Лафейсон, брат Одинсона (джен)

Проклятый Тор был абсолютно прав. И не поспоришь. И не придерёшься. Всё-таки, пока они не общались, Одинсон слегка поумнел. Совсем чуть-чуть. Даже обидно как-то, что это не он, Локи, наставил старшего брата на путь истины... А может быть, громовержец прав, и это, наоборот, Локи потерял в сообразительности? Нет. Быть не может. Ведь не может же?

Да и почему, собственно говоря, Локи вообще пытается спорить? Ведь Тор говорит логичные, справедливые вещи. Он не пытается эксплуатировать Лафейсона, унизить его или притеснить. Лишь предлагает наиболее рациональные решения возникающих перед ними задач. Так что же так выводит из себя трикстера? Что заставляет его ворчать, спорить и, если и помогать, то только скрипя зубами?

Ответ очень прост. И ужасно глуп, на самом деле. Вся проблема в том, что Локи — это Локи. Порой Лафейсону кажется, что весь его характер, вся его сущность уже давно заключается лишь в этих глупых, бесполезных спорах и пререканиях. Когда это началось? И может ли прекратиться? Разве Локи может так просто сломать эту давно привычную концепцию поведения? Разве способен он хоть иногда не устраивать драматичных сцен, не корчить униженного и оскорблённого, а просто послушать брата и честно сделать то, что он попросит?

"Ты становишься предсказуемым, брат," — звучат в голове у мага обидные слова Одинсона. Трикстер усмехается и качает головой. "Нет, Тор, никогда," — отвечает он собственным мыслям.

И вдруг становится так легко, будто Локи наконец отбросил нечто давно нависающее над ним, будто он избавился от груза, о существовании которого прежде не подозревал, но который всё это время давил на него своей неподъёмной, смертельной тяжестью, утягивая его, Локи, куда-то на самое дно безнадёжных, бессмысленных страстей.

— Хорошо, — неожиданно легко согласился маг, немало удивив Тора, уже собирающегося вступить с ним в очередной отчаянный спор. — Только, чур, отправлю я твои копии, а не свои.

— Как хочешь, — пожал плечами Одинсон, слегка сбитый с толку очередной резкой переменой в настроении брата.

А уже через секунду Тор с любопытством рассматривал только что возникшую перед ним целую толпу богов грома, наряженных в его наиболее знакомое и привычное простым асам военно-парадное облачение.

Локи слегка повёл рукой и иллюзии растаяли в воздухе. Должно быть, каждая из них сейчас появилась в одной из многочисленных кают корабля, где ютились потерянные и оттого нерешительные асгардцы, и начала голосом Тора вещать нечто вроде:

— Народ мой! Асы и асиньи, воины, маги и торговцы, возмужалые и малолетние, а также создания с планеты Сакаар — внемлите все. Я приглашаю вас на ужин, который подготовил для всех вас вместе со своим дорогим братом — принцем Локи, героем Асгарда. Спускайтесь на первый этаж Властителя и следуйте по коридору влево до тех пор, пока не остановитесь перед большой резной дубовой дверью. За ней вы обнаружите столовую и накрытый для всех без исключения стол. Приходите все без страха, ибо ваш царь ждёт вас и желает произнести речь, а также прояснить некоторые организационные моменты, связанные с дальнейшим вынужденным пребыванием на борту Властителя...

По крайней мере, именно это сейчас самозабвенно изрекал Локи, очевидно каким-то своим колдовским способом вкладывая свою речь в уста иллюзорных громовержцев.

С каждым словом брата Тор всё сильнее менялся в лице. А трикстер, должно быть, мог бы ещё долго продолжать, если бы Одинсон не метнулся внезапно к Локи и не зажал бы его рот своей рукой.

— Немедленного прекрати. Довольно! — потребовал блондин. — Убирай свои иллюзии, живо.

— Да убрал, я убрал! А теперь ты убери от меня свои лапищи! — возмутился Локи, вырываясь. — Что за манеры у тебя, Тор, везде действовать грубой силой?! Ты совершенно бестактный и невежественный. Как и всегда, впрочем. Но объясни мне, что не так в этот раз? Чем я тебе снова не угодил?

— Ты серьёзно? — скептически спросил Тор. Но Локи, кажется искренне не понимал, в чём дело. Одинсон уже и сам смутился, сообразив, что из них двоих ведёт себя, как идиот, именно он. Но отступать было поздно. — Но ты же... просто... Зачем ты говорил так... странно?

Локи поднял брови, а затем вдруг усмехнулся.

— Хочешь сказать, тебе показалось, что я смеюсь над тобой, издеваюсь или пытаюсь выставить в дурном свете перед твоим народом? Ты испугался, что я наговорю всяких скрытых гадостей про тебя, и решил меня заткнуть?

— Знаешь, было похоже на то, — набычился Тор.

— Ты неисправим, брат, — усмехнулся Локи. Но тут же посерьёзнел. — Но поверь, у меня и в мыслях не было оскорбить тебя. Я лишь говорил, повинуясь правилам официального обращения царя к народу, ничего более. И знаешь, раз уж мы стараемся сейчас говорить откровенно, я признаюсь: меня ранит твоя недоверчивость.

Тор понурил голову. Он и сам уже понял, что повёл себя ужасно некрасиво. Но только громовержец собрался извиниться, как Локи холодно произнёс:

— Впрочем, я понимаю: у тебя достаточно оснований не доверять мне и относиться ко всем моим словам и действиям с осторожностью. Знаешь... мне искренне жаль, что всё никогда уже не будет, как прежде.

Одинсон раскрыл рот от изумления. Слова сожаления о потерянной дружбе, о растоптанной братской любви... Это последнее, что он ожидал услышать от Локи. И всё-таки Локи это сказал. Честно, с неподдельной грустью и каким-то разочарованием. Словно бы он ожидал от Тора большего. Будто бы до последнего надеялся, что громовержец будет относится к нему как-то иначе.

И вдруг Тор вспомнил, что ещё недавно в своей каюте он хотел догнать Локи для того, чтобы сказать, что он его прощает, что всё плохое в прошлом, чтобы обнять младшего брата и сказать, что он его любит несмотря ни на что... И ни одно из этих таких важных, таких необходимы слов так и не было произнесено. А вместо того, чтобы показать, что он готов начать всё сначала, Тор лишь несколько раз доказал, что относится к брату с опаской и недоверием. Почему, ну почему он вечно всё портит?!

Одинсон твёрдо решил удержать брата, обнять его и попросить прощение. За то, что был неприветлив, когда Локи пришёл к нему сегодня в первый раз, за то, что схватил его за горло во время очередной глупой перепалки, за то, что без причины зажал ему рот. Это даже звучало ужасно. Похоже он действительно отвратительный старший брат.

