неподалёку церковь.

— Тут постоянно попы ходят, а это неудача в ваших будущих делах судебных.

В третьем доме Филя и вовсе закрестился:

— Тут у прошлом годе одна заезжая барышня-медиум принимала, так сказывают, до сих пор по ночам блюдца по коридорам летают и голоса разные воют. Вам оно надо? Вы человек серьёзный, вам тишина нужна для дум государственных.

— Что за барышня?

— А бог ведает, откуда-то приехала, говорят, за любовником, а заодно сеансы столоверчения проводила. Так там такое творилось — сказать страшно.

На Моховую они вывернули уже к полудню. Здесь Филимон вдруг затих и пошёл медленно, словно лозоходец. Квартиру в доме под номером 12 они опять же отмели, потому что Филя на лестнице увидел бабу с пустыми вёдрами. Да и Тарасу, если честно, ещё ни одно жильё не глянулось. У дома № 34 Филимон замер.

— Вот. Глядите, Тарас Петрович. Кошка на крыльце сидит, лапкой мордочку намывает. Это к чистым помыслам и доброму начальству. И швейцар — посмотрите, какой монументальный! Седой, упитанный, борода окладистая. Такой не то что вора — лихую мысль в дом не пустит.

Квартира на третьем этаже встретила их запахом старого дерева и морозного воздуха. Потолки были высокими, лепнина — строгой. Три комнаты — гостиная, спальня и кабинет, чьи окна, высокие под стать потолкам, выходили в тихий внутренний дворик. И кухня с маленькой каморкой для прислуги. И даже модное нововведение — ванная комната.

— Берём, Филя, — выдохнул Тарас, проходя в кабинет. Ему вдруг показалось, что в этих высоких комнатах дышать чуть легче. — Иди, договаривайся с хозяйкой.

Тарас стоял посреди пустой комнаты. Разбитая рука ныла, напоминая о ночном приступе ярости. «Счастлива, значит…» — снова мелькнуло в голове, но на этот раз без горечи, а с тяжёлым пониманием.

— Ну что ж, Анастасия Андреевна. Посмотрим, какие такие вести в эту дверь постучат.

* * *

— Тарас Петрович, всё, договорился.

— За сколько?

— Хозяйка просила 80. — Тарас уже начал прикидывать в уме, но Филя продолжил, — но я сторговался за 70. Наплёл ей с три короба, что вы ей поможете всех её должников к ногтю прижать, вот она и расщедрилась.

— Филя, ну зачем ты… Теперь ведь и правда придётся…

— Ну это когда ещё будет! А деньги уже сейчас при вас остались.

Филимон замолчал, оглядывая пустые комнаты, где эхо шагов ещё звучало непривычно гулко. Было ясно, что хозяйственный ум урядника уже переключился на следующую проблему — обустройство быта одинокого мужчины в большом и холодном городе.

— А вы это, кухарку держать будете?

— Да не знаю я… Куда мне? Я и в трактире могу, если что…

— А порядок наводить? А печки топить? Вернётесь вечером уставший, а у вас дома холодно, голодно, пауки по углам тараканов ловят.

— Господи, Филя, ну и застращал ты, аж жуть. Али предложить что хочешь? Есть кто на примете?

Филя замялся.

— Ну говори, не тяни…

— У жены моей, Пелагеи…

— Как жену твою зовут — знаю, ну! Ближе к делу! — прикрикнул Тарас, хотя в голосе его не было злости.

— Так вот, у жены моей тётка есть. Степанида Яковлевна. Женщина порядочная, тихая. Немолодая, — зачем-то добавил он. Тарас поднял бровь. — Готовит — пальчики оближешь!

За семь рублёв в месяц она вам и приготовит, и печки истопит, и чистоту наведёт!

«Так-то можно и за пять найти» — подумал было Тарас. — «Видно, Филя себе рупь за услуги посредника накинул, чёртов хитрец, а второй — тётке в придачу выторговал». Однако спорить из-за двух рублей не хотелось — Филимон действительно старался, да и знакомая кухарка была надёжнее случайного человека с улицы.

— Ну за семь так за семь, — сказал Тарас вслух, стараясь сохранить строгость в голосе. Но смотри, Филимон, если будет невкусно или пыль под кроватью обнаружу — с тебя спрошу по всей строгости!

— Вкусно, Тарас Петрович, вкусно будет! — радостно затараторил Филимон. — И тепло!

