Пыль над Мос-Эйсли (гет)

Зелёный флаг стартера взметнулся вверх, и восемнадцать двигателей взревели так, что у Джа-Джа Бинкса выпали контактные линзы. Гунган шарил руками по полу в поисках своих искусственных глаз, приговаривая: «Меса слепой! Меса не видит, как маленький Эни побеждает! Это катастрофа!»

Кит Банай, стоявший рядом на трибуне, пнул линзу ногой и сказал:

— Держи, придурок. Только не надевай их задом наперёд. В прошлый раз ты полдня ходил и видел всех вверх ногами. Жаловался, что у твилек задницы на плечах.

— Ой, а разве это не так? — искренне удивился Джа-Джа.

Падме, сидевшая между ними, сжала поручень так, что побелели костяшки. Её глаза не отрывались от стартовой решётки, где «Метельщица» Анакина — ржавое корыто с гордостью облезлого пингвина — подпрыгнула на антигравах и рванула с места восьмой.

— Восьмой, — прошептала она. — Это плохо?

— Это нормально, — ответил Кит, жуя синтетический стейк, который он каким-то чудом пронёс мимо охранников. — Себульба всегда стартует вторым. У него тактика — дать дуракам обогнать себя на первых секундах, а потом собирать их трупы по кусочкам.

— Очень обнадёживающе.

— У тебя есть более обнадёживающая новость? Я слышал, в буфете дают бесплатный спот-чай. Только он жидкий, как моча хатта, и горячий, как ядерный реактор.

— Я не хочу чай, — отрезала Падме. — Я хочу, чтобы Анакин выжил.

— О, выживет. — Кит откусил огромный кусок стейка, прожевал и добавил: — У парня яйца из дуралевого сплава. Знаешь, что такое дуралей? Это сплав, который не плавится в лаве. А у Себульбы — из обычного титана. Вот увидишь.

Джа-Джа наконец нацепил линзы, перепутав левый с правым, и теперь видел мир слегка кривым. Но это ему даже понравилось: «Теперь меса вижу, как все на самом деле кривые внутри».

— Заткнись, Джа-Джа, — хором сказали Кит и Падме.

Круг первый: Хаос и одна потерянная штанина

Анакин внутри «Метельщицы» чувствовал себя как муха в банке, которую трясут на центрифуге. Перегрузка в 4.2 G вдавила его в кресло, и если бы не ремни, купленные у торговца подержанными трупами, он бы вылетел в лобовое стекло и украсил собой трассу.

— Ремни держат, — прохрипел он, обращаясь к Чипу (он запихнул механоида-чистильщика в бардачок для удачи). Чип пискнул что-то неразборчивое, но, судя по интонации, он был не в восторге.

Перед глазами мелькали скалы, пыль, выхлопные газы и задницы впереди идущих машин. Буквально задницы — потому что гонщик на «Мираж-3» прямо перед Анакиным сидел в открытой кабине, и его комбинезон лопнул по шву, демонстрируя миру левую ягодицу с татуировкой «Мама, я гонщик».

— Не смотри, — сказал себе Анакин. — Смотри на трассу. Не отвлекайся на задницы. Даже если на них написано.

Он резко вильнул влево, обходя «Мираж», и в этот момент сзади раздался хруст — это Себульба на своём красном чудовище протаранил «Мираж» и отправил его в кювет. Диг даже не сбавил скорость. Просто проехал через обломки и выбросил средний палец в сторону Анакина.

— Вежливый парень, — проворчал Анакин. — Надо будет взять у него автограф. На мамином плане побега.

Первый круг прошёл относительно спокойно — по меркам гонки, где средняя скорость умирания пилотов составляла два трупа за заезд. Анакин поднялся на пятое место, потом на четвёртое, потом его обогнал какой-то твилек на зелёной машине, и Анакин снова стал пятым.

— Терпение, — шепнул он себе. — До пятого круга. До ущелья. До того момента, когда Себульба перегреется.

Он глянул на датчик правой турбины Себульбы — Анакин установил на свою консоль специальный сканер, который перехватывал телеметрию соперника (дешёвый приём, но Кит научил). Цифры ползли вверх: 87%, 89%, 92%. Ещё немного — и начнётся перегрев.

— Давай, милый, — прошептал Анакин. — Перегревайся. Ради меня. У тебя это хорошо получается.

На третьем круге трасса привела гонщиков в каньон «Зевок Сарлакка» — узкую расщелину, где стены сходились так близко, что можно было чиркнуть зеркалом по скале. Анакин зажмурился на секунду — не от страха, а от сосредоточения. Он вёл машину наощупь, как слепой поводырь, но слышал каждый шорох шин о песок, каждое биение турбин.

Справа от него взорвался кто-то из аутсайдеров. Анакин даже не посмотрел в ту сторону — взрыв был неопасно далеко, только осколок чиркнул по левому крылу, оставив царапину.