Хотя, вообще-то, у Тора было достаточно причин злиться на Лафейсона. И именно из-за совокупности всех этих причин он подсознательно относился к брату отчуждённо, выливая старые обиды в новые ссоры. Да и сам Локи по-прежнему не был лапочкой. Но ведь никто не отменял второй шанс. Или какой там, пятый, если уж на то пошло. Пора было всё исправлять.

И Тор шагнул к Лафейсону, чтобы, наплевав на всё, заключить его наконец в примирительные объятия. Как будто бы это действие было каким-то ритуалом, который мог всё исправить, мог всё вернуть на круги своя... По крайней мере, дружные братья должны иногда обниматься, верно?

Но маг отшатнулся назад. И Тор словно бы прочитал что-то вроде испуга в глубине его зелёных глаз. Повисло неловкое молчание.

— Не стоит, брат, — наконец произнёс трикстер. — Очевидно, что мы с тобой не сильны в проявлениях братской любви. И на то есть немало причин... А, вот и народ начал подходить. Встречай своих асов, царь. А я займу место где-нибудь по центру, как и полагается законному принцу, коим я, надеюсь, всё ещё являюсь.

— Конечно, — растерянно пробормотал несчастный царь.

Локи уже начал удаляться, но вдруг развернулся и, будто бы пересилив себя, добавил:

— Кстати, не облажайся. По правилам этикета ты должен будешь сесть справа от меня, хочешь ты этого или нет... К тому же, кто, как не я, поможет тебе произнести речь?

Тор слабо улыбнулся и увидел, что Локи ответил ему тем же. Может быть, ещё не всё для них было потеряно?

* * *

Это было странно. Или, скорее, непривычно. Тор заметил это совершенно случайно. Честно. И сразу же начал наблюдать.

И это, должно быть, было невежливо и некрасиво с его стороны. И наверняка, это перечило его нынешнему положению и статусу. Да что там статусу, это буквально противоречило элементарнейшим правилам этикета. И всё-таки Тор, пусть и не решался пялиться в открытую, но, нет-нет, да и бросал украдкой чересчур уж внимательные взгляды на противоположную сторону стола.

Внимание Одинсона привлекал, разумеется, не кто иной, как Локи. Ну что ж, ничего удивительного.

Первую часть застолья брат честно сидел по левую руку от громовержца, как и подобает принцу. Когда, во время трапезы, после того как первый голод был утолён, Тор встал, чтобы произнести речь, Локи несколько раз искусно подсказал ему правильные слова. И речь действительно удалась на славу. Асы были приободрены и даже воодушевлены (на что, по крайней мере, очень хотел бы надеяться Одинсон). Военное собрание было назначено на вечер следующего дня (ибо сейчас уже было достаточно поздно, и пир мог затянуться до самого утра), и на него были приглашены некоторые асгардцы, включая Локи. А также Тор объявил правила, призванные урегулировать жизнь на Властителе.

К примеру, те, кто раньше работали на кухне, будут продолжать исполнять свои обязанности на корабле. Прислуга продолжит убирать корабль. Целители будут должны подготовить нечто вроде чертога и принимать там всех нуждающихся. Преподаватели подготовят каюты и продолжат обучать молодых асов всему необходимому. (Нельзя допустить духовное обнищание расы даже в условиях апокалипсиса, нынешний Тор отлично это понимал.) Все, разбирающиеся в этом деле, будут следить за исправностью корабля под началом валькирии.

Часть воинов, которых на Властителе оказалось немало (всё-таки, основная профессия асов), каждый день будет избираться для помощи остальным асгардцам. Оставшиеся воины будут тренироваться, насколько это возможно в нынешних условиях.

И кстати, насчёт условий, после пира все разойдутся по каютам, занятым в первый день. Но завтра, перед совещанием, необходимо будет провести нечто вроде переписи населения. Каждый ас впишет себя и свою семью, если он является её главой, на свиток, который будет повешен около двери в каюту царя. На собрании, помимо насущных вопросов о дальнейшем маршруте и количестве оставшихся припасов и топлива, ревизию которых проведут казначеи, будет рассмотрен план корабля, и всех асов официально расселят по закреплённым за ними каютам со всеми возможными в открытом космосе удобствами.

Если же на корабле есть дети, оставшиеся без обоих родителей или асы, не способные сами позаботиться о себе по какой-либо причине, они должны немедленно обратится к царю. Всем нуждающимся будет оказана любая посильная помощь. (О том, что на Властителе могли остаться пассажиры, не сумевшие добраться до столовой, Одинсон не переживал. С этим вопросом он заблаговременно обратился к Хеймдаллю, и тот его успокоил. Все, находящиеся на корабле создания, собрались в пиршественном зале.)

Говорил Тор долго. Наверное, не менее получаса. Но речь действительно получилась хорошая, достойная настоящего правителя. А в конце бог грома принёс соболезнования всем асам, потерявшим своих близких, и произнёс тост за героев, отдавших свои жизни в сражении за свободу, за Новый Асгард, который непременно вновь воссияет и ослепит все девять миров своим величием.

И асы похоже и вправду немного приободрились. Любое горе легче пережить, когда тебя не бросают на произвол, а заботятся о тебе, говорят, что тебе делать, помогают жить, как прежде. И когда стало понятно, что жизнь не оборвалась и не разрушилась вместе с пылающим Асгардом, когда стало видно, что их новый царь собран и невозмутим, и точно знает, как следует поступить, на душе у асов стало немного спокойнее.

И после того, как Тор закончил свою речь и поднял бокал, зал разразился рукоплесканиями и одобрительными возгласами. Асы приветствовали нового царя. Одинсон сел на своё место и оглянулся на брата. Локи кивнул и слегка улыбнулся.

— Я горжусь тобой, брат, — серьёзно сказал он.

... ... ...

Теперь же, время давно перевалило за полночь. Некоторые асы уже разбрелись по каютам. Другие, похоже, только начали своё застолье. И Локи, как это неудивительно, был одним из них.

Началась неофициальная часть пира. Маг незаметным образом отсел от Тора, а вскоре и вовсе оказался по другую сторону стола, почти напротив громовержца. И кажется, искренне веселился. Он разговорился с целой группой вельмож, сидящих вокруг него. И странное дело, недавно хмурые, даже несчастные лица теперь светились улыбками, звучал искренний смех. Асы пили, заедали, хлопали Локи по спине, внимательно слушали его, рассказывали что-то своё и смеялись.