* * *

Смолокуров въехал в новую квартиру на Моховой тем же вечером.

Переезд занял весь остаток дня. Под чутким руководством Филимона извозчики таскали сундуки так осторожно, словно в них лежали яйца Фаберже. Часть мебели Тарасу досталась от прежнего жильца — массивный письменный стол, кожаный диван, пара кресел, книжные шкафы для дел в кабинете, а ещё обеденный стол на кухне. Оставалось купить кровать и ещё кое-что по мелочи: посуду, бельё, подушку, одеяло и покрывало. Когда последний баул был занесён, Филя запер дверь и торжественно извлёк из кармана заветный свёрток.

— Перво-наперво, Тарас Петрович, надо домового задобрить. Без этого — никуда. Тут улица старая, дома с памятью.

Он выудил блюдечко, плеснул туда молока из прихваченной бутылки и поставил за печку в кабинете.

— Вот так. Теперь домовой поймёт, что пришёл человек солидный, не студент какой-нибудь, что окурки об паркет тушит. А под порог я вот вам от сглаза…

— Филя, оставь порог в покое! — взмолился Тарас, расстёгивая ворот кителя. — У меня от твоих суеверий голова кругом.

— Зря вы так, Тарас Петрович! — расстроился Филя. — Это ж народная мудрость, она плохого не посоветует.

Тарас лишь досадливо махнул рукой, возводя очи горе.

* * *

Начав разбор своих вещей, Тарас первым делом выставил на стол ту самую фотографию в рамке, оглянул гору из чемоданов и баулов и замер в задумчивости. Филимон, заметив это, сразу как-то сдулся, притих, и деликатно, бочком-бочком, протиснулся к выходу, стараясь не отсвечивать. — Я пойду, пожалуй, Тарас Петрович… Вам отдохнуть надо, обжиться… — пробормотал он, уже взявшись за дверную ручку.

— Филя, стоять! — неожиданно гаркнул Тарас.

Тот испуганно вздрогнул и замер на месте.

— Цирк! — Смолокуров решительно ткнул пальцем куда-то в стену.

Филя застыл, боясь пошевелиться. В голове у него промелькнула нехорошая мысль: не тронулся ли начальник умом с устатку после всех этих переездов и хлопот. Глядит куда-то мимо, стене командует, кричит странное.

— Я ж в нём ни разу в жизни не был, — уже спокойнее, почти с обидой, произнёс Тарас. — И когда теперь выберусь — бог весть. С понедельника в Департаменте такая круговерть начнётся, что не до фокусов будет. Решено. Идём сегодня. Филя, тащи сюда Тишку со Стёпкой, пойдём всей оравой. Можешь и Пелагею свою брать, гулять так гулять!

— Тарас Петрович, да я это… — замялся Перетрухин, оглядывая кавардак в прихожей и кабинете. — Поздно ведь уже, устали вы с вещами-то… Может, лучше чайку нашего да баиньки?

— Никаких чаёв! — отрезал Смолокуров, в котором вдруг проснулся азарт. — Ничего не поздно!

Заметив, как Филя непроизвольно прижал ладонь к карману, Тарас усмехнулся:

— Да не трусь ты, Перетрухин, — я плачу́.

Лицо урядника мгновенно просветлело. Куда и делась вся забота о начальственном отдыхе. — А и правда, совсем не поздно! Чего это я? Это просто зима, темнеет рано, обман зрения один, а на деле-то ещё и семи нет! Я мигом! Одна нога здесь, три — там!

Уже через час они стояли в сияющем огнями вестибюле цирка Чинизелли. Вокруг было шумно, пахло опилками, духами и лошадьми — специфическая смесь, от которой у Тараса окончательно поднялось настроение. Филя, принарядившийся и всё ещё слегка ошарашенный блеском позолоты, то и дело поправлял галстук и опасливо озирался.

— Тарас Петрович, а вы что, и вправду никогда здесь не были? — шёпотом спросил он, когда они пробирались к своим местам.

— Да вот всё никак не сподобился. Всё служба, служба…— Тарас поправил воротник мундира, чувствуя себя почти мальчишкой. — Пошли уже, а то опоздаем.

