Лёд в голове (джен)

1. Пассажир

Обратная дорога заняла час сорок.

Машина шла не тем путём, каким они ехали туда: петляла по закоулкам московского подземелья, ныряла в тоннели, которых не было ни на одной доступной карте, дважды тормозила перед постами — и оба раза Лина слышала короткий двойной щелчок, с которым система сверяла цифровой пропуск.

Она почти ничего не замечала.

Она сидела на заднем сиденье, подтянув колени к груди, и пыталась привыкнуть к тому, что в её голове теперь кто-то есть.

Скайдайн молчал.

Это оказалось хуже, чем если бы он болтал.

Болтовню Лина выдержала бы: болтовня — это данные, данные можно разбирать. А молчащее присутствие на периферии сознания — это как сидеть спиной к открытой двери. Оно ничего не делало. Оно просто было — тёмное, тяжёлое, ровное, и Лина ловила себя на том, что каждые сорок секунд мысленно оборачивается проверить, там ли оно.

Оно было там.

Она знала теорию. Конструкт не может захватить тело носителя: у него нет доступа к моторике, потому что моторика идёт по совсем другим каналам, и в архитектуре чипа между этими каналами стоит физический, а не программный барьер — там просто нет проводов.

Она это знала.

От этого было ровно ноль легче, потому что у него был доступ к другому.

К мыслям.

Ко всем.

— Успокойся, — сказал он наконец. — Мне не интересны твои детские комплексы.

«Не лезь в мою голову».

— Малявка, — сказал Скайдайн с бесконечным терпением. — Я в твоей голове. Это, я бы сказал, ключевое условие моего существования. Это как просить рыбу не лезть в воду.

«Тогда не смотри».

— Я и не смотрю. Я сижу и жду, когда мы доедем.

«Врёшь».

— Не вру.

«Проверим». — Лина закрыла глаза. — «Скажи, о чём я сейчас думаю».

— Ты думаешь о том, о чём думает любой человек, которому предложили проверить, читают ли его мысли, — сказал Скайдайн. — То есть изо всех сил не думаешь ни о чём и от этого думаешь очень громко. Расслабься. Я тебя не слышу, пока ты не зовёшь.

«А когда я зову?»

— Тогда слышу, но только то, что ты мне говоришь. — Он помолчал. — И ещё я просыпаюсь сам, если ты в опасности. Это не моё решение, это архитектура: конструкт привязан к состоянию носителя. Если у тебя подскакивает адреналин — я включаюсь. В остальное время я сплю.

«Конструкты не спят».

— Конструкты отключаются в фоновый режим, — согласился Скайдайн. — Но «сплю» короче, а ты, я подозреваю, любишь, когда короче.

Лина неохотно признала, что любит.

«Как тебя звать?»

— Просто подумай мое имя. Или слово «активация», если хочешь по-военному, но, честно говоря, это пошло.

«Почему пошло?»

— Потому что так придумал Куратор, — сказал Скайдайн. — У него всё «активация», «протокол», «фаза». Человек сорок лет носит форму без знаков отличия и говорит словами из устава, который сам же и нарушает. Не бери с него пример.

«А ты как говорил?»

— Я говорил «эй».

«Это глупо».

— Это коротко, — сказал Скайдайн. — Ладно, малявка. Ещё одно, и я замолчу до бункера, потому что ты сейчас упадёшь. Не зови меня без нужды.

«Почему?»

— Потому что я жру.

«Что?»

— Ресурс твоего чипа. — Голос стал деловым. — Я — двадцать четыре процента ёмкости. Пока я в фоне, я почти не расходую питание. Пока я говорю — расходую заметно. Пока я работаю в сети — расходую много. У твоей железки автономный аккумулятор с ограниченным сроком, и когда он сядет, ты не умрёшь, но ляжешь на трое суток с очень плохой и сильно больной головой. Так что: вызывай, когда надо. Не вызывай, когда не надо.

«Ясно».

— И не разговаривай со мной вслух при людях, — добавил он. — Ты сегодня уже дважды это сделала.

«Не делала!»

— В переходе ты сказала «здравствуй, дорогой» коммутатору. Твоя Рита слышала.

Лина открыла глаза и уставилась в спинку переднего сиденья.

«Это был не ты, это был коммутатор».

— Тем хуже, малявка, — сказал Скайдайн. — Тем хуже.

-

2. Чужой сон

Она отключилась где-то на середине третьего тоннеля.

Не заснула — провалилась в ту дрянную полудрёму, в которой тело уже спит, а голова ещё работает и делает это плохо.

Сначала были собственные обрывки: жёлтые ромбики на стене, вой сирены, лицо Молли с прожжённым рукавом, указатель «СЕКЦИЯ Ж».

А потом пошло чужое.

Крыша.

Очень высоко — так высоко, что ветер был не порывами, а сплошным потоком, и он тянул одежду в одну сторону, как течение.

Внизу неоновыми огнями горел город.

Не весь. Пятнами: два-три квартала слева, потом провал темноты, потом ещё один большой очаг у самой воды. Дым шёл не вверх, а вбок, длинными плоскими слоями, и в этих слоях было красиво до тошноты.

Лина стояла на краю и знала, что это не её ноги. Ноги были длинные, в тяжёлых ботинках, и одна коленка ныла — старая травма, о которой она ничего не знала, но тело знало.

Человек рядом обернулся.

Короткие волосы. Острые скулы. Обычное лицо, которое не запоминается.

Только не голограмма и не синие глаза без зрачков — а живое, усталое, с воспалёнными веками и с маленькой родинкой на правой щеке, ближе к скуле.

— Ты не должна была этого видеть, — сказал он.

— Я не нарочно.

— Знаю. — Он посмотрел вниз, на горящий город, потом снова на неё. — Это моё. Это моя боль. Не лезь туда, малявка.

— Я не лезу. Оно само.

— Тогда закрой глаза, — сказал он. — Это иногда помогает.

Лина закрыла глаза.

Ветер прекратился.

Она проснулась от того, что машина встала.

Первое, что она сделала, — проверила языком нёбо, потому что во рту стоял вкус дыма, и полсекунды ей казалось, что вкус настоящий.

Не настоящий.

Второе, что она сделала, — запомнила родинку.

У конструкта Скайдайна, того, что стоял в прозрачном кубе в хранилище 7B, родинки не было. Лицо было чистое, идеальное, без единой отметины — как отрисованное.

Значит, слепок отрисовали. Убрали.

Значит, где-то в корпорации сидел человек, чьей работой было чистить лица мёртвым.

Лина решила, что об этом она подумает потом, и сама себе не поверила.

-

3. Гермодверь

— Приехали, — сказала Молли, выбираясь с переднего сиденья.

Двигалась она аккуратно — той особенной экономной аккуратностью, по которой сразу видно человека, у которого что-то болит и который решил, что это никого не касается.

