Сказка (гет)

На следующее утро. Московское Суворовское военное училище. Плац.

Построение личного состава завершилось. Солнце только поднимается над крышами, золотя купола и шпили, но воздух уже прогревается — обещает жаркий майский день. Суворовцы стоят ровными рядами, замерли в ожидании.

На трибуну поднимается генерал-лейтенант Владимир Баринов. Он в парадной форме, при орденах. Рядом с ним — начальник училища и несколько офицеров. Игорь стоит во второй шеренге своего взвода, не подозревая, но догадываясь, что будет дальше. Он внутренне собрался.

Генерал берёт микрофон. Голос его разносится над плацем:

— Товарищи суворовцы! Сегодня у нас не обычный день. Девятого мая вечером один из ваших товарищей — курсант четвёртого курса Игорь Гончаров — проявил мужество и самообладание, достойные настоящего защитника Отечества. Он предотвратил нападение на гражданку, не допустив тяжких и далеко идущих последствий. За образцовое выполнение гражданского и человеческого долга объявляю курсанту Гончарову благодарность с занесением в личное дело!

По строю прокатывается одобрительный гул. Игорь, услышав свою фамилию, на мгновение теряется, но берёт себя в руки — делает шаг вперёд, чеканит шаг к трибуне. Генерал спускается, пожимает ему руку, вручает грамоту. В глазах Владимира — лёгкая теплота, которую не заметил бы посторонний.

Капитан Соколов, стоящий рядом, одобрительно кивает.

После построения генерал незаметно делает знак Игорю задержаться. Они отходят в сторону, к старому кряжистому клёну у края плаца.

— Курсант Гончаров. У меня к вам есть предложение. Мы с начальником управления обсуждали… Когда вы закончите училище — я хотел бы видеть вас в своих рядах. В милиции. У вас есть все данные для оперативной работы. Смекалка, реакция, чувство справедливости. Как смотрите на то, чтобы после выпуска прийти к нам? Я помогу с распределением.

Игорь выпрямляется. В глазах его — искренняя благодарность и решимость:

— Товарищ генерал-лейтенант… Для меня это честь. Я согласен. Спасибо за доверие.

Владимир удовлетворённо кивает. Затем оглядывается — не слышит ли кто — и понижает голос до почти шёпота, с едва заметной, тёплой усмешкой:

— И ещё… Я понимаю, что служба есть служба. Устав, распорядок, наряды. Но раз уж ты теперь — скажем так — под моим негласным покровительством… Считай, что увольнительные тебе будут давать часто. На выходные — обязательно. А иногда и в будни, если понадобится. Гермиона моя… она девочка с характером. Если она кого-то выбрала сердцем — мне с этим не спорить. Да и не хочу. — Он кладёт руку на плечо Игорю. — Короче, я позабочусь. Чтобы вы могли видеться. Но с условием: чтобы моя дочь была счастлива. И чтобы ни одной слезинки. Договорились?

У Игоря перехватывает дыхание. Он смотрит на генерала — и видит в нём не начальника, а отца, который доверяет ему самое дорогое.

— Договорились. Я… я не подведу. Честь имею. — Голос Игоря чуть дрогнул, но звучал твёрдо.

Владимир хлопает его по плечу:

— Вот и славно. Через час жду тебя у ворот. Гермиона уже знает. Погуляете, познакомишься с Дарьей — женой моей. Вечером ждём тебя дома, на чай. Форму можешь оставить, но если хочешь — переоденься в гражданское. День сегодня твой и Гермионы.

Он подмигивает — по-мальчишески, не по-генеральски — и уходит к штабу, оставляя Игоря стоять под клёном с грамотой в руках и сбивчиво бьющимся сердцем.

________________________________________

Час спустя. Центр Москвы.

Игорь стоит у ворот училища в гражданском — простые светлые брюки, рубашка с коротким рукавом, лёгкая куртка. В руках — небольшой букет полевых ромашек, которые он купил у старушки на углу.