И это было немного необычно и странно. Нет, повеселевших от еды и выпитого вина асов, которые просто старались жить дальше, Тор мог понять. Перемена в их настроении лишь радовала новоявленного правителя. Но вот этот непринуждённый, безмятежный, весёлый принц совсем не походил на его колючего, озлобленного, раздражительного, ироничного младшего брата. Этот заливисто смеющийся ас совсем не походил на ядовитого Локи, каким Тор привык его видеть, каким привык воспринимать его за последние шесть лет.

И в то же время этот юноша (назвать младшего, такого молодого в это мгновение, брата мужчиной Тор не мог даже в мыслях) так необыкновенно походил на прежнего Локи, на его весёлого, яркого, озорного, энергичного, немножко задиристого и язвительного, чуточку уже тогда скрытного, но всё-таки такого светлого и родного, неугасаемого младшего брата.

Когда-то раньше, давно-давно, ещё задолго до того, как была объявлена коронация Тора, Локи был именно таким. Жизнерадостным, игривым, настоящим. Когда-то Локи был богом шалости и озорства, а не хитрости и коварства. И безудержное, неукротимое, неугомонное веселье, под стать и самому Тору, вырывалось из его младшего брата целым всполохом ярких, взрывоопасных искр.

Вот только тогда эта буйная, радостная энергия Локи, направленная на самые разнообразные шалости и проделки, на самые изощрённые шутки и розыгрыши, предназначалась, в основном, для Тора. Да, именно для Тора.

Это Тор вместе со своим младшим братом участвовал в каждой его безумной затее. (А нередко автором затей как раз и был сам громовержец.) Это Тор разделял со своим младшим братом самые опасные и невероятные приключения, самый весёлый, безудержный смех. (А после принцам приходилось разделять и наказание за их глупые, ребяческие проделки. Впрочем, это их никогда не останавливало.) Это Тор любил слушать своего младшего брата, любил сам рассказывать ему что-то, любил спорить с магом, любил подшучивать над ним (хотя, вообще-то, это младший обычно шутил над Тором), любил веселиться с Локи на пирах, любил... любил Локи.

С чего вдруг его опять окружили эти назойливые сентиментальные мысли, Одинсон не знал. Он знал лишь, что его ужасно раздражало то, что Локи смеялся, веселился, и непринуждённо беседовал о чём-то в компании малознакомых ему вельмож. И это были несправедливые, неправильные мысли. И Тор упрекнул себя за то, что по-хорошему он должен бы радоваться успеху брата в общении с асами. Ведь Локи не грубил, не дерзил, не язвил, не злился сам и не пытался настроить асов против себя или же против самого Тора. И это, безусловно, было очень-очень хорошо, это обнадёживало. Это можно было даже назвать успехом.

Вот только успех этот внезапно напомнил Тору, что, вероятно, Локи прав. И всё уже никогда не будет, как прежде. Впрочем, разве это так плохо? Разве не этого совсем недавно хотел сам громовержец? Отпустить брата. Да должно быть, это именно то, к чему всё идёт. Должно быть, это именно то, что нужно им обоим. Отпустить друг друга. И Локи уже, похоже, замечательно справился. Он сидел прямо напротив Тора, но не удостоил его и взглядом за последние минут десять. Но как бы Одинсону не хотелось это отрицать, ему было как-то обидно.

Неожиданно Тор подумал, что, вероятно, всё могло бы быть сейчас по-другому. Если бы он не зажал брату рот так грубо и бестактно, по собственной глупости. Если бы он не схватил Локи за горло, в слепой ярости потеряв на несколько мгновений отчёт в своих действиях. Если бы он пересилил себя и сказал брату те необходимые, такие важные слова. Если бы он обнял Локи ещё тогда, когда брат пришёл к нему в каюту... А теперь уже, должно быть, поздно.

Тор раздражённо выдохнул. Он злился сам на себя. Ведь он сейчас мог бы присоединиться к любой компании асов, которые, несомненно, с радостью приняли бы его к себе, и относительно весело и беспечно провести время. Как в старые добрые. Только почему-то настроения совсем не было. И не только из-за недавно покинувшего мир живых отца, и даже не из-за буквально вчера разгромленного Суртуром Асгарда. Нет. Настроение портила беззаботная улыбка на лице его, очевидно, довольного жизнью младшего брата.

Тора путала и раздражала эта улыбка. Но больше всего громовержцу не нравилось то, что он не мог понять, что же его злит больше. То ли наличие на лице предателя, лжеца и убийцы, явно ещё недостаточно искупившего свою вину этой улыбки, то ли то, что эта улыбка предназначалась не ему, Тору.

И это было так глупо и неправильно. Разве Локи не имеет право быть счастливым? Но он ведь должен быть наказан! Пусть не он провёл во дворец ётунов в первый раз, но он привёл их потом. И он разрушил радужный мост. И он пытался убить его, Тора. И он напал на беззащитный Мидгард. И он несколько раз инсценировал свою смерть. И он сослал в Мидгард их отца. И он захватил обманом трон. В общем, он... он... Да почему же с ним так легко общаются все эти асы?! Впрочем, они ведь почти ничего не знают. Один отлично умел хранить тайны своей семьи.

С другой стороны, в наказание за свои проступки Локи уже достаточно долго сидел в темнице. Но он должен был сидеть там пожизненно! Локи ведь спас Джейн от Малекита. Но он сделал это лишь для того, чтобы притвориться мёртвым и сбежать! Локи не так уж и плохо управлял Асгардом. Но он вообще не имел права на трон!

Зато Локи спас всех этих асов. Он одумался, прилетел на Властителе и спас их всех. Без него они были бы мертвы. Без него Тор не справился бы. А ещё Локи всё ещё был его братом. И да, он определённо заслуживал быть счастливым.

Минутное странное желание ворваться в эту компанию и рассказать весёлым вельможам всю правду о злодеяниях Локи вспыхивает и сгорает, и рассыпается пеплом. Тор устало выдыхает. Пусть Локи совершил множество непоправимых ошибок. Пусть сейчас для всех асов и в особенности для сыновей Одина должно наступить время скорби. Но его брат всё равно имеет право на радость. Даже если для того, чтобы быть весёлым, ему необходимо избавиться от громовержца.

Со смирением приходит и принятие. Становится легче. И Тор бегло охватывает глазами обширный зал. Он уже собирается подняться со своего насиженного места, захватить с собой кубок и присоединиться к одной из весёлых компаний. Но что-то непонятное удерживает его на месте. Какое-то смутное ощущение. Ощущение неправильности. И Одинсон не может пересилить себя. Он опять переводит взгляд на Локи. И смотрит, и смотрит, и не понимает.

Он ведь вполне справедливо уже подумал о том, что даже в прежние времена таким беззаботным и открытым его брат был только с ним самим. Ну и с Фриггой, разумеется. И может быть, ещё с какими-нибудь близкими друзьями. Но точно не с первыми встречными, какими-то случайными, оказавшимися поблизости, пустыми вельможами. Ну вот, дожили. Теперь Тор мысленно оскорбляет свой народ. Может быть, братец его заколдовал?