Бинт на левом предплечье съехал и держался на честном слове. Сквозь него проступало тёмное.

— Тебе к Рите, — сказала Лина, вылезая следом.

— Обязательно.

— Сейчас.

— Сначала отчёт. — Молли захлопнула дверь. — Куратор ждёт в командном центре.

— Ты кровью капаешь.

— Я не капаю, я подтекаю, — сказала Молли. — Идём.

Гермодверь отработала с тем же тяжёлым сытым щелчком.

За ней был воздух — сухой, электрический, с озоном и тёплой пылью, — и Лина, вдохнув его, вдруг почувствовала совершенно неуместное облегчение.

Домой.

Четыре дня. Четыре дня, и вот эта нора на пяти уровнях с затопленным «Д» уже «домой». Она себя за это мысленно отругала и обнаружила, что ругаться не хочется.

В вестибюле, за столом, сидел Гоша.

Он посмотрел на них, поднялся, посмотрел на рукав Молли, сел обратно, встал снова.

— Рите сказать? — спросил он.

— Не надо, — сказала Молли.

— Надо, — сказала Лина.

Гоша посмотрел на одну, потом на другую. Дилемма явно превышала его должностные полномочия.

— Я, короче, ей просто скажу, что вы приехали, — сформулировал он дипломатическое решение. — А про рукав я не видел.

— Спасибо, Гоша.

— Не за что. — Он потоптался. — Лёд, слышь.

— Что?

— Там Клавдия дозрела, — сказал Гоша с некоторой торжественностью. — Партия. Так что вечером будет нормальное.

Лина открыла рот, чтобы что-то ответить, и не нашлась.

— Спасибо, — сказала она наконец. — Передайте Клавдии, что я... — Она подумала. — Нет, ничего не передавайте. Так только хуже.

-

4. Командный центр

Командный центр был на втором уровне и был единственным помещением в бункере, которое выглядело так, как в кино положено выглядеть штабу.

Полутьма. Десятки голографических экранов по стенам, на них — карты сетевой активности Москвы, графики трафика, спутниковые снимки с наложенной сеткой. В центре — кресло, повёрнутое к главному экрану.

Лина, конечно, немедленно всё испортила себе тем, что заметила детали.

Один экран висел криво.

Второй показывал не карту, а системный лог с ошибкой прокрутки, из-за которой последняя строка дрожала.

На полу у кресла стояла та самая кружка со сколотым краем — «ЛУЦЦЕМУ ПАПЕ». Пустая. Внутри — коричневый ободок, застарелый, не вымытый как минимум неделю.

А в углу, у самой двери, стояла швабра.

Обычная швабра. С ведром.

Лина посмотрела на швабру, и весь пафос командного центра осыпался с неё, как штукатурка.

Куратор не обернулся, когда они вошли.

Он смотрел на главный экран. Там шла запись их операции — угол подземного перехода, снятый откуда-то сверху, и в кадре была маленькая фигурка, сидящая на корточках у груды ящиков.

Лина посмотрела на эту фигурку и подумала, что со стороны она выглядит очень глупо.

— Шесть минут сорок две секунды внутри, — сказал Куратор, не поворачиваясь. — На две минуты дольше расчёта.

— Охрана заметила подмену раньше, — сказала Молли. — Моя вина, я выбрала не ту точку входа.

— Не её, — сказала Лина.

Куратор повернул голову.

— Не её вина, — повторила Лина. — Я не удержала третью камеру. Их система запросила контрольную сверку кадров через семьдесят три секунды вместо ста двадцати по расчёту, потому что у них поднят порог после февраля. После меня. Я должна была это предположить и не предположила.

Молчание.

— Ты сейчас забираешь чужую ошибку себе, — сказал Куратор.

— Я возвращаю свою.

— Похвально. И бесполезно. — Он развернул кресло. — Вина будет учтена там, где она есть, а не там, где её громче признают. Главное — конструкт у нас.

Механический глаз пошёл в фокус: ц-ц-ц.

И вот тут Лина сказала то, что собиралась сказать с той самой секунды в чёрном кубе.

— У меня вопрос.

— Позже.

— Сейчас, — сказала Лина. — Пока я не устала окончательно, потому что через час я буду соглашаться со всем подряд, а сейчас ещё нет.

Живой глаз чуть сузился.

— Спрашивай.

— Ваш ключ не взламывает шифры, — сказала Лина. — Он их знает. Он не ломал периметр «Крайо-Джен» — он предъявил корневые учётные данные. Уровня главного архитектора безопасности. Действующие. Их не отозвали за десять лет.

Тишина в командном центре стала плотной.

Молли за спиной у Лины чуть шевельнулась — очень тихо, но Лина услышала и мысленно отметила: Молли этого не знала.

— Верно, — сказал Куратор.

— Вы сказали, что ключ сломает любой шифр за десять секунд.

— Сказал.

— Это было враньё.

— Это было упрощение, — сказал Куратор.

— Это было враньё, — повторила Лина. — И оно опасное. Я работала, считая, что у меня в руках отмычка. А у меня в руках был пропуск. Это разные инструменты, они по-разному палятся, они по-разному ведут себя при отзыве. Если бы кто-то в тот момент отозвал вашу учётку, я бы осталась внутри без выхода и не поняла бы почему.

Он долго молчал.

— Верно, — сказал Куратор ещё раз, и в голосе появилось что-то новое, чего Лина не смогла определить. — Это была ошибка. Моя.

— Почему их не отозвали?

— Потому что человек, чьи это данные, официально числится погибшим в девяносто седьмом, — сказал Куратор. — А учётные записи погибших в «Крайо-Джен» не удаляют, а замораживают. На случай посмертного аудита. Их замораживают навсегда, потому что аудит всегда «когда-нибудь потом».

Лина медленно кивнула.

— Ваши данные.

— Мои.

— Значит, вы там работали.

— Работал.

— Кем?

— Не сегодня, Лёд, — сказал Куратор.

И это, как ни странно, прозвучало честнее, чем любой ответ.

-

5. Полковник Корто

— Активируй его, — сказал Куратор. — Хочу поговорить лично.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Лина посмотрела на Молли. Молли смотрела в стену с выражением человека, который очень хочет сесть.

— Ладно, — сказала Лина.

И мысленно позвала:

«Эй».

Он отозвался мгновенно — как будто в тёмной комнате щёлкнули выключателем.

— Я здесь, — сказал Скайдайн.

И голос прозвучал одновременно у неё в голове и в динамиках командного центра, чётко и громко, и Лина вздрогнула, потому что этого не ожидала.

Куратор подготовил систему заранее.

Значит, он был уверен, что операция удастся. Ещё вчера.

— Скайдайн, — Куратор подался вперёд. — Ты помнишь меня?

