Аристократка из Корка (джен)

Июль 1997-го был жаркий. Необычно жаркий для Йоркшира — с утра до вечера, без облаков, сухая трава у южной стены. Брогг поливал что мог. Остальное выгорело.

И вот это вот — сухая трава, жара, пустые дома в деревне — всё было как-то одним.

Брогг нашёл что-то в деревне. Точнее, нашёл там, где деревня была, потому что четыре дня назад из домов пропали три маггловские семьи, и деревня не то что затихла — она стала другой тишиной. Полина заметила это на третий день, когда шла мимо, и поняла, что не слышит собак. Все три семьи держали по собаке. Уолтерсы — двух. Теперь ни одной.

— Там разбитая чашка, — сказал Брогг. — Больше ничего.

Она выслушала это в саду, за остывшим чаем. Потом сказала «хорошо» — не потому что хорошо, просто ответ требовался. Брогг ушёл. Она сидела и смотрела на забор у северного поля, который починили в прошлом году и который теперь стоял ровно, аккуратно, совершенно бесполезно.

Потом всё же пошла к Уолтерсам сама.

Дом снаружи выглядел нормально. Занавески задёрнуты, дверь закрыта, на подоконнике герань — уже немного поникшая, дня три без воды. Она постучала. Ничего. Попробовала ручку — заперто. Обошла сзади. Там был огород — морковка, петрушка, что-то ещё, — и вот огород был нормальный, прополотый, явно ухоженный ещё недавно. Ничего перевёрнутого. Никаких следов. Просто вот взяли и ушли.

Или взяли — и ушли.

Разница между этими двумя вариантами была большая. Полина подумала об этом, пока шла обратно, и решила, что думать об этом прямо сейчас — не особенно конструктивно.

Дома открыла тетрадь. Третий пункт. Патронус.

* * *

С Патронусом было вот что. Теорию она знала хорошо — в смысле хорошо в своём понимании хорошо, то есть могла цитировать три разных источника с незначительными расхождениями в формулировке. Суть везде одна: нужно живое воспоминание, конкретное, настоящее, то, которое ощущается как радость, а не как удовлетворение или правильность. Разница вроде бы понятна. На практике — нет.

Первая неделя июля. Она пробовала по утрам в западном зале. Пятнадцать попыток каждый день.

Память номер один: поместье с работающим камином. Хорошее. Спокойное. Тёплое — в буквальном смысле. Из палочки выходил пар и немного рассеивался. Ничего.

Память номер два: успешно проведённый ритуал алтаря в равноденствие — то самое первое в третьем курсе, когда всё получилось точно по описанию. Удовлетворение, точность, правильность. Пар. Меньше пара.

Память номер три: Нарцисса Малфой в шестом курсе сказала «вы держитесь правильно». Что-то горячее поднялось в груди — признание от человека, который считается, которому важно. Чуть больше пара. Форма? Нет, не форма. Просто больше.

Тогда она задумалась, что именно тут ищет Патронус. Не правильность. Не признание. Что-то другое.

На восьмой день, в пятнадцатой попытке, она вспомнила — это было как споткнуться, неожиданно — Артура Уизли. Февраль шестого курса. Он сидел напротив неё в маленькой комнате Гринготтса и спрашивал про батарейки. Не потому что должен был. Не потому что это имело отношение к инспекции. Просто потому что хотел знать. И слушал про полтора вольта с тем светлым выражением, с которым слушают, когда мир оказывается немного лучше устроен, чем думали.

Из палочки вышло серебристое. Не пар. Что-то с намёком на форму — вытянутое, с хвостом, не то лиса, не то выдра. Три секунды. Потом рассеялось.

Полина опустила руку. Постояла.

Потом почти засмеялась — потому что это же Уизли. Кровопредатель. Которого она занесла в «держать дистанцию» в первом курсе и не вычёркивала. И именно это — спросил про батарейки, записал в блокнот — оказалось правильным воспоминанием. Это было очень неудобно по нескольким причинам одновременно.

В дневник написала: «Прогресс. Форма нечёткая. Воспоминание работает. Продолжать.»

Уизли в запись не вписала. Просто «воспоминание работает».

* * *

Сейф 482 к началу июля: пять тысяч четыреста восемьдесят два галлеона.