В любом случае, такое, можно даже сказать, вызывающее поведение было непохоже даже на прежнего Локи. Не то что на нынешнего. И если даже предположить, что Лафейсон так легко и быстро смог вдруг переродиться и вернуться в прошлое, всё равно это было парадоксально. И неискренне. Совсем неискренне.

Возможно, это должно было утешить самолюбие Тора. Но это оскорбило его лишь ещё сильнее. Почему Локи предпочитает фальшиво любезничать и распинаться перед этими чужими ему асами, нежели попытаться как-то помириться с ним?

Хотя почему Локи должен пытаться как-то помириться, если и сам Тор мечется из стороны в сторону, не понимая, хочется ему обнять Локи или придушить его?

Норны, ну почему же всё так сложно? С каких это пор всё стало так сложно?

И почему сложно только Тору? Неужели же Локи не испытывает совершенно никаких переживаний? Громовержец мог бы сказать такое несколько месяцев назад. Но проведя вместе с братом пол сегодняшнего дня, Одинсон теперь был совершенно уверен в обратном. Локи вполне себе живой. И даже, похоже, всё ещё чувствительный, хоть и пытается это скрывать. Так почему же тогда теперь он совершенно бесчувственно раскидывается своими эмоциями? Наверняка, лживыми и неискренними. Как и весь Локи.

Стоп-стоп-стоп! Вроде бы, ведь Тор уже решил, что он не имеет права лезть к брату. Он не должен вмешиваться в его жизнь, оскорблять и осуждать его. Даже перед самим собой.

С другой стороны, разве их жизни не были связаны крепко-накрепко ещё с самого их рождения и, несмотря на все чудовищные противоречия, до сегодняшнего дня? И разве Тор не есть тот единственный, кто действительно имеет право вмешаться в жизнь младшего брата? Ведь нет у них больше ни матери, ни отца. Но по-прежнему есть они друг у друга. И что бы между ними не произошло, они всё ещё живы. И всё ещё на одном корабле, в одной лодке. А это хоть что-нибудь да значит.

И пусть всё уже никогда не будет, как прежде. Но Локи всё ещё на Властителе. И это даёт призрачный шанс. Рождает надежду. Это что-нибудь да значит.

И Тор вдруг улыбается. Локи не ушёл, и это главное. Пусть громовержцу так и не удалось поговорить с ним по душам. Пусть они так и не помирились окончательно. Пусть каждый из них всё ещё хранит в своём сердце обиду на второго, и в любой момент эта обида готова вспыхнуть и разгореться голодным, остервенелым пламенем вражды безо всякой даже веской на то причины. А всё-таки, куда лучше знать, что брат жив. Что он здесь рядом, живой, здоровый и тёплый. (Или, может быть, холодный, ётун же, как-никак.) В любом случае, так куда спокойнее. И гораздо правильнее.

И Тор наконец-то поднимается со своего кресла. Неожиданно легко, безо всякой тяжести и назойливых, дурных мыслей. Только он не берёт с собой кубок. И не высматривает больше глазами группу пошумнее и повеселее. Нет. Он вдруг решает, что достаточно уже в его жизни было пустых и праздных пиров, и, что перед завтрашним собранием куда важнее и правильнее будет хорошенько выспаться и окончательно привести в порядок свои мысли.

Не то чтобы богу грома был так необходим сон. Просто теперь ведь он царь. Настоящий царь. И в настоящем времени завтрашним днём ему было бы полезно решить, куда же асам проложить свой маршрут, и утрясти вопрос с ресурсами и переписью населения Властителя. А ещё поддержать своих подданных, если вдруг кто-то, постеснявшийся подойти к нему на пиру, обратится за помощью завтра. Так что у него уж точно нет права валяться в своей каюте с головной болью. А Локи пусть повеселится немного. Он ведь сегодня правда заслужил.

Поэтому Тор просто идёт мимо всех до сих пор оставшихся в кают-компании асов. И улыбается на все обращённые к нему приветственные слова. И проходя мимо брата, он искренне улыбается и ему тоже. Локи отчего-то не обращает на него ни малейшего внимания. Это немного обидно, конечно. Но Тор легко прощает и это. Подумаешь. Пусть младший брат веселится. Заслужил ведь. Спас их всех и действительно заслужил.

Но какого же было изумление Тора, когда он наконец вышел в коридор и огромными глазами уставился прямо на... Локи.

Лафейсон одиноко сидел на полу Властителя. Он снял пиджак, разрушив целостность своего мидгардского костюма и оставшись в одной лишь слишком свободной для него белой рубашке, противопоставленной чёрным брюкам, но отлично сочетающейся с бледностью его лица. Пиджак теперь лежал на полу, и Локи сидел на нём, привалившись правым боком к стене коридора, спиной к только что вышедшему из двери Тору.

Пальцы левой руки мага машинально выводили какие-то замысловатые узоры на ткани его же собственного, лежащего на полу пиджака. Весь Локи был каким-то задумчивым, тихим и печальным. И слишком бледным, словно бы прозрачным или, возможно, призрачным. Он даже не сразу обратил внимание на открывшуюся прямо позади него дверь. Может быть, маг так и продолжил бы сидеть на полу в некоторой прострации и выводить непонятные узоры, если бы Тор, совершенно сбитый с толку, вдруг не подал бы голос.

— Локи? — нерешительно позвал он.

Маг вздрогнул и развернулся так, что теперь опирался на стену не боком, но спиной. Он удивлённо уставился на Тора. И как будто бы собрался встать на ноги, но так и не набрал на это достаточного количества сил. И так и остался сидеть на полу, опустив взгляд вниз.

Тор постоял над ним несколько секунд и, наконец, не нашёл ничего правильнее, кроме как тоже опуститься и присесть прямо на пол, рядом с братом. Локи чуть поморщился.

— Тор, здесь очень грязно. По этому полу совсем недавно прошлись сотни асгардских ног в нечищеных сапогах.

Громовержец не смог сдержать улыбки. Столько времени уже прошло, столько всего изменилось, а этот парень, несмотря ни на что, продолжает его наставлять.

— Тебя это не остановило.

— Я положил свой пиджак.

— И теперь он грязный.

— Как видишь, меня это не остановило.

— Локи... — Тор начал говорить и запнулся, сообразив, что вообще уже ничего не понимает.

— Именно такое имя мне дал твой отец.

— Наш отец, брат. Что ты здесь делаешь? — всё-таки собрался с мыслями громовержец.

— Сижу. Мне кажется, мы это уже выяснили.