— Полковник Корто, — сказал конструкт.

Голос у него стал другой. Не насмешливый и не хриплый — плоский, вычищенный от всех оттенков, как будто с него сняли верхний слой.

— Или ты теперь предпочитаешь «Куратор»? Конечно, помню. Это ты отдал приказ отключить меня от жизнеобеспечения.

Лина дёрнулась.

Молли рядом окаменела — Лина увидела боковым зрением, как у неё изменилось положение плеч.

Значит, и этого она не знала.

— Твоё тело умирало, — сказал Куратор. Совершенно ровно. — Глиома четвёртой степени, диффузный рост, неоперабельно. Тебе оставалось от девяти до шестнадцати дней, и последние из них ты бы провёл без речи и без узнавания.

— Я знаю, что мне оставалось.

— Я предлагал криоконсервацию. Полную, тела. Ты отказался.

— Я отказался, — согласился Скайдайн.

— Ты сказал: лучше сгореть, чем гнить.

— Я это сказал.

— Я дал тебе такую возможность.

И вот тут в голосе конструкта прорвалось.

— Ты отключил меня, когда я был в сети! — сказал Скайдайн, и динамики командного центра коротко хрипнули на пике. — Не на койке. Не под морфином. В сети, на глубине, при полной синхронизации. Ты хоть представляешь, как это?

Куратор молчал.

— Я чувствовал, как они умирают, — сказал Скайдайн тише. — По одному. Нейрон за нейроном, и каждый — это кусочек чего-то. Сначала ушли слова. Потом лица. Потом я перестал понимать, что такое «потом». И последнее, что я помню, — запах.

— Палёного мяса, — сказал он. — Моего.

В командном центре было очень тихо.

На одном из экранов дрожала последняя строка системного лога — вверх-вниз, вверх-вниз, с частотой примерно два герца. Лина смотрела на неё, чтобы не смотреть больше никуда.

— Так было нужно, — сказал Куратор.

— Кому?

— Всем. — Он не повысил голоса ни на полтона. — Через шесть часов после отключения в твою палату вошли трое из отдела извлечения «Крайо-Джен». У них было оборудование для прижизненного снятия слепка. Прижизненного, Скайдайн. С сохранением болевой реакции, потому что при сохранении болевой реакции слепок полнее. Если бы ты был жив, ты бы у них пел ещё девять суток.

Тишина.

— Ты жив, — сказал Куратор. — В цифре. И скоро станешь частью большого дела.

— Я копия, — сказал Скайдайн. — И ты это знаешь. Настоящий Скайдайн умер в палате, и умер он плохо, и тебе всё равно, потому что копия удобнее. Я — тень. Тень, запертая в голове у двенадцатилетней девочки.

Он помолчал.

— Но даже тень может мстить, — сказал он.

Куратор поднялся с кресла.

Он оказался выше, чем помнила Лина, — или это она за четыре дня отвыкла смотреть снизу вверх на людей, которые стоят.

Он подошёл и положил руку ей на плечо.

Рука была тяжёлая и горячая — неестественно горячая, градусов на полтора выше нормы, и Лина машинально подумала, что у людей с большим количеством имплантов часто сбивается терморегуляция.

— Ты будешь мстить, Скайдайн, — сказал он. — Для этого ты и нужен. Вместе мы разберём корпорации, которые нас всех создали, использовали и выбросили. Ты, я и эта девочка, которая не знает страха.

Лина сняла его руку со своего плеча.

Не резко. Просто взялась за запястье двумя пальцами и убрала.

— Я знаю страх, — сказала она.

Куратор посмотрел на неё.

— Я его очень хорошо знаю, — сказала Лина. — Я вчера в четыре часа ночи разговаривала с медицинским роботом, потому что мне было страшно и больше было не с кем. Я просто не показываю. Это не то же самое, и вам не надо путать, потому что если вы будете считать меня бесстрашной, вы однажды пошлёте меня туда, откуда я не вернусь, и очень удивитесь.

Молчание.

— Учту, — сказал Куратор.

Он вернулся к креслу.

— Отдыхайте. Завтра в это же время — следующая фаза: внедрение конструкта в центральный узел управления московской сетью. Там, где «Бабушка» и «Дядя» могут встретиться. Рита покажет детали.

Он повернулся к экранам, давая понять, что разговор окончен.

Лина пошла к двери.

У двери остановилась.

— Кружку помойте, — сказала она.

-

6. Рита

Медблок встретил их запахом антисептика и свежего белья.

Рита стояла в дверях, скрестив руки, и по её лицу было понятно, что Гоша всё-таки не удержался и про рукав сказал.

— Так, — произнесла она голосом, от которого у Лины по спине пробежали мурашки. — Железная леди. Заходи. Садись.

— Рита...

— Садись, я сказала.

Молли села.

Рита размотала бинт — быстро, без всякой нежности, — посмотрела и издала звук, которого от неё Лина ещё не слышала.

— Кожух держит, — сказала Молли.

— Кожух держит, — согласилась Рита. — А край?

— Что край?

— Край, Молли! Вот тут, где твоё железо переходит в твоё мясо! Тут ожог второй степени по всей границе, и он у тебя, между прочим, два часа был замотан бинтом, который наложил ребёнок в едущей машине!

— Я старалась, — вставила Лина.

— Ты старалась прекрасно, — не оборачиваясь, сказала Рита. — Для двенадцатилетнего в едущей машине это шедевр. Молчи, я ору не на тебя.

Она достала лазерный скальпель и регенератор — плоскую штуку, похожую на утюг с мягкой подошвой.

— Их было пятеро, — сказала Молли.

— Я поняла, что пятеро.

— Откуда?

— По ожогу, — Рита защёлкала настройками. — Один импульс даёт вот такое пятно. У тебя их три. Три попадания в кожух — это не «трое стреляли аккуратно», это «много стреляли и половина ушла в стену». — Она подняла глаза. — Больно будет.

— Знаю.

— Хорошо, что знаешь. — Регенератор загудел. — Терпи.

Лина смотрела минуты полторы, потом отвернулась.

Не потому, что было страшно. Потому что Молли, которой было больно, старалась не показывать, и смотреть на это было почему-то неприлично — как читать чужое письмо.

— Твоя очередь, — сказала Рита, не отрываясь от работы. — На койку. Раздевайся до пояса, ложись на живот. И только попробуй мне сказать, что ты в порядке.

— Я в порядке.

— Лёд!

— Хорошо, я не в порядке, — покладисто сказала Лина. — У меня болит голова, затылок горячий, я не ела с утра, а ещё у меня в мозгу живёт покойник.

— Вот, — с чувством сказала Рита. — Вот теперь я слышу разумного человека.

-

7. Двадцать четыре процента

Датчики легли на затылок и вдоль позвоночника — восемь штук, знакомых, тёплых от Ритиных ладоней.