Она посчитала в три прохода — на бумаге, в уме, снова на бумаге. Получалось одно и то же. Ещё два учебных года, ещё восемь кварталов комиссии, по пятьсот с лишним каждый — это четыре тысячи, плюс личные расходы, плюс поместье. К окончанию Хогвартса останется примерно тысяча галлеонов. Максимум полторы.

И потом что. Потом она взрослый маг с поместьем, которое требует постоянного обслуживания, без дохода, с тысячей галлеонов и родовым перстнем, который знает девять человек, из которых четыре мёртвые.

Надо было думать. По-настоящему думать, не откладывать.

Она открыла очередную стопку книг по магическому праву. Один конкретный том, «Уложения о нейтральных родах и защите мирных очагов», 1707 год. Купила три года назад у букиниста в Хогсмиде за семь галлеонов, с тех пор лежало.

Статья двадцать вторая.

«О коалициях нейтральных родов и праве на защищённый очаг». По случаю войны с саксонскими тёмными магами, 1707-й, актуально — формально — до сих пор. Если три и более рода декларируют нейтралитет и оформляют коалицию нотариально, они получают статус «мирного очага»: ни одна из воюющих сторон не может применять принудительные меры без решения Визенгамота.

Она перечитала три раза. Потом открыла список нейтральных родов в реестре. Потом взяла перо.

* * *

Писем она отправила тридцать одно.

Всем кого нашла в реестре как не явно аффилированных ни с Орденом, ни с Пожирателями. Формальный текст, ссылка на статью двадцать вторую, предложение образовать «Коалицию нейтральных родов для взаимной защиты». На хорошем пергаменте. Родовая печать.

На письма ушло три дня. Каждое она вычитала. Двадцать четыре из них ушли сразу. Ещё семь — с уточнёнными адресами через леди Грин.

Ждала. Три недели.

За три недели пришли четыре ответа. Из тридцати одного. Остальные двадцать семь либо никогда не дошли, либо дошли и были проигнорированы, либо прочитаны и убраны в ящик с категорическим «нет, спасибо». Её устраивал любой из вариантов, потому что молчание тоже информация — оно говорило, что эти двадцать семь родов либо уже определились куда они, либо слишком напуганы для любого публичного шага. В обоих случаях — не в коалицию.

Четыре ответа она разложила на столе и читала в порядке получения.

Первый: Игнатиус Фробишер-Прентисс, сто и три года, дрожащий почерк, читаемый.

...с интересом ознакомился, в целом поддерживаю идею, хотя некоторые детали уложения 1707 года вы, возможно, интерпретируете несколько свободно, о чём можно было бы поговорить при встрече.

Второй: Леопольд Норкотт, девяносто семь лет, чёткий почерк, много оговорок.

...подобное предпринималось в 1612 году, тогда не вышло ничего хорошего, хотя ситуация 1612 года несколько отличается, если вы гарантируете, что место встречи будет достаточно закрытым — приду.

Третий: Барнабас Корнфут, девяносто один год, короткое, по делу.

...слышал про подобное, интересно, место только непубличное.

Четвёртый: без имени адресата.

...давно ждала, когда кто-нибудь займётся традиционным чайным этикетом в условиях кризиса, это совершенно недооценённая тема, явлюсь.

Полина перечитала четвёртое письмо. Потом ещё раз. Подчеркнула «чайным этикетом» и написала сбоку вопросительный знак. Потом написала всем четырём ответы с указанием места и времени: чайная «У Мейбл», Хогсмид, семнадцатое июля, три часа.

* * *

К встрече она готовилась серьёзно — может слишком серьёзно, вернее сказать точно слишком серьёзно для того, что получилось, но это она поняла потом.

Семь копий повестки на хорошем пергаменте, пронумерованные пункты. Черновик Декларации нейтралитета — три абзаца, со ссылками. Список возможных нотариусов для оформления. Предварительный бюджет коалиции на первый год. Она потратила на это четыре вечера.

Семнадцатого июля в четверть третьего она сидела за угловым столом в чайной «У Мейбл», достаточно далеко от окна, достаточно близко к выходу, с семью копиями повестки перед собой и чаем на пятерых.

* * *

Фробишер-Прентисс пришёл первым. Маленький, очень сухой, огромные очки и слуховой рожок. Сел, взял повестку, прочитал первый пункт. Потом протёр ею очки.

— Простите? — спросил он.

— Добро пожаловать, — Полина повысила голос. — Я Самойлова-Мёрфи, организатор встречи.

