Формула возвращения (гет)

Анастасия вдруг вспомнила их последнюю встречу. Вернее, их расставание.

Она ждала Тараса у входа в Министерство, твёрдо решив, что больше не будет показываться на глаза Виноградову. Не будет просить о невозможном. В конце концов, у неё был Тарас. И ничего, что он изменился сразу после помолвки, начал требовать, чтобы она забыла дорогу сначала в морг, а потом — и вовсе в участок. Она верила, что это ненадолго, что скоро эта блажь у него пройдёт и он снова успокоится. Тем более что под гипнозом он признался в том, что любит её по-прежнему, даже несмотря на разрыв помолвки, а уж она-то в своих чувствах не сомневалась ни разу.

Да и как можно было остаться равнодушной? После всех их общих дел, долгих вечеров вдвоём в «их» кабинете, после всех её чудесных спасений и их — не менее чудесных — поцелуев. Она изо всех сил старалась сохранить бесстрастность, но сердце её просто таяло, когда он оказывался совсем рядом-рядом, и начинал что-то рокотать низким голосом, пристально глядя на неё своими серыми глазами.

И вот она сидит и ждёт его в самый, наверно, радостный день за последний год — не считая, конечно, его признания и их обручения. Ждёт, когда он выйдет и доложит ей о долгожданном повышении. К которому она, — не без гордости подумала Настя, — тоже приложила руку.

Он, конечно, молодец, и умница, и быстро всему учится, схватывая всё на лету, но иногда его надо направлять, и поправлять, и всё ему надо объяснять. Но он всегда к ней прислушивался. В какой бы форме она ни выдавала свои замечания — язвительной или поучающей, — Тарас молчал, принимал всё к сведению и — что важнее всего — менялся.

Ей было бесконечно приятно осознавать, что она тоже очень постаралась, чтобы её любимый — что уж теперь скрывать от самой себя — наконец-то получил признание своих заслуг. Она чувствовала себя Пигмалионом, который вот-вот увидит, как его Галатея в мундире обретёт долгожданный чин.

Она вспомнила, как тогда светило солнце, отражаясь в окнах министерских зданий, и как ей казалось, что впереди у них — одна большая, ясная и общая дорога.

* * *

Он вышел вместе с полковником Лисичкиным — строгий, серьёзный. Этого у него было не отнять — в нужный момент он умел напускать на себя жутко официальный и представительный вид, и она залюбовалась, до чего он хорош.

Лисичкин первым подошёл к ней и начал говорить, как она прекрасно выглядит, она что-то ответила, какие-то незначительные любезности на его комплимент, краем глаза наблюдая за Тарасом. Тот хранил всё тот же строгий, невозмутимый вид, глядя в сторону, не желая мешать их светской беседе. Ещё Лисичкин с воодушевлением заметил, что «Тарас Петрович наконец получил по заслугам», и она хихикнула про себя, как забавно обмолвился полковник. Наконец, Лисичкин распрощался с ними, и они остались вдвоём. Тарас по-прежнему не смотрел на неё.

— Тарас Петрович! Ну что же вы молчите?! Я поздравляю вас с долгожданным повышением! — подначила она его, сияя от предвкушения.

— Я получил на родину, в Архангельск… — каким-то странным, надтреснутым голосом произнёс Тарас, продолжая шагать. — Полицмейстером…

Такого она не ожидала. Ноги внезапно стали чужими, и Анастасия в каком-то оцепенении опустилась на край стоящей рядом скамьи.

— В Архангельск… батюшка будет вами гордиться… — произнесла она первое, что пришло ей в голову.

Он заметил это её движение и тоже сел, сохранив между ними дистанцию.

— Да уж, батюшка развернётся… Полагаю, что ненадолго… Год-два, вернусь в Петербург, буду работать в Департаменте полиции…

— Далеко…

— Далеко и холодно, — быстро отозвался он, всё так же не глядя на неё.

Несмотря на его собранный вид, голос звучал всё так же надтреснуто, и по тому, как он был погружён в себя, Анастасия видела: это неожиданное назначение стало для него таким же ударом, как и для неё. Но разве это имеет значение? Какая разница, куда ехать, если ехать вместе?

Она увидела, как Тарас медленно прижал руку к сердцу и глубоко, судорожно вдохнул. И Настя, затаив дыхание, замерла: вот-вот он повернётся к ней и позовёт её — просто не знает, как начать, просто подбирает слова.

И она уже почти наклонилась вперёд, уже готовая сказать, что и в Архангельске люди живут, что не всё так мрачно, что она поедет с ним, если нужно — хоть на край света поедет! — но не успела… Тарас заговорил — но совсем не то, что она ожидала от него услышать. Он начал говорить о том, какие они разные, как не подходит жизнь в Архангельске для неё… С каждым его словом — про плохие дороги, про преступников не её калибра — ей становилось всё тревожнее. И всё равно ждала, ждала: ну вот сейчас, сейчас он скажет, скажет главное… Но вместо этого он всё перечислял и перечислял препятствия…

И тут она вдруг поняла: он вовсе не собирается звать её с собой.

Она смотрела на его профиль — такой любимый, такой близкий — и вдруг поймала себя на абсурдной мысли: как же он там будет, в этом Архангельске?

Это было так глупо — думать о его будущем сейчас, когда он не просто не зовёт её с собой, он вычёркивает её из этого самого будущего.

Анастасия горько усмехнулась собственным мыслям. История была старой, как мир, пошлой в своей банальности: мужчина пошёл в гору и тут же возгордился, отправив ставшую ненужной спутницу в отставку.

В какой-то момент голос Тараса стал звучать глухо, будто уши заложило ватой, и Анастасия перестала понимать смысл слов — она видела только, как двигаются его губы. Она не чувствовала ни гнева, ни обиды. Внутри разливалась такая пустота, что хотелось просто закрыть глаза.

— Вы правы, Тарас Петрович. Всё верно, — тихо сказала она. Голос прозвучал ровно, спокойно, хотя ей хотелось зарыдать в голос.

Она встала. Ноги слушались плохо, будто она просидела на этой скамейке не пару минут, а несколько часов. Но она заставила себя идти. Она просто шла по улице, стараясь удержать слёзы, но они всё катились и катились, и она пыталась скрыть их, закрывая лицо рукой. Плакала и не могла принять, как человек, который совсем недавно признавался ей в любви, смог отказаться от неё.

Шла, не оглядываясь, потому что боялась: она обернётся и увидит, что он даже не смотрит ей вслед.

День, обещавший стать праздником, обернулся таким горем, которое, казалось, невозможно было вынести.