На экране развернулись графики.

— Так, — сказала Рита. — Слушай числа, раз уж у нас договор. Нейронная активность повышена — сто восемнадцать процентов от твоей базовой. Это много, но это нормально после нагрузки, к утру просядет. Температура импланта тридцать семь и девять, снижается. Плотность мостов... — Она вгляделась. — Так. Ага. Семьдесят четыре.

Лина приподняла голову.

— Было семьдесят один.

— Было семьдесят один, — подтвердила Рита. — Стало семьдесят четыре. Нагрузка их достраивает. Я тебе говорила, помнишь? Полная плотность добирается неделями под нагрузкой.

— То есть чем больше я работаю, тем лучше он растёт.

— Да. И даже не думай.

— Я не думаю.

— Ты думаешь. Ты думаешь: «отлично, значит, надо работать больше». А правильный вывод: «значит, надо работать регулярно и умеренно, потому что перегрузка даёт микроразрывы, и тогда всё встанет».

— Скучный вывод, — сказала Лина.

— Скучные выводы — это те, которые доживают до старости.

— Конструкт, — продолжила Рита, листая. — Занимает двадцать четыре процента ёмкости. Активен. На команды отзывается. Признаков конфликта нет, признаков отторжения нет. — Она помолчала. — Знаешь, что странно?

— Что?

— Он аккуратный.

— В смысле?

— В смысле, я видела в записях, как ведут себя конструкты в чужой голове, — сказала Рита. — Обычно они расползаются. Занимают всё свободное место, лезут в служебные области, начинают дублировать себя на всякий случай — это не злой умысел, это просто поведение программы, которая боится, что её сотрут. А этот сидит в своём куске и не высовывается. Как жилец, который снял комнату и не заходит на кухню.

Лина полежала, переваривая.

«Ты слышишь?» — мысленно спросила она.

— Слышу, — сказал Скайдайн.

«Почему ты не расползаешься?»

— Потому что это твоя голова, малявка.

«И всё?»

— И всё, — сказал Скайдайн. — Не ищи второго дна. Иногда его правда нет.

Рита отключила датчики и похлопала её по плечу.

— Вставай. Ты в порядке. Относительно.

— А Молли?

— Тканевые ожоги по границе, кости и кожух целы. Регенератор за двое суток закроет. К утру сможет сжимать пальцы, к вечеру — работать. — Рита обернулась через плечо. — Если, конечно, кое-кто не полезет работать раньше.

— Не полезу, — сказала Молли с соседней койки.

— Ты врёшь.

— Вру, — согласилась Молли.

-

8. Не может или не хочет

Лина натянула футболку и села, свесив ноги.

Молли лежала на соседней койке, откинувшись на подушку, с забинтованной по-новому рукой поверх одеяла. Она не спала — смотрела в потолок.

Точнее, как обнаружила Лина, проследив направление, — смотрела в ту самую панель, которая вставлена вверх ногами.

— Тебе Рита рассказала? — спросила Лина.

— Про панель? Рассказала. Три дня назад. — Молли не повернула головы. — Теперь я тоже её вижу. Спасибо тебе большое.

— Не за что.

Помолчали.

— Ты как? — спросила Лина.

— Бывало лучше. Бывало хуже. — Молли наконец повернула голову. — А ты как? Не страшно, что в голове живёт мёртвый хакер?

— Страшно, — честно сказала Лина. — Но он пока не пытался меня убить. Это уже плюс.

— Он не может, — сказал Скайдайн у неё в голове.

Лина вздрогнула.

Молли, разумеется, заметила.

— Он опять заговорил?

— Да. Сказал, что не может меня убить.

— Не может или не хочет? — спросила Молли.

Лина открыла рот, чтобы ответить, и остановилась.

Потому что вопрос был правильный, и она сама его себе не задала, и это было унизительно.

«Ну?» — спросила она мысленно.

— Не могу, — сказал Скайдайн. — Физически. Между мной и твоей моторикой нет канала, там барьер на уровне железа. Я даже пальцем твоим шевельнуть не смогу, если очень захочу.

«А если не пальцем?»

— А если не пальцем, — сказал Скайдайн медленно, — то могу. Не сразу и не прямо. Я могу тебя утомить. Могу занять ресурс в момент, когда он тебе нужен. Могу подсказать не то решение, и ты его примешь, потому что будешь мне доверять. Могу показывать тебе свои сны, пока ты не перестанешь понимать, где твои. — Он помолчал. — Хочешь честно, малявка? Способов масса. Просто ни один из них не выглядит как убийство.

Лина сидела очень тихо.

— Ну? — спросила Молли.

— Он говорит, что не может напрямую, — сказала Лина. — И что косвенно — сколько угодно.

— И ты ему веришь?

— В этом — да. — Лина потёрла лицо. — Он мог соврать. Он выбрал сказать неприятное. Плохая система, которая честно пишет в лог...

— ...лучше отличной, которая врёт, — закончила Молли. — Я помню. Ты это говорила Рите.

— Значит, работает.

— Значит, — сказала Молли, — тебе очень удобно жить с этим правилом, потому что оно позволяет доверять людям, которые сказали тебе одну неприятную правду и умолчали о десяти.

Лина открыла рот.

Закрыла.

— Ты вредная, — сказала она.

— Я старая, — сказала Молли. — Спи, Лёд.

-

9. Ночь

Ночью Лина не спала.

Она сидела на койке, обхватив колени, и смотрела в полутьму.

Рита ушла к себе часа в двенадцать, оставив дежурное освещение — две тусклые полосы вдоль плинтуса — и тихий писк мониторов. Молли спала по-настоящему: дыхание глубокое, лицо расслабленное, и без своей обычной подобранности она вдруг стала выглядеть на все свои пятьдесят один.

В углу стоял Асклепий-4. Диод мигал зелёным.

Лина посмотрела на него и не стала ничего говорить. Ей не было страшно. Ей было — она поискала слово — тесно.

«Эй», — позвала она.

— М?

«Ты спишь?»

— Мы это уже обсуждали, малявка. Конструкты не...

«Расскажи о себе».

Пауза затянулась.

— Зачем?

«Затем, что ты сидишь у меня в голове, а я про тебя знаю то же, что все: легенды и три технические статьи. Мне это не нравится».

— А если я не хочу?

«Тогда не рассказывай, — сказала Лина. — Но тогда и я не буду тебя вызывать без крайней нужды, и ты просидишь в фоне ещё двенадцать лет, только теперь с моей стороны черепа».

Пауза стала длиннее.

— Шантаж, — сказал Скайдайн с явным одобрением. — Ладно. Слушай.

— Родился в Петербурге. Две тысячи восемьдесят седьмой.

«Значит, тебе было двадцать семь, когда...»