— А-а. — Кивок. — Я думал, что это по наследству Пэйнтер. Там тоже был нейтралитет как тема.

Корнфут пришёл вторым. Плотный, бегающий взгляд. Первые три минуты убеждался, что никто снаружи за ними не наблюдает. Потом немного расслабился, взял повестку, положил обратно.

— Пять пунктов, — сказал он. — Долго.

— Около часа.

— Долго.

Норкотт опоздал на семь минут. Вошёл, огляделся, сел не снимая плаща.

— В 1612 году тоже в чайной собирались, — сообщил вместо приветствия.

— Плохо кончилось?

— Очень, — сказал он убеждённо.

Флоренция Тёрнер — это оказалось имя безымянного отправителя — пришла последней. Около восьмидесяти, может девяноста, а может сто десять, с неё сложно было сказать. Что-то сиреневое и торжественное, и собственный чайный набор в бархатном футляре.

— Готова, — объявила. — Я подготовила тезисы о недопустимости использования чашек без фамильного герба в кризисных ситуациях.

Полина смотрела на неё. Потом на повестку. Потом снова на Тёрнер.

— Мы пройдём по основным пунктам сначала...

— Конечно, — согласилась Тёрнер. — Но чашки — это ключевой вопрос нейтралитета.

— Чашки... к нейтралитету...

— Статья восемнадцатая, уложение 1707 года: «в нейтральном очаге соблюдаются все традиционные формы». — Тёрнер была терпелива. — Чашки без герба — это нарушение. Следовательно, наш очаг нейтральным считаться не может.

— Это же чайная, — сказала Полина.

— Именно, — кивнула Тёрнер, как будто это что-то объясняло.

Фробишер-Прентисс что-то спросил через рожок. Никто не расслышал.

Корнфут переспросил.

— Говорю: у Пэйнтеров в 1897-м тоже чашки, — повторил Фробишер-Прентисс громче. — Не нашли общего языка. Всё развалилось.

— Пэйнтеры же другое вообще, — сказал Корнфут.

— Чашки те же.

— Там скатерти были, — вмешался Норкотт. — Не чашки.

— Скатерти?

— В 1612-м.

— При чём тут 1612-й?

— Я говорю про 1612-й. Там скатерти, не чашки. Тогда ещё по другому поводу.

Тёрнер тем временем достала из своего футляра чашку с фамильным гербом — синяя с золотым, маленькая, тонкого фарфора — и перелила в неё чай из заведенческой чашки. Выпила глоток. Удовлетворённо кивнула.

— Совсем другое, — сообщила. — В правильной чашке вкус другой.

Полина держала в руках повестку. Пункт первый: «Принятие Декларации нейтралитета». Они не дошли до пункта первого. Они даже не сели нормально ещё.

— Хорошо, — сказала она. — Про чашки. Статья восемнадцатая действительно требует соблюдения традиционных форм. Но в статье двадцать второй — той, которая нас интересует, — нет отдельного упоминания посуды. Это значит, что—

— Всё, что не запрещено — разрешено, — сказал Норкотт.

— Ну, да, примерно.

— В 1612-м тоже так думали. Скатерти оказались запрещены задним числом. — Он посмотрел в окно. — Опасное рассуждение.

— В каком смысле опасное...

— Они там ходят, — сказал Корнфут.

Все посмотрели в окно.

За окном шёл Хагрид. Большой, в огромном коричневом плаще, с метлой через плечо, что-то нёс под мышкой — не понять что, большое и явно живое. Шёл неторопливо, глядел вперёд, ботинки размером с маленькую лодку шаркали по брусчатке.

Корнфут встал. Быстро. Опрокинул чашку.

— Трансгрессия, — произнёс он.

— Подождите, это просто Хагрид, он преподаёт в Хог—

Хлопок. Корнфута не было.

Фробишер-Прентисс посмотрел в окно, потом на Полину, потом снова в окно. Долго. Хагрид к этому моменту уже почти прошёл мимо.

— Крупный, — констатировал Фробишер-Прентисс.

Хлопок.

Норкотт встал медленно, с достоинством. Подобрал плащ, расправил. Посмотрел на Полину.

— В 1612-м тоже, — сказал он. — Только там был не такой крупный. — Пауза. — Или более крупный. Точно не помню.

Хлопок.

Флоренция Тёрнер не встала. Она допивала чай из своей фамильной чашки с полной невозмутимостью человека, которого убедить в срочности чего-либо почти невозможно.