— Да, конечно. Но я только что видел тебя на пиру. Ты, кажется, веселился.

— Ах, это...

Локи замолчал, и меньше, чем через минуту, дверь в кают-компанию распахнулась. Оттуда вышел довольно ухмыляющийся маг. Пиджак был при нём, лишь верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, обнажая изящную шею. Трикстер с вызовом уставился на сидящего у его ног громовержца.

— Ну здравствуй, братец, — насмешливо произнёс он.

Тор удивлённо замотал головой, переводя взгляд с одного брата на другого. Оба Локи были словно бы противоположностями друг друга. Один, бледный и тихий, сидящий напротив Тора, был каким-то странно нереальным, призрачным, будто бы сбежавшим из какой-то таинственной волшебной сказки. Второй был насыщенным и вздорным, надменным и насмешливым; он только что покинул пир.

Они были настолько разными, что на секунду Тор даже предположил, что вот сейчас из-за угла коридора появиться третий Лафейсон, который будет совмещать в себе двух первых, который и будет настоящим. Но из-за угла никто не вышел. А призрачный Локи, тот, который сидел напротив него, вдруг неожиданно произнёс, почти прошептал:

— И как ты думаешь, кто из нас настоящий, брат?

Происходящее начало напоминать Тору какой-то странный сон. Тем не менее, Одинсон ещё раз внимательно посмотрел на каждого Локи. И, несомненно, тот тип, стоящий над ним и насмешливо ухмыляющийся, был настоящим трикстером. Он был действительно похож на Лафейсона. Конечно же, именно он был абсолютно реальным. Вот только почему-то призрачный Локи из сказки внушал Тору гораздо больше доверия.

И подумав ещё несколько секунд, Тор понял: если бы кто-то сейчас предложил ему выбрать настоящего Локи, он точно выбрал бы именно его. Даже если за ошибку Одинсона бы предали смерти.

Откуда взялась эта иррациональная уверенность, Тор понятия не имел. Может быть, это было предчувствие. А быть может, призрачный Локи просто околдовал его какими-то своими чарами. Впрочем, к чему Тору было об этом знать? Наверное, это было не так уж и важно.

И Тор потянулся к руке сидящей напротив него фигуры. Чтобы коснуться ткани его белоснежной рубашки или же, в случае ошибки, развеять иллюзию. Но дотронуться до брата Тор не успел. Его одёрнуло резкое восклицание, вырвавшееся из губ стоящего трикстера.

— Значит, выбираешь его, братец? Ты уверен? Уверен?! Тогда тебе придётся ответить за свой выбор!

Маг переменился в лице. В руке его внезапно появился боевой кинжал. И Локи стремительно, с остервенением бросился на Тора. Громовержец успел лишь ахнуть от неожиданности и заслонить лицо рукой. Только Локи целился не в голову. Кинжал легко вошёл прямо в грудь бога грома. Локи безжалостно пронзил брата в самое сердце.

В расширенных зрачках бога грома промелькнул страх. А ещё ярость. Он был готов почувствовать страшную боль. Был готов выдернуть кинжал из груди и броситься на Локи. И победить предателя. И заковать лжеца в цепи, раз уж без этого невозможно.

Он просто ещё не успел понять, что такая рана, да ещё и нанесённая магическим кинжалом, вероятнее всего, будет смертельной.

Только ничего не произошло. Кинжал, легко прошедший сквозь плоть, не принёс с собой боли. И кровь не текла из раны. И раны не было. Потому что не было никакого кинжала. И не было нападавшего. Иллюзия от прикосновения к Тору замерцала, расплылась и испарилась. И никакого надменного трикстера больше не было.

— Ты угадал, — слабо улыбнулся призрачный Локи. Настоящий Локи.

Теперь Тор отлично видел, что этот Локи настоящий. Почти вся таинственность внезапно спала с его сидящего на полу младшего брата. Осталось лишь его странное местоположение. И он почему-то всё ещё был странно притихшим. А впрочем, в глазах мага уже плескались озорные искорки.

— Что братец, испугался? — усмехнулся он.

Тор тяжело выдохнул. Испугался. Это ещё слабо сказано. И да, он был в ярости. Ну, не то чтобы прямо в ярости. Праведный гнев почему-то быстро сошёл на нет. Злиться, ссориться и опять ругаться совсем не хотелось. В конце концов, кто-то ведь должен был разорвать этот порочный круг.

— Какая же ты зараза, — только и пробормотал громовержец.

Локи опять усмехнулся.

— Но согласись, брат, что без меня ты бы давно уже покрылся пылью и пришёл в негодность. И как минимум, без меня тебе было бы жутко скучно. — Тор лишь покачал головой. — И как же ты догадался? — вдруг искренне поинтересовался трикстер. — Разве моя иллюзия не была идеальной?

— Твои иллюзии правда похожи на тебя, как две капли воды, — задумался Одинсон. — Но ни одна из них не может сравниться с тобой настоящим. — Кажется, это было чуть-чуть неловко. Заметил это даже Тор и немного стушевался. Впрочем, язвить тоже слегка смущённый Локи не стал. — И когда же ты ушёл? — поторопился перевести тему громовержец.

— Наверное, около часа назад.

— Так значит, последние пол часа жизни я зря пялился на твою иллюзию?

— Видимо. Но думаю, с тебя не убудет. Тебе ведь ещё предстоит мозолить этот мир не одну тысячу лет. А с чего ты вообще на меня пялился? — спросил Лафейсон с лёгкой усмешкой и вопросительно поднял брови.

— Да так, — замялся громовержец. Локи прищурился, но, очевидно, не обнаружил во взгляде у брата какой-то важной тайны, которую было необходимо выведать. — Лучше скажи, почему ты ушёл?

— Ты ведь знаешь, я никогда не любил все эти шумные пиры. И я не собирался становится жертвой какого-нибудь обезумевшего пьяницы.

— Будто бы кто-то из асов смог бы тебе навредить.

— Ты, — просто отвечает Локи и пожимает плечами.

Тор хмурится, но, что возразить, не находит.

— Значит, ты ушёл. Но зачем ты оставил свою иллюзию?

— Для тебя. — Тор опять недоумённо хмурится, и Локи поясняет: — Я хотел просто спокойно уйти, чтобы остаться в одиночестве, понимаешь? А ты, заметив мой уход, вероятно, пошёл бы за мной. Из чувства братской солидарности или же из-за твоего ко мне недоверия. — Тор сурово сводит брови, будто бы понимая что-то важное, и Локи печально улыбается. — Вижу, что я подкинул тебе почву для размышлений, брат. Но можешь не беспокоится понапрасну. Я совершенно чист перед тобой. И собирался уйти лишь для того, чтобы отправиться спать.

— Но в таком случае, что ты делаешь тут? — искренне удивился Тор.