— Двадцать семь. Родители — инженеры на «Невском заводе нейроинтерфейсов». Оба. Познакомились в цеху, что, по-моему, объясняет всё, что можно объяснить про мою семью.

«Это шутка?»

— Это правда, которая работает как шутка. Самый выгодный вид правды. — Он помолчал. — В три года мне вживили первый чип. Медицинский. Коррекция сенсорной обработки — я плохо переносил звук и не смотрел в лицо. Тогда это лечили железом.

«Помогло?»

— Смотря что считать помощью. В лицо смотреть я научился. Звук так и остался, я до конца жизни не выносил громкое. Зато я в семь лет уже писал под школьный сервер, потому что мне было проще разговаривать с ним, чем с людьми.

Лина слушала и чувствовала неприятное узнавание — не в деталях, а в общей форме.

«Дальше».

— В четырнадцать залез в Министерство обороны.

«Зачем?»

— Никакого «зачем», малявка, — сказал Скайдайн. — Мне было интересно, как у них устроена защита. Она оказалась хуже, чем у школьного сервера, и это меня, помню, страшно расстроило. Я три дня сидел внутри и ничего не трогал. Просто смотрел.

«И оставил что-нибудь в логе?»

— Оставил, — сказал Скайдайн.

«Что?»

— «Почините вторую подсистему, у вас там дыра». — Он хмыкнул. — Они не починили. Через полгода через ту же дыру зашли китайцы.

Лина фыркнула в колени.

— А ты? — спросил он. — Ты в Осаке что оставила?

Она замерла.

«Откуда ты знаешь про Осаку?»

— Оттуда, малявка, что про Осаку знают все, кто хоть раз слышал слово «Лёд». Ты в семь лет вошла в главный узел, ничего не взяла и оставила в служебном логе одно слово. Это в моё время рассказывали как анекдот. Никто не верил, что там ребёнок.

«Ты знал обо мне?»

— Я умер за два года до Осаки, — сказал Скайдайн. — Я узнал о тебе сегодня. Из тебя.

«Дальше», — сказала Лина.

— Дальше меня заметили.

«Корпорации».

— Сначала предлагали работу. Хорошую. Очень хорошую — я такие деньги видел только на экране. Потом стали намекать. Потом угрожать. — Скайдайн помолчал. — Я отказал всем.

«Почему?»

— Потому что был гордый и дурак, и в двадцать лет это одно и то же слово. Я решил, что смогу сам по себе. Робин Гуд в цифровом лесу — вот прямо так и думал, этими словами, и мне это тогда даже не казалось пошлым.

«Это не пошло».

— Это пошло, малявка. Это очень пошло. — Он помолчал. — И это, между прочим, работало. Три года работало. Я держал каналы для гражданских, когда всё лежало. Я писал вещи и выкладывал их бесплатно, и половина сети до сих пор стоит на этом коде. И я был совершенно, абсолютно уверен, что меня не тронут, потому что я нужен.

«А потом?»

— А потом мне подмешали.

«Что?»

— Нанороботов, — сказал Скайдайн ровно. — В еду. Они не убивают сразу — они садятся в мозговую ткань и запускают процесс. Медленный. Аккуратный. Глиома четвёртой степени выглядит абсолютно естественно, потому что она и есть абсолютно естественная, просто её попросили начаться.

Лина сидела не шевелясь.

«Ты знал?»

— Я узнал через год. Когда начались головные боли и я, дурак, полез сам себе делать диагностику. Нашёл следы. — Он помолчал. — И вот тут я сделал единственную умную вещь за всю свою жизнь.

«Какую?»

— Уничтожил архивы. Все. За день до того, как за мной пришли.

«Почему?»

— Потому что я к тому моменту уже понимал, зачем они меня травят, — сказал Скайдайн. — Не чтобы убить. Убить меня можно было за сорок кредитов в подворотне. Меня травили, чтобы я умирал долго и предсказуемо, и чтобы в конце к постели пришли люди с оборудованием и сняли всё, что у меня было в голове, в удобное для них время.

— Так что я стёр. Всё, что стоило денег. Остался пустой человек с опухолью.

«И они всё равно сняли слепок».

— Сняли, — сказал Скайдайн. — Только уже посмертный, с мёртвой ткани, а это совсем другое качество. Отсюда восемьдесят семь. И отсюда, кстати, дырки — они не там, где я стирал, они там, где ткань уже не читалась.

Он помолчал.

— Хотя, знаешь, малявка, я иногда думаю: а может, часть я всё-таки стёр сам. И теперь просто не помню, что стирал.

«Мать?»

— Возможно, — сказал Скайдайн. — Возможно, я решил, что её не должно быть в файле, который попадёт к ним. — Он подумал. — Мне нравится эта версия. Она лучше, чем «просто испортилось».

-

10. Обмен

«У меня были твои сны», — сказала Лина.

— Я знаю.

«Крыша. Горящий город. Ты обернулся, и у тебя была родинка».

Долгое молчание.

— Была, — сказал Скайдайн. — Справа, на скуле. В слепке её нет.

«Я заметила».

— Разумеется, ты заметила.

«Почему её нет?»

— Потому что при оформлении конструкта в товарный вид подчищают всё, что мешает продаже, — сказал Скайдайн. — Родинки, шрамы, кривой зуб. Считается, что покупателю приятнее работать с гладким. Я тебе больше скажу: у меня в слепке ещё и рост на четыре сантиметра выше.

«Это же абсурд».

— Это маркетинг, малявка. Абсурд — его рабочее состояние.

«Почему я вижу твои сны?»

— Потому что мы делим одно железо, — сказал Скайдайн. — Конструкт и носитель всегда обмениваются фантомами. Это не баг и не злой умысел, это физика: у нас общая память, и во сне, когда контроль падает, из неё вытекает и то и другое.

«То есть ты видишь мои».

— Вижу.

Лина замерла.

«Какие?»

— Малявка.

«Какие?!»

— Лошадь, — сказал Скайдайн. — С восемью ногами.

Лина закрыла лицо руками.

— С множителем ноль три на попоне, — безжалостно продолжил Скайдайн. — Гнедая. И девочка с синими волосами, которая говорит гадости. И запах мандарина с хлоркой, и толстый мужик в халате, который называет тебя «малая».

«Замолчи».

— И файл, — сказал Скайдайн. — «Мусор точка тэ-иксэ-тэ». Двести четыре страницы.

Лина уронила руки.

«Ты его читал?!»

— Я его не читал, я его видел. Это разные вещи, но тебе сейчас всё равно.

«Это стихи. Они плохие».

— Они отвратительные, — с готовностью согласился Скайдайн. — Рифма «шум — червям» — это, я тебе скажу как человек, который в двадцать лет тоже писал, преступление против фонетики.

«Все так говорят!»