— Молодые люди так нервничают, — произнесла. — Это из-за войны, наверное.

— Возможно, — согласилась Полина.

Тёрнер допила, убрала чашку в футляр. Встала. Посмотрела на три нетронутых чашки и перевёрнутую четвёртую.

— Жаль, что не попробовали в правильных чашках. Совсем другой вкус. — Кивнула на прощание и ушла.

Полина сидела одна. Три нетронутых чашки чая. Четыре копии повестки — одна смятая, одна протёртая об очки. Чашка Корнфута капала с края стола. Хагрид давно ушёл, брусчатка снаружи была пустая.

Счёт: три галлеона пятьдесят кнатов.

Она заплатила, собрала повестки, вышла.

* * *

Хогсмид жил своей жизнью. Люди ходили, лавки работали. Над кондитерской висела вывеска про летние скидки. Полина шла к каминному порту и думала — без конкретного направления, просто думала. Что трое пожилых людей трансгрессировали от Хагрида. Что Флоренция Тёрнер права насчёт чашек, хотя и не по тем причинам, которые важны. Что 1612-й год Норкотт цитировал три раза и, может быть, по существу.

На углу она замедлила шаг.

У лавки с зельями стоял человек в тёмном и читал что-то прибитое к стене — объявление, список, что-то официальное. Неизвестный. Не местный. Она бы запомнила. Он поднял взгляд. Посмотрел на неё. На перстень. Отвернулся и пошёл дальше.

Просто человек. Может.

Она пошла к порту. Летучий порох обратно в Йоркшир.

* * *

Дома написала в дневник: «Коалиция нейтральных. Встреча 17 июля. Явка: четыре из четырёх. Повестка: пункт первый не принят. Вопрос чашек поднят несколько преждевременно. Следующий шаг: повторная встреча с более структурированной повесткой и письменным предварительным согласованием протокола.»

Подчеркнула «следующий шаг», закрыла дневник.

Потом достала другую тетрадь — ту, где была таблица с расчётами — и добавила строку внизу: «вариант с коалицией: жизнеспособность под вопросом. Рассмотреть без Норкотта.»

Минус три галлеона пятьдесят кнатов.

* * *

В конце июля пришло ещё одно письмо. Не как те первые с коалиционными ответами — это было на другом пергаменте, немного более плотном, с другой печатью. Отправитель не подписался полным именем, только «от имени заинтересованных сторон».

Текст был корректный. Официальный тон, правильные формулировки, ссылки на родовое право. Суть: заинтересованные стороны предлагают Роду Мёрфи «войти под покровительство» в обмен на лояльность. Конкретики про что значит «лояльность» — ноль. Конкретики про что значит «покровительство» — тоже почти ноль, только намёк на «финансовую и юридическую стабильность».

Полина читала это три раза.

Финансовую стабильность. Пять тысяч галлеонов, которые тают по расписанию. Поместье в Йоркшире. Регистрация в реестре четыре из семи.

Она держала письмо в руках минут пять. Потом положила на стол. Встала. Пошла к окну.

За окном был сад. Брогг что-то делал у яблони. Трава пожухшая, жарко.

Она вернулась к столу. Взяла письмо. Написала ответ: «Род Мёрфи принял решение сохранять независимую позицию в соответствии с уложением о нейтральных очагах 1707 года.»

Отправила.

Сидела потом и думала: правильно ли она сделала. Практически — нет, наверное не совсем правильно, потому что денег не добавилось. С точки зрения чего-то другого... наверное да. Хотя это «что-то другое» она не очень умела формулировать точно.

* * *

Первое августа Брогг принёс газету утром.

«Ежедневный пророк». Первая страница. «Министерство взяло курс на реформирование», «новый министр Пий Толстоватый», «в целях безопасности». Полина читала между строк достаточно хорошо за шесть лет.

Министерство пало.

Она сидела за кухонным столом — не в гостиной, не за рабочим, просто кухонным — и читала от начала до конца. Потом некоторые куски ещё раз. Потом убрала.

Комиссия по регистрации магглорождённых. Магглорождённые должны явиться. Полукровки — по ситуации. Чистокровные — технически в безопасности.

Она была по документам чистокровной ирландской леди Мёрфи. Гринготтс подтвердит. Перстень есть. Реестр — четыре из семи.

Технически.