— А это, брат мой, презабавнейшая история. Представь себе только, прихожу я в свою кровную каюту, а там монстр. Твоя жуткая тварь дрыхнет в моей постели, Тор!

Несколько секунд громовержец не понимал, о чём говорит его брат. А затем догадался и едва удержался от улыбки.

— Ты про Халка что ли?

— Как монстра не назови, сути его не изменишь, — отрезал Локи, поджав губы.

— Ты его боишься? — вдруг удивлённо подметил Одинсон.

— Если посмеешь ещё раз сказать подобную чепуху, я не погнушаюсь пронзить тебя кинжалом. И на этот раз настоящим.

— Тогда почему же ты не разбудил и не выгнал его?

— Брат, ты всё-таки неисправимо туп. Сам подумай, что это животное сделало бы с нашим кораблём, если бы кто-то посмел его разбудить.

— Тут ты прав.

— Кстати, полагаю, его мы тоже должны кормить. Иначе он, того и гляди, совсем озвереет от голода.

— Ты, брат, конечно, прав. А всё-таки ты его боишься.

— Полная чушь.

Конечно, чушь. Ведь не признаешься же Тору, что при виде второй личности Беннера, Локи весь холодеет. Его трясёт. Потому что он знает. Потому что он помнит. Помнит, как каждая косточка его тела ломается при очередном ударе об землю. Помнит, как открывается одно за другим внутренние кровотечения и без того недавно изрезанных инструментами читаури органов. Помнит, как крошиться его череп, а перед глазами встаёт кровавая пелена.

Тор не может об этом знать. Его могучий брат появился лишь тогда, когда Локи уже лежал поверженный, вдавленный в пробитый его же собственным телом пол. И, разумеется, громовержца совершенно не заинтересовало, что должен был пережить его брат, асгардский бог, чтобы смирно лежать перед своими врагами и быть не в силах даже пошевелиться.

Невероятно быстрая божественная регенерация, конечно, смогла за считанные минуты излечить смертельные травмы. Но воспоминание о чудовищной боли и о пережитом ужасе были вполне реальны до сих пор.

Впрочем, было не только это. Было ещё нечто отдалённо напоминающее чувство благодарности. Странно, правда? Но в этом нет ничего удивительного. Потому что разъярённый Халк — первое воспоминание Локи. Ну, то есть это первое после очередной нескончаемой пытки Камнем Разума настоящее воспоминание, принадлежащее лично Лафейсону. Не затуманенное и не спутанное. Это, несомненно, его воспоминание.

Бушующий зверь, сам того не понимая, своей нехилой встряской и жестокими ударами помимо причинённой боли смог сделать нечто действительно стоящее. Он буквально выбил Таноса или, скорее, его верного советника Эбони Мо из головы мага. Он случайно разорвал нерушимые путы Камня Бесконечности, намертво оплетавшие сознание ётуна. Он вернул Локи.

— Да Беннер твой сам меня боится, — вдруг заявляет Лафейсон после недолгого молчания. Последнее слово ведь должно быть за ним.

— Беннер, может быть, и боится тебя. А ты боишься Халка, — не сдаётся Тор.

— Зато тебе следует бояться нас обоих, — огрызается трикстер.

Тор мог бы, конечно, это оспорить. Да только отчего-то не хочется. Он лишь усмехается по-доброму и качает головой. Его младший брат неисправим.

— Почему же ты тогда не пошёл в любую другую каюту? — переводит тему громовержец.

— Насколько я знаю, все каюты Властителя уже заняты асами и революционерами с Сакаара. А я не собираюсь ютиться вместе со всяким сбродом. Я, в конце концов, бог.

— Ты неисправим, брат, — всё-таки замечает Тор.

— Скажи спасибо, что я просто не выбросил их из каюты.

— Кстати, почему? — удивляется Одинсон. — Знаешь, это было бы как раз под стать твоему несносному характеру.

— Просто, — Локи пожимает плечами. — Я ведь сейчас вроде как в образе героя. И, видишь ли, мне отчего-то захотелось растянуть это амплуа. Кто знает, какие привилегии это может принести в будущем.

— Ясно. И всё равно не понимаю, отчего же ты здесь сидишь? Почему просто не вернулся на пир?

— Я уже говорил тебе, что не люблю все эти шумные попойки.

— Но тогда... — Одинсон на минуту задумался. — Раз уж ты оказался в такой ситуации, почему ты просто не телепортировался куда-нибудь? Ты ведь сегодня уже был в Мидгарде. Почему не захотел перенестись туда, чтобы переночевать? Я даже уверен, что там у тебя где-нибудь припрятан целый дом.

— Здравая мысль, брат. Но, видишь ли...

Тессеракт.

Использовать безграничную силу Камня Бесконечности, заключённого в древний артефакт, чтобы переместиться в любую точку галактики, переночевать в номере дорогущего отеля, в царских покоях дворца или же в избушке посреди дремучего леса. Заманчиво звучит, не правда ли? И конечно же, эта логичная мысль немедленно посетила голову бога обмана, как-только он обнаружил в своей каюте вторую личность Брюса Беннера и выскочил из неё с бешено колотящимся сердцем. Однако воспользоваться этой идеей Лафейсон так и не решился. И было на то целых две причины.

Первая причина была глупой, детской и иррациональной. Совершенно нелогичной и необоснованной. Просто Локи не хотелось покидать Властитель. Он и сам не мог понять, почему. Отношения с братом не слишком-то заладились, да и какую-либо выгоду от соседства с обнищавшими асами получить было нелегко. А всё-таки что-то по-прежнему удерживало трикстера на корабле, не позволяя ему исчезнуть даже на несколько часов. Какое-то давно позабытое чувство защищённости, которое не удалось спугнуть даже, безусловно, опасному в гневе Тору.

И ещё непривычное, но необычайное, до боли приятное ощущение тепла и какой-то правильности. Как будто бы Локи наконец-то нашёл своё место.

И, конечно же, это всё глупости и ребячество. Но магу ужасно хотелось продлить эти чувства, хотя бы ненадолго. Ему хотелось ещё чуть-чуть почувствовать себя живым. А на этом корабле, впервые за долгое время, ему это удалось. Даже врать себе не приходилось.

Вторая же причина была весомой и неоспоримой. А ещё она давала повод для многих неприятных размышлений.

Дело в том, что, когда Локи сегодня достал из пространственного кармана Тессеракт, он почувствовал мощный выброс энергии. Не мог не почувствовать, это ведь Камень Бесконечности. Но мельком он обратил внимание и на кое-что другое. Сначала трикстер не придал этому особого значения, но теперь, найдя время для размышлений, он понял, что сделанное им открытие имеет большой вес.