— Будут новые царапины, — вздохнул он. — Утто снова будет орать про амортизацию.

Круг пятый: Ущелье, ускоритель и проклятия на шести языках

Когда начался пятый круг, пульс Анакина подскочил до 180 ударов в минуту. Он чувствовал, как кровь стучит в висках, как пот заливает глаза, но не мог вытереть — руки были заняты рычагами.

— Чип, — крикнул он. — Вытри мне лоб.

Механоид-чистильщик высунулся из бардачка и провёл по лицу Анакина своей щёткой. Получилось мокро и противно, но пот исчез.

— Спасибо. Теперь сиди тихо.

Себульба был впереди, в двадцати метрах. Его правая турбина дымила — не чёрным дымом, а сизым, с искрами. Перегрев достиг критических 97%. Ещё чуть-чуть — и диг вынужден будет сбросить скорость.

— Внутренняя траектория, — произнёс Анакин и потянул ручку управления вниз.

«Метельщица» нырнула в узкий проход между стеной каньона и корпусом Себульбы. Зазор был меньше метра. Анакин видел каждую заклёпку на машине дига, каждую царапину, каждое пятно смазки. И ещё он видел, как Себульба повернул голову и уставился на него сквозь бронированное стекло шлема. Глаза дига горели ненавистью такой силы, что Анакин почти ощутил жжение на коже.

— Давай, — прошептал Анакин. — Жми на газ. Перегрейся. Сделай это для меня.

Себульба нажал. Его правая турбина взвыла на пределе, выплюнула сноп пламени — и тут же чихнула, как старый движок после перегрузки. Машина дига дёрнулась, потеряла скорость, и Анакин проскочил вперёд, оставив Себульбу позади.

— Есть! — заорал Анакин в шлемофон. Он не заметил, что его крик транслировался на всех частотах, и трибуны услышали детский вопль победы, смешанный с ругательством на хаттском, которое Анакин подцепил от Кита. Хатты на трибунах одобрительно загудели — такие слова редко услышишь от девятилетнего.

Падме подскочила на месте.

— Он обогнал! Он обогнал!

— Я же говорил, — Кит хлопнул себя по ляжке. — Яйца из дурастали. У парня будущее. Или смерть. Но сейчас — будущее.

Джа-Джа заплясал, размахивая руками, и случайно ударил соседнего твилека по голове. Твилек, здоровенный мужчина с синей кожей, обернулся и прорычал:

— Ещё раз — и я сделаю из тебя одеяло.

— Ой, меса не хотел! Меса просто радуется!

— Радуйся тихо, идиот гунганский.

Круг седьмой: Когда двигатель говорит «прощай»

Всё шло по плану до седьмого круга. Анакин лидировал, Себульба плёлся вторым, остальные отстали на полминуты. Но тут «Метельщица» начала разваливаться. Не сразу — сначала отвалилась левая панель обшивки, потом задымился задний стабилизатор, потом из-под капота вырвался язык оранжевого пламени.

— Оранжевый дым, — констатировал Анакин. — Четыре секунды до взрыва? Или семь? Кит говорил про семь.

Он посмотрел на таймер. Семь секунд — это много. Можно успеть выжать из машины всё, что осталось. Он нажал на педаль форсажа, и «Метельщица» взвыла так, что у зрителей на трибунах заложило уши.

— Ты с ума сошёл! — заорал Кит в микрофон, хотя Анакин не мог его слышать. — Ты же сгоришь!

Падме закрыла лицо руками. Джа-Джа начал молиться гунганскому богу: «О великий жаба, спаси маленького Эни, и меса принесёт тебе в жертву самого жирного хатта, какого найдёт!»

Анакин в кабине чувствовал, как температура поднимается до 60 градусов. Комбинезон начал плавиться на спине, но он не обращал внимания. Он видел финишную черту — в полукилометре. Чуть больше минуты езды. Если двигатель продержится.

— Продержись, — прошептал он «Метельщице». — Ещё немного. Я тебя потом починю. Обещаю. Сделаю из тебя музейный экспонат. Повешу табличку «Самая упрямая бандура в галактике».

Машина, словно услышав, перестала дымить. Нет, она не починилась — просто всё горючее, что могло гореть, уже сгорело. Она летела на одной вере и молитвах.

Последние сто метров. Анакин увидел клетчатую линию — нет, не клетчатую, на Татуине использовали чёрно-оранжевую, чтобы было видно на фоне песка. Он выжал всё, что осталось, и пересёк финиш первым. Через три секунды за ним пришёл Себульба, но диг даже не смотрел на финиш — он смотрел на то, как «Метельщица» замерла на обочине, как из-под капота повалил чёрный дым, и как из кабины вывалился маленький, перепачканный копотью мальчик.

Анакин упал на колени, содрал шлем и закашлялся. Потом посмотрел на небо, потом на свои руки — трясущиеся, в ожогах, но живые. И засмеялся.

— Я выиграл, — сказал он вслух. — Мам, я выиграл.