Представление пролетело как один миг. Грохотала медь оркестра, лихо скакали наездники, удивляли ловкостью жонглёры, так что Перетрухины-младшие сидели с открытыми ртами, забыв про леденцы. Но самый смех начался, когда вышли клоуны. Тишка со Стёпкой от хохота едва не свалились под сиденья, когда рыжий в огромных башмаках облил своего напарника из лейки. Пелагея, поначалу сидевшая с чинным и важным лицом, к середине номера уже вовсю утирала слезы платком и громко смеялась, не в силах сдержаться. Филимон же так искренне ахал при каждом сальто гимнастов и акробатов и так яростно хлопал от восторга, что на него начали оборачиваться соседи. Тарас и сам не заметил, как оттаял, радуясь этой нехитрой суете.

Но когда стих прощальный туш на поклонах, в манеже погасли огни и толпа хлынула на выход, реальность быстро напомнила о себе.

Сойдя со ступенек на морозный воздух, Тарас чуть задержался, пропуская Филю с его шумным восторженным семейством вперёд. Дети наперебой вспоминали дрессированных пуделей, Пелагея поправляла мужу воротник. В этот момент к соседнему дому лихо подкатила щегольская пролётка. Элегантно одетый мужчина выскочил из неё, не дожидаясь, пока кучер осадит коней, и быстро подошёл к парадной. Дверь распахнулась, и навстречу ему вышла женщина.

Тарас узнал её мгновенно. Сердце ёкнуло и куда-то провалилось. Он замер в тени колонны, боясь даже вздохнуть. Она выглядела потрясающе — в тёмном приталенном пальто с меховой оторочкой, уверенная, красивая. Мужчина что-то сказал ей, Анастасия чуть улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так старательно пытался забыть всё это время. Кавалер предупредительно коснулся её локтя, помогая обойти лужу, которая подмёрзла у края тротуара, и она на мгновение доверительно прижалась к его плечу.

Мужчина бережно приобнял её за талию, направляя к экипажу, помог подняться и задержал её руку в своей чуть дольше, чем того дозволяли приличия. Дверца захлопнулась, кучер свистнул, и пролётка укатила прочь, погромыхивая колесами по брусчатке.

Тарас стоял и смотрел им вслед, пока звук колёс не затих в глубине улицы. — Вот оно как, значит… — прошептал он, чувствуя, как в горле пересохло. — И вправду, опоздал.

Филимон обернулся, заметив что начальство застряло на выходе.

— Ну что, Тарас Петрович, вы идёте?

— Ступайте, Филя, ступайте. Спасибо за компанию… — глухо ответил Смолокуров.

Радость от цирка испарилась, оставив после себя горький привкус во рту. Он развернулся и побрёл в сторону Пантелеймоновской. Настроение было безнадёжно испорчено. Зашёл в первый попавшийся кабак — там было накурено и шумно. Как раз то, что нужно. Заказал водки и какой-то закуски, к которой даже не притронулся, и долго сидел, глядя в одну точку на стене.

«У женщин своя арифметика», — подумал Тарас, и от этой мысли во рту стало совсем горько.

Он-то в своей голове выстраивал сложные логические цепочки. Он считал, что отпускает её на волю, что совершает чуть ли не подвиг, исчезнув из её жизни два года назад. Он вычитал себя из её судьбы, полагая, что в остатке получится её «благополучие».

Но жизнь — не учебник математики.

В её арифметике всё выглядело иначе, проще и грубее. Два года его полного молчания были не «жертвой», а предательством. А известие о его свадьбе окончательно подвело черту. Неважно, что он тогда чувствовал — для неё это было простое и ясное вычитание. Его молчание плюс его венчание с другой в сумме давали жирный, окончательный ноль. Ноль интереса к ней, ноль любви, ноль надежды. И как итог — ноль на его месте. И крыть было нечем.

Она не знала о его душевных терзаниях, она видела только результат. Поэтому не странно, что она просто в ответ помножила на ноль его и ушла туда, где её ценят, где её не бросают без объяснений на два года.

Тарас опрокинул стопку. Водка обожгла горло, но тупую боль под рёбрами не уняла. Он сам научил её этой математике. Сам показал, что его в её жизни больше нет. Так чему же теперь удивляться, глядя, как она улыбается человеку, который, в отличие от него, оказался рядом в нужный момент?

Он расплатился и вышел на холодный воздух. Голова гудела. Повернулся и побрёл обратно к Моховой. Предстояло ещё разобрать чемоданы и как-то попытаться уснуть в этой новой, пустой квартире.