Подъезжает знакомая «Волга». Из неё прямо выпархивает — других слов и не подобрать — Гермиона: в лёгком ситцевом платье в горошек, с распущенными волосами, сияющая. Она бросается к нему, но в последний момент тормозит, смущаясь, и просто протягивает руку.

— Здравствуй, — говорит она счастливо.

— Здравствуй. Это тебе. С добрым утром, — Игорь улыбается, протягивая ромашки.

Она принимает букет, вдыхает запах, и глаза её становятся влажными. Из машины выходит Дарья — в кремовом костюме, с лёгкой шляпкой, приветливая.

— А это, наверное, тот самый герой? Здравствуйте, Игорь. Я — Дарья, мама Гермионы. Знаю. И очень рада познакомиться. — Она тепло улыбается. — Ну что, молодёжь, куда вы нас поведёте?

Игорь здоровается с Дарьей, целует ей руку — та от неожиданности краснеет и смеётся. Гермиона смотрит на него с обожанием.

— Я думал… Может, в Александровский сад? Там сейчас сирень цветёт. А потом, если позволите, я бы всех пригласил в кафе неподалёку — там отличные пирожные и кофе. Я знаю одно место…

Дарья и Гермиона переглядываются. Дарья кивает.

— Ведите, курсант. Сдаёмся на вашу милость.

Они идут втроём (Владимир присоединится позже) по Москве. Утро тёплое, солнечное. Гермиона то и дело касается руки Игоря, будто проверяя, что он не сон, что он вот здесь, рядом. Он осторожно берёт её ладонь в свою и бережно сжимает тёплые пальцы. Дарья идёт чуть позади, видит этот невинный, но такой многообещающий жест и улыбается своим мыслям.

Вечер. Квартира Бариновых на Кутузовском.

Большая гостиная залита тёплым светом от старинной люстры с абажуром. На кухонном столе из лиственницы — скатерть с вышивкой, домашний яблочный пирог, смородиновое варенье, чай в пузатом заварочном чайнике с гжельской росписью. Атмосфера полна домашнего счастья и уюта. Гермиона сидит рядом с Игорем на диване, их плечи соприкасаются. Владимир — в домашнем вязаном жакете и тапках, но не потерявший генеральской стати — расположился в кресле. Дарья разливает чай в тончайшие, изящные чашки из костяного фарфора.

Разговор течёт легко. Игорь рассказывает о себе — скупо, но открыто. О детдоме в Тамбове, о том, как попал в училище, о своей мечте служить. Но когда Дарья спрашивает о родителях — на мгновение повисает тишина.

— Я их почти не помню. Мне было шесть лет. В девяносто втором… Мы ехали из области в город. На трассе остановили машину. Вооружённые люди. Они хотели забрать всё — деньги, документы, саму машину. Отец пытался защитить маму… — Игорь делает паузу, сглатывает. — Их убили. Обоих. Я сидел на заднем сиденье. Меня не тронули, потому что, наверное, посчитали за мёртвого.

Чай остыл, но никто не обращает на это внимания. Игорь сидит, сцепив руки в замок на коленях. Его взгляд устремлён в одну точку — на узор скатерти, но видит он явно не его. Голос звучит глухо, с хрипотцой — он вытаскивает каждое слово из глубины тех бескрайних вод, что зовутся памятью.

— Я тогда не… В меня тоже стреляли. — Гермиона резко поднимает голову, Дарья замирает с чашкой на полпути. Владимир чуть прищуривается. — Пуля прошла по касательной. По виску чиркнула, по самой брови. Если бы немного другой угол — то всё. А так только кожу содрала. А крови — крови было много. Очень много. Я чувствовал, как она заливает всё лицо, шею, потом пропитывает рубашку, куртку. И запах ржавого железа. Потом я, наверное, потерял сознание от страха и боли. А может, от потери крови. Очнулся уже в больнице. Мне потом сказали: бандиты меня обыскали и, наверное, подумали, что я мёртв. И бросили. В той темноте, с этой невыносимо пахнущей кровью. Наверное, меня и вправду можно было принять за убитого.