Как только Тессеракт оказался на свободе и послал магическую энергию во все стороны бесконечных галактик, на его зов откликнулись. Локи явственно ощутил присутствие посторонней энергии, чужой магии. Кто-то определённо пытался нащупать своей магией куб и определить его положение в пространстве. И Лафейсон даже знал, кто именно. Знал, но думать об этом не было сил. Просто не было сил.

Локи не был трусом. Он был осторожным, предусмотрительным, благоразумным, практичным, расчётливым, рассудительным и прагматичным. Жизнь сделала его хитрым, коварным, обманчивым, лживым и непостоянным. Проще говоря, он был политиком. Хорошим политиком.

Но трусом Локи никогда не был.

А теперь боялся. До пересохшего рта, до дрожи кончиков пальцев, до боли в животе и тошноты боялся.

Но ведь Танос не сможет выследить их корабль, верно? В конце концов, они не стоят на месте, а летят по безграничному космосу. На данный момент даже без определённого маршрута и направления. Конечно, как бы Титан не старался, ему не выследить Властитель, ему не отыскать Тессеракт, ему не найти Локи. Никогда. Нужно только потерпеть и не доставать больше Тессеракт, не давать повода. Если куб не будет выбрасывать такое большое количество энергии, отследить их будет уже невозможно. Они будут в безопасности.

Поэтому-то Локи твёрдо решил не использовать больше Тессеракт без крайней нужды. Так, на всякий случай.

— Видишь ли... — продолжил маг после недолгого молчания. — Как раз потому, что я уже был в Мидгарде, я больше не смогу попасть туда сегодня. Долго ещё не смогу попасть. Не рассчитал свои силы. Мне и так едва хватило концентрации, чтобы перенестись обратно на корабль.

— Так вот оно в чём дело! Силёнок не хватает. А я-то думал, мой брат всё ещё на корабле из-за искренней любви ко мне и преданности асгардскому народу. Или в крайнем случае, из-за жажды власти.

— Твои попытки шутить огорчают меня, брат мой, — наигранно вздохнул Локи. — Острый язык отнюдь не всегда означает наличие острого ума. Думаю, ты должен это знать.

— С таким характером можно было бы хоть красивее быть.

— Я бы уподобился барышне, какую ты, видимо, хотел оскорбить своим однобоким и ущербным высказыванием о внешности, и дал бы тебе пощёчину. Но, к сожалению, животных бить нельзя. Тем более больных.

— Поражаюсь твоему таланту. Даже не нужно притворяться дураком.

— Знаете, ваше величество, мне нет смысла с вами спорить. Вы, как и всегда, лидер во всём. Особенно в своём постоянстве и скудоумии.

— Если ты хотел задеть меня, брат, пойми: где тебя обучали, я преподавал.

— Брат, — Тут Локи не выдержал и фыркнул. — И с каких же пор для разговора со мной ты используешь заученные мидгардские фразы? Уж поверь мне, умнее это тебя отнюдь не делает. Ты, видимо, запамятовал, так я тебе подскажу: учились-то мы с тобой в одной школе.

— Ладно, Локи, сдаюсь, ты победил, — усмехнулся Тор.

— То-то же. Не спорь с богом хитрости, дорогой брат.

— А тебе, братец, не стоит угрожать богу грома.

— Что ты, я и не собирался обижать тебя, брат. За меня это уже сделала мать-природа.

— Сдаюсь, Локи, сдаюсь, — поднял руки громовержец.

— Отлично. Но, прежде чем я тебя прощу, признай, брат, на самом деле ты считаешь меня красивым.

— Самым красивым. Ты просто ослепляешь весь этот мир своим сиянием, — усмехнулся Одинсон.

Лафейсон победно улыбнулся. На несколько минут братья замолчали. И это была на удивление уютная тишина. Без глупых беспочвенных обид и тяжёлого недопонимания. Просто спокойная, домашняя, родная какая-то тишина. Но вдруг громовержец спохватился:

— Так получается, ты остался без каюты, и у тебя не было никакого места, чтобы переночевать? Почему же ты хотя бы не подошёл ко мне? Рассказал бы мне всё.

— Я посчитал, что это будет ниже моего достоинства, — вздёрнул голову Локи.

— Ага, и поэтому ты жмёшься тут в одиночестве под дверью. Лишь бы не уронить достоинство, — усмехнулся Тор.

— Осторожнее в высказываниях, брат, — предупредил Лафейсон. — И, поверь мне, я замечательно и вполне комфортно сидел, до того, как тут появился ты.

— А всё-таки, обратись ты ко мне, мы бы уже давно могли решить этот вопрос. К примеру, — Громовержец на минуту задумался, но вскоре просиял. — Ты можешь пойти спать со мной. Ну то есть в мою каюту, — отчего-то слегка смущённо предложил Тор.

— Признаться честно, я уже был у тебя, — вдруг усмехнулся трикстер. — И даже опробовал твою постель. И знаешь, мне она показалась больше и удобнее моей собственной.

— Ох, Локи, глупости. Это всё твоя беспочвенная зависть, — беззлобно улыбнулся Тор.

— А может быть, это всё-таки твоя потребность обладать всем самым лучшим? — усомнился Локи. Но тоже шутливо и беззлобно.

— В конце концов, каюты мы себе выбирали случайно. И ты отлично это знаешь. Но раз ты уже был у меня в каюте, зачем вернулся сюда?

— Всё просто. Я представил себе, что будет, если я вдруг засну на твоей койке. Какое-то время я, безусловно, буду счастливо и безмятежно спать. А затем, посреди ночи или уже под утро, вдруг появится мой в хлам напившийся старший брат. И уляжется на свою кровать, а если быть точнее, прямо на меня. Что со мной будет дальше, я представлять не пожелал.

Братья переглянулись и неожиданно для себя одинаково фыркнули.

— И с чего у тебя такое плохое мнение на мой счёт, брат? Как видишь, я практически не пил и совершенно трезв.

— Сужу по опыту предыдущих лет, — пожал плечами Лафейсон. — И надо сказать, твоя вменяемость и адекватность после пира с большим выбором дорогущих вин, лично отобранных Грандмастером со всех галактик меня впечатляет. С чего такая надёжность?

— Сам не знаю, — улыбнулся Одинсон. Но тут же посерьёзнел. — Я ведь теперь вроде как царь. Не думаю, что в моём положении... Ну то есть... я имею в виду...

— Я понял, брат. Это достойное решение. Но вот красноречием ты по-прежнему не отличаешься. А ведь это важное качество для монарха.

— Ладно тебе, — отмахнулся Тор. — Зато какую речь я сегодня забацал, а?

Он довольно заулыбался, и Локи тоже не смог сдержать ответной улыбки.