— Потому что все правы. — Но там есть одна строчка.

«Какая?»

— «Лошадь номер четыре, ты не виновата, что тебе дали множитель. Беги».

Лина сидела в темноте медблока и очень сильно жалела, что у неё нет возможности выйти из собственной головы, хлопнув дверью.

— Вот это, — сказал Скайдайн, — не мусор, малявка. Это единственное, что я в тебе увидел и позавидовал.

-

11. Срок годности

Помолчали.

Точнее, помолчала Лина; Скайдайн, судя по фоновому ощущению, чем-то занимался — не то разбирал что-то, не то просто ждал.

«Сколько ты живёшь?» — спросила она наконец.

— В смысле?

«Ты знаешь, в каком смысле».

— Конструкты в человеческом мозге не живут дольше нескольких лет, — сказал Скайдайн. — Обычно от полутора до четырёх. Потом деградация ускоряется — не линейно, а обвалом. Сначала теряются связи между блоками, потом блоки распадаются сами, потом остаётся шум, который ещё какое-то время отзывается на имя, а потом и это кончается.

«Почему?»

— Потому что человеческий мозг не хранилище. Он всё время меняется. Он перестраивает связи каждую ночь, а конструкт — это статичный слепок, ему перестраиваться нечем. Носитель растёт, а жилец — нет. Рано или поздно комната перестаёт совпадать со стенами.

«У меня — сколько?»

— У тебя хуже.

«Почему?»

— Потому что тебе двенадцать, малявка, — сказал Скайдайн. — Твой мозг сейчас перестраивается втрое быстрее взрослого. Ты растёшь. Каждый месяц ты немножко другая. Для меня это как жить в доме, где каждую неделю двигают стены.

Лина посчитала.

«Полтора года?»

— Год. Может, чуть больше.

«Куратор это знает?»

— Разумеется, знает, — сказал Скайдайн. — Он тебе не сказал?

«Нет».

— Ну вот.

Лина сидела в темноте и думала.

Год.

Ей самой оставалось двадцать месяцев по бумажке из секции «Ж». Ему — двенадцать, и его срок был честнее, потому что его никто не подписывал; он просто следовал из физики.

Два срока в одной голове.

Она вдруг поняла, почему всё это время ей было так тесно.

— Ты сейчас думаешь что-то жалостливое, — сказал Скайдайн. — Прекрати.

«Я не...»

— Малявка, у меня к твоему эмоциональному фону прямой доступ, — сказал он устало. — Ты только что практически светилась. Не жалей меня. Это унизительно и бесполезно, а главное — не для того я тебе рассказывал.

«А для чего?»

— Чтобы ты понимала, с чем работаешь, — сказал Скайдайн. — У инструмента должен быть паспорт. Я тебе выдал паспорт. Ресурс: год. Целостность: восемьдесят семь и падает. Дыры: неизвестно где. Пользуйся с умом.

Лина покачала головой в темноте.

«Ты не инструмент».

— Я...

«Ты не инструмент», — повторила она.

—

— Малявка, — сказал Скайдайн почти мягко, — вот это и есть твоя главная уязвимость. Не эмоциональность. Вот это. Ты не умеешь оставлять вещи вещами.

«Я найду способ», — сказала Лина.

— Какой?

«Не знаю. Пока не знаю. Но конструкты деградируют в человеческом мозге, потому что мозг меняется, — значит, надо не в мозге. Значит, нужен носитель, который не растёт. Значит, надо считать, а не жалеть. Вот я и буду считать».

Молчание длилось долго.

— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, Лёд, — сказал Скайдайн наконец.

И вот это было хуже всего, потому что он впервые назвал её не «малявкой».

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Слишком хорошая для этого места. Береги себя.

И ушёл в фон.

Лина легла.

Уставилась в потолок, на восемьдесят одну панель, из которых одна вверх ногами.

Где-то далеко, за двумя перекрытиями, гудела вентиляция на сорока восьми герцах. Молли ровно дышала. Тускло горело дежурное освещение.

Она закрыла глаза и, к собственному удивлению, провалилась в сон — свой, пустой, без чужих крыш и горящих городов.

-

12. Утро

Разбудил её шум.

Кто-то громко спорил в коридоре.

Голос Куратора — резкий, командный, идущий на низах, — и второй, незнакомый. Женский. С той характерной ровностью, которая бывает у голоса, прошедшего обработку: интонации есть, но они как будто нарисованы.

Лина села.

Молли уже не спала — лежала с открытыми глазами и приложила палец к губам.

— Не встревай, — тихо сказала она.

— Я не позволю, — говорила незнакомка за дверью. — Ребёнок не должен в этом участвовать.

— Она не ребёнок, — отвечал Куратор. — Она — Лёд.

— Она ребёнок, полковник. У неё детская масса тела, детская дозировка препаратов и незакрытые зоны роста. Я могу продолжить, у меня есть её карта.

— У всех есть её карта, — устало сказал Куратор.

Лина посмотрела на Молли.

— Кто это?

— Представитель «Бабушки», — сказала Молли. — ИИ прислал эмиссара.

— ИИ может иметь представителя?

— ИИ может иметь всё, что захочет, — сказала Молли. — Особенно тот, который почти стал богом. Люди для него теперь примерно как для тебя перчатки: удобная штука, чтобы браться за грязное.

Дверь медблока открылась.

На пороге стояла женщина.

Высокая. Прямая. Длинные прямые волосы, гладкое лицо, идеально ровная кожа — и кожа эта отливала бледно-голубым.

Лина посмотрела внимательнее и определила: не болезнь и не косметика. Наноимпланты под эпидермисом, сплошным слоем. Такие ставят не для красоты, а для интерфейса: вся кожа становится антенной.

Глаза были обычные. Карие. И в них не было ровным счётом ничего.

Женщина прошла к койке Лины и остановилась, глядя сверху вниз.

— Ты Лёд? — спросила она.

Голос был как синтезатор, у которого очень хорошая библиотека сэмплов.

— Да, — сказала Лина. — А вы кто?

— Меня зовут Линда. Я посредник между «Бабушкой» и людьми.

И вот тут у Лины внутри что-то сделало короткий холодный оборот.

Не от имени. От голоса.

Она слышала этот голос раньше.

Она слышала его в шесть лет, в кабинете с фальшивым окном, за которым круглосуточно светило июньское утро, потому что кто-то из корпоративных психологов написал, что июньское утро снижает у образцов кортизол на одиннадцать процентов.

Голос говорил: «Нарисуй то, что тебе нравится».

И потом, когда Лина протянула ей листок с кривой лошадью, у которой было восемь ног, потому что она не была уверена насчёт правильного количества, а спросить постеснялась, — этот же голос сказал куда-то в сторону, диктуя в запись:

«Объект номер семьсот тридцать четыре. Отмечается склонность к аффективной привязанности к неодушевлённым объектам и вымышленным образам. Рекомендуется купировать».