Брогг смотрел на неё молча. Это был такой тип молчания, который что-то значит.

— Что нам делать, госпожа? — спросил он наконец.

— То же, что делали. — Она убрала газету. — Я вернусь в школу в сентябре.

Брогг кивнул. Ушёл в сад.

Она сидела ещё немного. Потом взяла чистый лист и написала две колонки: «что изменилось» и «что не изменилось». «Что не изменилось» оказалось длиннее. Это было немного успокаивающе.

* * *

Август шёл медленно. Жара не кончалась. Деревня опустела ещё на два дома — уехали Хендерсоны, которые жили там сорок лет и говорили, что никогда не уедут. Но уехали.

Патронус — каждое утро, пятнадцать попыток. Форма становилась отчётливее. Определённо вытянутая, с хвостом, с ушами. Лиса, может быть. Держалась уже секунд семь-восемь на лучших попытках. Потом рассеивалась.

Флитвик говорил: намерение первично, форма придёт. Она думала об этом, пока стояла в западном зале с поднятой палочкой и пробовала в девятый раз. Намерение — защита. Тепло в сторону мира. Кто-то спрашивает про батарейки.

Серебристое. Выдра, точно выдра — хвост характерный. Девять секунд. Рассеялась.

Она опустила палочку. Постояла. Сделала запись: «9 секунд. Форма: выдра, предположительно.»

Убрала тетрадь и пошла делать что-то по поместью.

* * *

В середине августа на дороге между деревней и поместьем она встретила двоих.

Не местных. В тёмных одеждах, оба. Шли по дороге неторопливо, разговаривали между собой. Один нёс что-то небольшое, завёрнутое. Она увидела их метров за пятьдесят.

Замедлила шаг.

Потом — ровно, без паузы, без спешки — произнесла в их сторону стандартное приветствие из «Кодекса» 1782 года. Нейтральное. Не формула лояльности, не формула вражды. Просто «добрый день, хорошей дороги» — в том конкретном регистре, который в магическом мире читается как «вежливое признание присутствия незнакомого». Что значит: я вижу вас, вы видите меня, дальше идём своими дорогами.

Один из них посмотрел на неё. Взгляд чуть задержался на перстне. Потом он ответил — коротко, в том же регистре. Почти в том же. Формулировка немного другая, современная, но похожая.

Они прошли мимо.

Она дошла до поместья, зашла в дом, прислонилась к двери.

Ничего не случилось. Просто двое прошли мимо.

Но в дневник записала: «Формула нейтрального приветствия — работает в полевых условиях. Уложение практически применимо.»

Это была не победа. Это был один момент, который прошёл нормально. Один из, может быть, многих, которые ещё будут. Или не будет.

* * *

В конце августа из Хогвартса пришло письмо. Стандартный пергамент, список принадлежностей. Директор — Северус Снейп.

Полина читала это имя дважды.

Снейп, который убил Дамблдора и теперь сидит во главе стола там, где Дамблдор сидел и ел лимонные дольки из Tesco. Снейп, который «приемлемо» говорил про нарезку корня и «отлично» никогда. Снейп.

Это надо было переварить.

Она сидела в кухне с чаем — снова остывшим, потому что она всегда отвлекается — и думала. Потом открыла тетрадь с приоритетами. Посмотрела на третий пункт.

Экспекто Патронум, — сказала вслух. В пустой кухне.

Выдра. Девять секунд. Потом рассеялась.

Брогг заглянул в дверь.

— Завтра отъезд, госпожа?

— Завтра.

Брогг ушёл собирать сундук. Она дописала в тетради под третьим пунктом: «прогресс есть.»

* * *

Хогсмид на платформе был другим. Что-то в том, как люди держались — немного скованнее, с большим контролем. Поезд стоял. Студенты садились молча или почти молча. Первокурсники — испуганные, но другим испугом, чем обычно.

Она нашла купе, поставила сундук, открыла тетрадь.

Нотт кивнул. Забини смотрел в окно и не смотрел одновременно.

Поезд тронулся.

За окном поплыл Хогсмид, потом поля, потом серое небо. Сейф 482: пять тысяч двадцать один галлеон. Это меньше, чем в июне — комиссия за квартал, летучий порох туда-обратно, чай на пятерых, три галлеона пятьдесят кнатов за коалицию, которая трансгрессировала от Хагрида.

Впереди Хогвартс под Снейпом. Кэрроу.

Впереди.