— Не без моей неоценимый помощи, — всё же заметил он.

— Ну прямо уж. А впрочем, ты прав, — неожиданно согласился громовержец. — Спасибо, брат, правда. Ты, кажется, не дослушал, но я сегодня тебе говорил, что рад тому, что ты здесь.

Локи оценивающе поглядел на брата. Возможно, даже чуть дольше, чем следовало.

Тор похоже говорил совершенно искренне. Ни грамма презрения не было в его голосе. Ни капли насмешки не плескалось в его чистом, непривычно взрослом и обременённом тяготами взгляде. И тогда Локи вдруг решился. Не то чтобы даже решился. Скорее он просто не успел подумать. И выпалил, не потрудившись даже скрыть детскую обиду в голосе:

— А мне показалось, что всё было совсем наоборот. Ты был удивлён. Но испытал ты не радость. Скорее уж чувство долга, вымученную благодарность, дань былой привязанности... — И это было уже слишком. Этого было более, чем достаточно. Но неожиданно с нескрываемой горечью маг выложил самую свою страшную, самую потаённую мысль. Просто потому, что Тор смотрел так искренне и так... просто потому, что Тор слушал. — А ведь когда-то ты любил меня, брат! Но теперь-то я этого, конечно, не заслуживаю.

И так просто, глупо и безвкусно Локи выложил свою величайшую тайну, единственную свою правду. Обнажил душу. Буквально распорол свою грудь, вырвал сердце и бросил его на пыльный пол на всеобщее обозрение, под чужие бесчувственные взгляды.

А в следующую секунду Локи проклял весь этот хелев день, этого бесчувственного дурака Тора и, конечно же, себя. Надо ведь было ещё умудриться весь день вести себя, как жалкий, нашкодивший щенок. Ожидать прощения, поощрения и похвалы. Или может быть, слов любви? А быть может, он ждал, когда его погладят по головке и почешут за ушком?

Всё это навевало рвотный рефлекс. И было, конечно же, смешно. Только Локи не засмеялся. Сил хохотать над самой большой своей потаённой болью не было. Да и откуда им было взяться?

Впрочем, не смеялся и Тор. Но взглянуть на него Лафейсон больше не мог. Маг поднялся на ноги, не глядя на громовержца. И Одинсон последовал его примеру.

— Пожалуйста, Тор, уходи, — тихо проговорил Локи, чувствуя на себе пристальный взгляд громовержца. Лафейсон не знал, почему брат ничего не отвечал на его слова. Может быть, Тор едва сдерживал презрительную насмешку. А может быть, ему просто было стыдно. Ведь разве можно что-то возразить на правду? На страшную правду для брошенного ребёнка и на незначительную деталь в жизни всеми любимого и уважаемого наследного принца. Царя. — Я сказал глупость. Ты доволен? Теперь ты победил. Я сдаюсь. А сейчас уходи. И оставь меня в покое. Прошу тебя, — почти прохрипел трикстер.

Это было почти унижение. И Локи был готов выхватить кинжалы и броситься в бой. Бездумно и яростно. Даже если бы это было последнее сражение в его жизни. Да, было бы хорошо, если бы это была его последняя битва.

Только он никогда так не сделает. Потому что он сам выдал величайшую тайну. Потому что Тор в его слабости нисколько не виноват. И потому что он никогда не смог бы убить Тора. Ранить, предать, бросить... всякое случалось в жизни. Но не убить. И это, пожалуй, единственное, в чём он уверен.

— Хорошо, — вдруг задумчиво проговорил Одинсон. — Ты прав. Я пойду. Думаю, пора идти спать, на завтра ведь ещё собрание назначено.

И только тогда Локи понял, что до этого момента он всё ещё продолжал на что-то надеяться. Сам не знал на что. И всё-таки надеялся, верил и ждал. Где-то в глубине души. И вот теперь всё было кончено. Всё разбилось. Вдребезги. И склеивать, очевидно, было слишком поздно.

— Да. Что ж, спокойной ночи... брат, — выдавил Локи.

А затем всё-таки не удержался и взглянул на Тора. И так и застыл. Одинсон улыбался искренне-искренне, а в его глазу скакали то ли смешинки, то ли чёртики (как выражались порой мидгардцы).

— Я-то спать пойду. А вот ты можешь мне спокойной ночи не желать. Прямо сейчас, по крайней мере. Ты ведь со мной идёшь, — довольно заявил громовержец.

— Что? — совершенно опешил Локи.

— Любить тебя буду, недолюбленный ты мой остолоп, вот что, — усмехнулся Тор, даже не заботясь о том, как прозвучит эта фраза. — Ты ведь у нас герой. И без каюты остался. А спать тебе где-то надо. И уж точно не на полу. Потому что ты всё-таки мой брат... и потому что я тебя люблю.

Локи распахнул глаза. И, наверное, даже открыл рот. А Тор не обращал на это внимания. Он просто глядел на своего глупого младшего брата с тёплой улыбкой и продолжал говорить.

— Когда ты этого заслуживаешь и когда десять раз не заслуживаешь. Просто так, понимаешь? И не говори больше таких глупостей, пожалуйста. Мы с тобой ссорились, ты пытался меня убить и несколько раз предал, и инсценировал свою смерть, вдобавок. И я до сих пор ужасно злюсь, когда об этом думаю. И особенно, когда думаю о твоём походе на Мидгард. Это больно, это разочаровывает. Это подрывает доверие. А твоё поведение меня до сих пор раздражает. Ну вот, кажется, и всё... Но я по-прежнему люблю тебя, дурачок. Пусть это стало немного труднее. И пусть теперь мне надо порой напоминать себе, что ты мой младший брат, чтобы не прикончить тебя ненароком. Пусть. Это ничего не меняет... Нет, по правде, это меняет многое. Но это не может отменить и перечеркнуть мою любовь к тебе, брат. Ясно?

— Ясно..? — неуверенно пробормотал Локи, с какой-то вопросительной интонацией.

Кажется, ему вдруг захотелось плакать. Но он, к счастью, ещё не так низко пал. Поэтому маг лишь заморгал, облизнул губы, собрался что-то сказать и... замолчал. Потому что мыслей больше не было и... Любит... любит... любит.

— Тор, — Локи поднял подавленные, неверящие глаза на громовержца и встретился с его тёплой, родной улыбкой... И вдруг стало легко. Лафейсон вдохнул полной грудью, расслабляясь. На губах его медленно расцветала весёлая улыбка. — Спасибо за твою трогательную речь, брат. Я всегда знал, что ты мой фанат.

— Ну тебя, — улыбнулся Тор и хлопнул Локи по плечу. Маг не отстранился. — Пойдём? — спросил громовержец, и трикстер согласно кивнул.