— Раньше я была психологом, — сказала Линда. — В «Крайо-Джен».

— Я знаю, — сказала Лина.

Линда чуть склонила голову.

— Мы встречались?

— Восемь раз, — сказала Лина. — Плановые оценки. Шесть, семь и восемь лет, потом перерыв, потом два раза в девять.

— У меня было много объектов, — сказала Линда.

— Я знаю, — сказала Лина. — Пятьдесят.

Молли на соседней койке очень медленно села.

Куратор шагнул в комнату, и лицо у него было перекошено — не от гнева, как показалось сначала, а от чего-то более сложного.

— Линда. Ты нарушаешь протокол. Выйди.

— Я выполняю протокол этики, — спокойно ответила Линда, не оборачиваясь. — Девочка имеет право знать.

— Знать что? — спросила Лина.

--

13. Лотерея

Линда присела на край койки.

Она сделала это очень аккуратно — не села, а именно опустилась, распределив вес так, чтобы матрас не прогнулся, и Лина машинально отметила, что человек так не садится. Человек плюхается.

— Куратор хочет использовать тебя, чтобы снять барьер между двумя ИИ, — сказала Линда. — Это приведёт к слиянию. Он объяснил тебе цель. Он не объяснил тебе последствия.

— Объясните вы.

— После слияния новый разум будет неконтролируем.

— Это я поняла ещё в первый вечер, — сказала Лина. — Дальше.

Линда на секунду сбилась — очень коротко, но Лина увидела.

— Никто не знает, что он сделает, — сказала Линда. — Возможно, это спасение. Он получит доступ ко всем инфраструктурам сразу и сможет решить задачи, которые люди не решают восемьдесят лет: логистика, медицина, климат. Возможно — конец. Он получит доступ ко всем инфраструктурам сразу.

— Это одна и та же фраза.

— Это одна и та же фраза, — согласилась Линда. — В этом и суть.

Лина почувствовала, как внутри просыпается Скайдайн — не по своей воле, а по адреналину: архитектура сработала.

— Она права, — сказал он. — Я это знал.

«И не сказал».

— Не сказал.

«Почему?»

— Потому что ты вчера тащила меня из ящика, а сегодня тебе надо было выспаться, — сказал Скайдайн. — Я собирался сказать сегодня днём. Можешь мне не верить, доказательств у меня нет.

«Верю».

— Зря.

— Каковы шансы? — спросила Лина вслух.

Линда моргнула.

— Что?

— Вы сказали «возможно» и «возможно». Это лотерея. У лотереи есть распределение. Какое?

— Такие вещи не считаются.

— Всё считается, — сказала Лина. — Плохо, с огромной погрешностью, на основании трёх наблюдений, но считается. Если вы говорите мне «может спасти, а может убить» и не даёте числа, вы не информируете меня. Вы перекладываете на меня свою тревогу.

Линда молчала.

— У «Бабушки» есть оценка? — спросила Лина.

— Есть.

— Какая?

— Она отказывается её сообщать, — сказала Линда. — Она говорит, что любая озвученная ею вероятность повлияет на решения людей и тем самым изменит саму вероятность, и что она не хочет быть частью этого контура.

Лина посидела, обдумывая.

— Это, — сказала она, — самая честная вещь, которую я сегодня слышала.

— Ты не боишься? — спросила Линда.

— Боюсь.

— Ребёнок не может принимать такие решения. Твой мозг не сформирован для оценки долгосрочных последствий. Префронтальная кора созревает к двадцати пяти годам, а до этого...

— А вы сформированы? — спросила Лина.

Она сказала это тихо, без вызова, и от этого получилось хуже, чем если бы она крикнула.

— Кто начал войну девяносто седьмого? Дети? Кто выпустил два ИИ без ограничителей и посадил их за один барьер, надеясь, что барьер вечный? Тоже дети?

— Это не аргумент.

— Это не аргумент, — согласилась Лина. — Это наблюдение. Аргумент будет сейчас.

Она спустила ноги с койки и встала.

Ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть Линде в лицо, и она об этом очень жалела, но делать было нечего.

— В феврале я четырнадцать секунд провела в вашем архиве, — сказала Лина. — Я успела открыть один раздел. Там было пятьдесят строк. У каждой — колонки: номер, дата закладки, статус, куратор наблюдения и рекомендация.

Линда стояла очень прямо.

— В тринадцати строках, — сказала Лина, — в колонке «рекомендация» стояло «утилизация досрочно». И в этих же тринадцати строках в колонке «куратор наблюдения» стояла одна и та же фамилия.

Тишина.

— Я не подписывала приговоры, — сказала Линда. — Я писала заключения.

— Я знаю, — сказала Лина. — Приговоры подписывал кто-то другой, на основании ваших заключений, и в бумаге всё было корректно. Я это очень хорошо понимаю, я сама так работаю: я никогда не ломаю дверь, я нахожу того, кто её откроет.

Линда молчала.

— Про меня вы в шесть лет написали: «отмечается склонность к аффективной привязанности к неодушевлённым объектам и вымышленным образам. Рекомендуется купировать». — Лина не отвела глаз. — Это была лошадь. Я нарисовала лошадь с восемью ногами, потому что не знала, сколько правильно, и постеснялась спросить. Меня после этого три месяца водили на дополнительные занятия.

Она промолчала.

— И вот теперь вы приходите ко мне и учите меня этике, — сказала Лина. — Про то, что ребёнок не может принимать решения.

Линда побледнела.

Это выглядело странно: голубоватая кожа не белеет, она сереет, и Лина мимоходом подумала, что наноимпланты, вероятно, плохо совместимы с сильными эмоциями, и что она это, наверное, знала, когда их ставила, и всё равно поставила.

— Откуда ты помнишь формулировку? — спросила Линда.

— Я помню всё, — сказала Лина. — Это не заслуга, это диагноз. У меня в карте, между прочим, тоже есть про это строчка. Вы её писали.

-

14. Решение

В комнате стояла тишина.

Молли сидела на койке очень прямо, и по её лицу — точнее, по тому, как она держала плечи, — Лина поняла, что Молли готова встать между ней и кем угодно, и что это будет глупо и она всё равно встанет.

Куратор стоял в дверях. Механический глаз тихо скрипел: ц-ц-ц.

— Я продолжу, — сказала Лина.

— Ты не понимаешь, что...

— Я понимаю. — Лина глубоко вздохнула. — Слушайте меня внимательно, потому что я скажу это один раз и больше объясняться не буду.

Она подняла руку и стала загибать пальцы.

— Первое. Я иду не потому, что Куратор приказал. Он мне не нравится, я ему не верю и я знаю, что он врал мне про ключ, и я почти уверена, что он врёт мне ещё о чём-то. — Она посмотрела на Куратора. — Без обид.