В комнате после этих слов повисает абсолютная тишина. Лишь настенные часы невозмутимо отстукивают свой ритм.

Гермиона побелела. Она сжимает его руку обеими ладонями. Дарья прикрывает рот ладонью, в глазах — слёзы.

— О боже… Ты был просто ребёнком. Игорь… Господи… Кто это был? Их нашли? — шепчет Гермиона.

Игорь горько усмехается:

— Шесть лет. Мне было шесть. Я мало что помню из той ночи. Помню темноту, запах бензина, пороха и крови. И силуэты в тёмной одежде. — Он замолкает, потом продолжает глухо: — Нашли. Потом, уже в училище, мне сказали. Банду взяли через год. А вот главаря… я запомнил его лицо на всю жизнь. Он был в очках. Странных — с красными стёклами. Они даже в темноте отсвечивали, когда он прикурил от зажигалки. Видя их отблеск, мне казалось, что это глаза самого Дьявола. Я потом, когда подрос, понял, что это были, наверное, старые щитки для сварки, переделанные… Но в памяти — только красные стёкла. И его ледяная ухмылка.

Он поднимает взгляд — тяжёлый и чувствующий одновременно — на Владимира.

— Потом, когда я пришёл в себя в больнице, ко мне приходили следователи. Я рассказал всё, что запомнил. Но всё, что я смог сказать, — тёмная одежда и красные очки. Ни лиц, ни голосов — больше ничего. Я был слишком мал и слишком напуган.

Гермиона вдруг резко выпрямляется и подаётся вперёд. Глаза её расширяются. Голос срывается на крик:

— Красные глаза! Тёмная одежда! Это же Воландеморт! Волдеморт! Как в книгах по Гарри Поттеру! Тот самый Тёмный Лорд! — Она зажимает рот ладонью, испуганно глядя на родителей. — То есть… простите… Очки с красными стёклами… Я читала в хронике… Это же Волан Демартов! Его кличка была Воландеморт — в банде! Он был главарём той самой группировки, которая орудовала на трассе М4 в начале девяностых! Игорь, ты понимаешь? Он носил такое прозвище! Ты столкнулся с ним. С живым воплощением зла, — уже совсем тихо проговаривает она.

Она неосознанно обнимает Игоря. Дарья обнимает Гермиону.

— Гермиона, успокойся, доченька… Это просто совпадение, кличка…

— Нет, мама! Ты не понимаешь! У этого Демартова было несколько прозвищ, и одно из них — Воландеморт. Он сам себя так называл. Он говорил, что он тёмный властелин, что его все боятся! И Игорь… он убил твоих маму и папу. — И тихо заплакала.

Все замерли. Владимир медленно ставит чашку на стол. Лицо его становится непроницаемым. Он смотрит на Игоря долгим, тяжёлым взглядом. Затем — едва слышно, почти про себя:

— Волан Демартов… Ясно.

Потом, чуть громче:

— Ты всё правильно вспомнил, сынок. — При этих словах Гермиона поднимает взгляд на папу, губы шепчут: «Спасибо». — И хорошо, что не запомнил лиц. Такие вещи детям не надо помнить.

Он берёт паузу, давая время усвоить услышанное. Затем поднимает глаза на Игоря, и голос его становится мягче, но в нём звучит сталь:

— Не волнуйся, сынок. Этот… человек, Волан Демартов, — он получил по заслугам. Их всех взяли в девяносто третьем. Большая операция была. Демартов и его подельники получили пожизненные сроки. Все до единого. Сидят в колонии строгого режима «Чёрный Беркут». Оттуда не выходят. Ты можешь быть спокоен — правосудие свершилось. А ты и твои родители получили справедливость. Потому что ты выжил. Потому что ты здесь. Потому что сейчас ты сидишь здесь с нами, за одним столом, живой и здоровый. И, поверь мне, это лучшая месть им.

Игорь молчит несколько секунд, поднимает взгляд на генерала, обнимает Гермиону, уткнувшуюся ему в плечо. Во взгляде больше нет той застарелой боли. Есть только тихая, глубокая благодарность. Он кивает.

— Я никогда и никому не рассказывал так подробно. Даже в детдоме я молчал. Говорил, что родители погибли, — без подробностей. А потом, когда приезжал майор из Суворовского, отбирал лучших для училища… Я подумал: мама и папа так бы этого хотели. Чтобы я стал лучшим. Чтобы я выбился в люди. Я пахал как проклятый: учился на пятёрки, занимался спортом, выполнял все нормативы. И на следующий год меня взяли. Я стал лучшим на курсе. Чтобы они мной гордились. — Он выдыхает. — И… спасибо… Спасибо, что сказали. Я всю жизнь гадал — нашли их или нет.

— Нашли. И наказали, — твёрдо произносит Владимир.

Гермиона, уже не скрывая своих искренних чувств, крепко обнимает Игоря, вдыхая уже ставший таким родным запах, и, пряча лицо у него на груди, шепчет — но слышат все:

— Ты герой. Ты настоящий герой. Мой герой.

Владимир и Дарья переглядываются. Дарья украдкой вытирает проступившие слёзы. Владимир отворачивается к окну — но лишь на мгновение. Игорь замечает: генерал смахивает счастливую слезу.

________________________________________

Через некоторое время, когда Дарья уходит укладывать Гермиону (та всё никак не может успокоиться), Владимир и Игорь проходят в кабинет. А мы тихонечко посмотрим и послушаем. Тссс. Я же сказал — тихонечко.

Генерал, не говоря ни слова, медленно снимает жакет и вешает его на спинку кресла. Остаётся в белой форменной рубашке без погон. Этот простой жест сказал Игорю многое — открытость и честность. Здесь не было места закрытости и званиям. Просто два честных человека.

Владимир достаёт початую бутылку коньяка из ящика стола, наливает себе и Игорю по полной рюмке.

Они молчат. Потом Владимир поднимает глаза — и голос его звучит совсем иначе. Совсем не начальственно, а по-отцовски. С тихой болью в душе.

— Я тебя, Игорь, проверил по всем данным. И в ФСБ, и в ГРУ — есть у меня знакомые. Ты чист. И слова твои честны, как и ты сам.

Он делает паузу, смотрит в рюмку, затем снова на Игоря.

— Уж прости. Гермиона… она самое лучшее, что случилось у нас с Дашей. Мы не можем её потерять. — Он разводит руки в извиняющемся жесте. — И если бы случилось худшее, от чего ты её спас… — Игорь вскидывает брови, но Владимир останавливает его взглядом. — И не возражай. Я тебе обязан навсегда.

Генерал опускает руку во внутренний потайной карман. Достаёт маленький «Браунинг» — от этого не становящийся менее грозным — и кладёт на стол. Металл глухо стукает о дерево.

В глазах Владимира — слёзы. Он не прячет их.

— Если бы не ты… — голос срывается. — Я бы их сам. — Он кивает на пистолет. — Это левое оружие. Его не существует. — Смотрит Игорю прямо в глаза. — Ты понимаешь?

Потом резко выпрямляется, и в голосе звенит сталь:

— Да! Я оберегаю закон. Я всю жизнь его оберегал. Но я бы пошёл на всё, чтобы отомстить. Слышишь! На всё.

Тишина. Только коньяк вздрагивает в рюмке от того, как генерал опустил кулак на стол. Владимир медленно убирает пистолет обратно в карман. Весомо. Окончательно.