— Продолжай, — сказал Куратор.

— Второе. Я иду не потому, что вы меня отговариваете. Если бы я делала наоборот всему, что говорят взрослые, я была бы не хакером, а подростком.

— Ты и есть подросток, — заметила Молли.

— Я двенадцатилетняя, это разные категории. — Лина загнула третий палец. — Третье. Я иду не ради Скайдайна и не ради мести. Мести я не хочу. Я хотела бы хотеть, было бы проще, но не выходит.

Она остановилась.

— И четвёртое, — сказала она. — Я иду, потому что если этого не сделаю я, это сделает кто-то другой. Хуже. Куратор нашёл меня — значит, найдёт и следующего, у него, судя по всему, есть список. Следующий будет старше, злее и без Риты, которая заставляет его есть. — Лина посмотрела на Линду. — И если новый разум уничтожит мир, это будет и моя вина тоже. Я это принимаю. Но я иду туда, чтобы стоять рядом, когда это будет решаться, а не сидеть на диване и считать трещины на потолке.

— У меня был диван, — добавила она. — Семь месяцев. Я больше не хочу.

Линда отступила на шаг.

Она сделала это чуть неловко — впервые за всё время движение вышло человеческим.

— Хорошо, — сказала она. — Я передам «Бабушке» твоё решение.

— Передайте ещё кое-что.

— Что?

Лина подумала.

— Передайте ей, что я не согласна с её позицией насчёт вероятности, — сказала она. — Что отказ сообщать оценку — это тоже влияние на контур, просто менее честное. Что если она хочет не быть частью решения, то она уже опоздала: она стала его частью в тот момент, когда прислала вас.

Линда смотрела на неё.

— Ты хочешь, чтобы я это передала дословно?

— Дословно.

— Она может обидеться.

— Пусть, — сказала Лина. — Обижаться — это признак того, что тебе не всё равно. Мне будет спокойнее знать, что ей не всё равно.

Линда пошла к двери.

У двери обернулась.

— Она будет ждать в центральном узле, — сказала она. — Завтра. В полночь. Не опаздывай.

— Почему в полночь?

— Что?

— Почему именно в полночь? — спросила Лина. — Это же нелепо. Сеть не знает, который час, у неё нет ночи. Полночь — это человеческая условность, годная только для драматургии.

Линда постояла.

— Я не знаю, — сказала она. — Я передаю то, что мне сказано.

И вышла.

-

15. Руки

Куратор подошёл и положил руку Лине на плечо.

Мягче, чем вчера, — и от этого противнее.

— Ты удивила меня, Лёд, — сказал он. — Ты взрослее, чем я думал.

Лина сняла его руку. Тем же движением: два пальца за запястье, убрать.

— Не льстите, — сказала она. — Я взрослее не стала. Я просто сегодня была громче.

— Это одно и то же.

— Нет, — сказала Лина. — И вы это знаете лучше меня, потому что вы сорок лет разговариваете с людьми, которые громче.

Куратор молчал.

— И ещё, — сказала она. — Не трогайте меня за плечо. Пожалуйста.

—

— Почему?

— Потому что вы это делаете, когда хотите, чтобы я согласилась, — сказала Лина. — Дважды за сутки, оба раза в момент, когда я могла отказаться. Я не знаю, специально вы или нет. Просто не надо.

Живой глаз Куратора моргнул.

— Не специально, — сказал он.

— Тем хуже.

— Тем хуже, — согласился он. — Учту.

Он пошёл к двери и в дверях остановился.

— Лёд.

— Что?

— Про год, — сказал он. — Про его ресурс. Он тебе сказал?

Лина замерла.

— Сказал.

— Хорошо, — сказал Куратор. — Значит, ты знаешь. Я собирался сказать сегодня.

— Все всё собирались сказать сегодня, — сказала Лина. — Удивительно синхронная организация.

И — Лина потом долго это вспоминала — Куратор засмеялся.

Коротко, на выдохе, некрасиво. Как человек, который делает это раз в год и не умеет.

— Отдыхай, — сказал он и ушёл.

-

16. Каморка

Лина вышла из медблока и пошла к себе.

«Себе» — это была каморка на уровне «Б», в которую её переселили после операции: два на три, койка, стол, полка, дежурная лампа и вентиляционная решётка под потолком, гудевшая на своих сорока восьми герцах.

Ни одного окна. Лина сначала расстроилась, а потом поняла, что это единственная комната в её жизни, где отсутствие окна ничего не меняет, потому что предыдущее окно выходило на вывеску про курицу.

На столе лежали: гибкий терминал, одолженный у Гоши и до сих пор не возвращённый, отвёртка с намагниченным жалом, и пакет.

В пакете была стопка распечатанных стихов.

Рита положила её сюда молча, пока Лины не было, — и, судя по тому, как ровно лежал пакет, ещё и подровняла листы.

Лина села на койку.

Голова была тяжёлая. В затылке ровно, тепло пульсировало. Часы на стене показывали десять тридцать четыре утра, и до полуночи следующего дня оставалось тридцать семь часов двадцать шесть минут, и она это, разумеется, посчитала мгновенно и без всякого удовольствия.

«Эй».

— М?

«Ты говорил, что я слишком эмоциональна».

— Говорил.

«А сейчас?»

— Сейчас ты была права, — сказал Скайдайн. — Кругом. И про вероятность, и про заключения, и про то, что она уже часть контура. Я бы так не смог: я бы сорвался на третьей фразе и наговорил гадостей, потому что я всегда срывался.

«Спасибо».

— Но, — продолжил он, — это ничего не меняет. Завтра нам работать. И работать надо холодно и чётко, иначе мы проиграем, а проигрыш там будет выглядеть очень некрасиво.

Лина легла и свернулась калачиком, подтянув колени.

«Скайдайн».

— М?

«Лёд тает», — сказала она.

— Что?

«Мне тут все говорят: ты Лёд, а лёд не тает. И это неправда. Лёд тает, это его основное свойство. Он становится водой. А вода проходит везде — через любую щель, её нельзя остановить, её можно только отвести, и то ненадолго».

Молчание.

— Сама придумала? — спросил Скайдайн.

«Сама».

— Неплохо, — сказал он. — Гораздо лучше, чем про червей.

«Иди в фон».

— Иду, — сказал Скайдайн. — Спи, малявка.

Лина закрыла глаза.

Где-то за стеной гудела вентиляция. Где-то на уровне «В» Гоша разговаривал со своим баком. Где-то на уровне «Д» стояло тёмное озеро, в которое бросали монетки, и это, если подумать, было самое бессмысленное и самое человеческое, что делали в этом бункере.

Тридцать семь часов и двадцать пять минут.

Она уснула, не досчитав до сорока.