Потом он говорит — тихо, совсем другим голосом:

— Я тебе, сынок, вот что скажу. И ты это запомни. Не для утешения. А для справедливости. — Он делает глоток коньяка и ставит рюмку на стол. — Волан-де-Морт скончался через год после заключения. Сердечный приступ. В камере. Один. Без свидетелей. Врачи сказали — не выдержало сердце. Бывает. — Он смотрит на Игоря в упор. Взгляд у Владимира — тяжёлый, но ясный. — Так что, считай, он своё получил. И здесь, и там.

Игорь замирает. Несколько секунд он просто смотрит на генерала — и понимает. Понимает всё. И то, что сердечный приступ мог быть не совсем случайным. И то, что Владимир — человек, который может замолвить слово и в нужном месте. И то, что этот разговор — знак абсолютного доверия.

Игорь медленно берёт свою рюмку. Коньяк обжигает горло, разливаясь по груди теплом. В голове приятно светлеет, и признание генерала — такое тяжёлое, такое страшное — становится чуть легче. Чуть выносимее. Потому что теперь это не тайна. Теперь это — общее.

Он чокается с генералом и произносит коротко, с хрипотцой:

— Спасибо за правду.

Молчит. Глядит в рюмку с остатками коньяка. Потом поднимает глаза — и добавляет тихо, но твёрдо:

— За всю правду.

Игорь допивает остаток одним глотком. Ставит рюмку на стол. Встречается взглядом с Владимиром. В этом взгляде чувствуется больше чем благодарность. А Принятие. Принятие Жизни и Принятие Смерти. Увы это наш Мир.

Владимир молча кладёт свою тяжёлую ладонь ему на плечо. Сжимает крепко, как отец.

________________________________________

Поздний вечер. То же окно, те же звёзды.

Игорь стоит в прихожей. Форма уже надета — Владимир настоял, чтобы его довезли до училища с комфортом. Но Игорь попросил разрешения попрощаться с ней сам.

Гермиона выходит проводить его. Она уже в халате, накинутом поверх пижамы, босиком — но ей всё равно. Она подходит к Игорю, заглядывает в глаза.

— Ты приедешь завтра? — тихо, с дрожью в голосе спрашивает она.

— Если дадут увольнительную. А если дадут — то приеду. Я обещаю. — Игорь улыбается, гладит её по щеке.

— Я буду ждать. Всегда буду ждать.

Он наклоняется и целует её в лоб — невесомо, бережно, как величайшую драгоценность.

Из гостиной выходят Дарья и Владимир. Дарья — с влажными глазами, Владимир — с понимающей полуулыбкой.

— Спасибо за сегодняшний день. За доверие. За всё. Честь имею, — произносит Игорь, поворачиваясь к ним, чётко, но с теплотой.

Дарья подходит и обнимает его — по-матерински, крепко:

— Ты теперь всегда здесь желанный гость, Игорёша. Помни об этом.

Владимир пожимает ему руку. Долго. С чувством.

— Сынок… Ты молодец. Завтра с восьми — увольнительная на весь день. Под расписку мне. И чтобы без опозданий. — Он улыбается одними уголками губ. — Хотя кого я обманываю. Приводи Гермиону в училище, я распоряжусь — пропустят. На концерт художественной самодеятельности. Отчётный. Гермиона любит петь. А ты — смотреть на неё. Вот и совместим.

Гермиона краснеет и прячет лицо в плечо отца. Игорь улыбается — широко, впервые за вечер так открыто.

Он выходит на лестничную клетку. Гермиона — за ним, стоит в дверях, кутаясь в халат. Игорь на секунду оборачивается — и видит её, освещённую тёплым светом прихожей, такую родную, такую настоящую.

— Спокойной ночи, Гермиона, — тихо говорит он.

— Спокойной ночи, мой герой, — шепчет она в ответ.

Дверь закрывается. Шаги затихают за поворотом. А Гермиона долго ещё стоит, прижавшись лбом к теплому дверному косяку, и улыбается — той самой улыбкой, с которой начинается большая, настоящая жизнь.