Милый монстр (гет)

Глава 6. Крушение иллюзий.

Мне никогда не приходило в голову, что вера в лучшее может оказаться более мучительной, чем полное отчаяние. Отчаяние со временем притупляет ощущения, вынуждая покориться происходящему, каким бы болезненным оно ни было. А вот вера, словно остро отточенный клинок, каждый раз причиняет новую боль, побуждая предпринимать очередные попытки — даже когда ты уже понимаешь их тщетность и осознаёшь, что любой следующий шаг может стать фатальным.

Я бесконечно возвращалась в памяти к той ночи, стремясь обнаружить ошибку, понять причину неудачи. Воспроизводила каждое мгновение, каждое движение, каждое произнесённое заклинание — но ответ оказался до обидного очевидным: я поступила верно. Просто он проявил себя умнее. Он всегда превосходил меня умом, а я, ослеплённая надеждой, упорно отказывалась замечать это.

-

После провалившегося побега Каспиан не стал меня наказывать. Он вообще ни единым словом, взглядом или даже отдалённым намёком не упомянул о случившемся. И это молчание было невыносимее самых громких криков — я понимала: он выжидает. Следит за мной подобно пауку, наблюдающему за мухой, угодившей в его сети. В его ледяных глазах я замечала лишь едва уловимую усмешку, которая появлялась всякий раз, когда он ощущал своё полное превосходство. Он вёл себя так, будто ничего не произошло, будто моя попытка нарушить его запреты не имела для него ни малейшего значения.

Но что-то переменилось. Он сделался ещё более осмотрительным, ещё пристальнее следил за каждым моим жестом. Проверял каждую комнату и коридор, заглядывал в каждое окно, будто предчувствуя новую попытку бегства. Мою спальню он окружил особыми чарами — теперь я могла покинуть её только с его соизволения. Днём дверь оставалась открытой, однако с наступлением ночи магия запирала её, и незримая преграда отбрасывала меня назад при любой попытке приблизиться к порогу.

Домовики теперь неотступно наблюдали за мной. Их взгляды я чувствовала постоянно: когда готовила еду, когда играла с сыном, когда просто сидела у окна, глядя на пустынную дорогу. Они не заговаривали со мной — Каспиан строжайше запретил им произносить при мне хотя бы слово. Однако я замечала их переглядывания, их шёпот, когда они думали, что я не смотрю, и в их взглядах угадывалось нечто, чему я не могла найти объяснения.

Я оказалась в ловушке и отдавала себе отчёт: вторая попытка станет последней. Если я снова потерплю неудачу, он не оставит мне ни единого шанса.

-

Дэмиан с каждым днём становился всё молчаливее, и это разрывало мне сердце. Я не знала, отчего он так замкнулся: из-за той ночи, когда он увидел мой ужас, или из-за того, что отец стал к нему строже, — но мой мальчик почти перестал со мной разговаривать. Иногда, в минуты уединения, он произносил несколько слов, однако голос его звучал так тихо и робко, что я едва различала звуки, словно он опасался, будто даже стены способны выдать его тайну.

— Мама, — прошептал он однажды вечером, когда я читала ему перед сном сказку, и в его голосе прозвучала такая боль, что у меня перехватило дыхание. — Почему папа нас не любит?

Эти слова прозвучали для меня приговором. Горло сдавило от подступающих слёз, и я не находила слов для ответа. Не могла сказать ему правду.

— Он любит тебя, — ответила я, ощущая, как каждое слово обжигает горло. — Просто он не умеет это проявлять. Иногда люди не знают, как выражать свою любовь, Дэмиан. Это не означает, что её нет.

— Но он не улыбается мне, — возразил сын, и в его голосе прозвучала такая искренняя, детская боль, что я едва сдерживала рыдания. — Он никогда меня не обнимает. Он сердится, когда я говорю, даже когда я стараюсь говорить правильно, как он учил. Я правда стараюсь, мама, я пытаюсь быть хорошим, но он всё равно сердится.

Я прижала его к себе и заплакала, стараясь, чтобы он не услышал моих всхлипов. Я плакала от собственного бессилия, от этой невыносимой боли, от того, что не могла дать своему сыну единственное, что ему было необходимо, — ощущение безопасности.

— Ты ни в чём не виноват, — прошептала я, гладя его по голове. — Ты слышишь меня, Дэмиан? Это не твоя вина. Никогда не была твоей.

Он кивнул, прижимаясь ко мне, но я видела, что он не верит ни одному моему слову. Он никогда не верил, потому что слова ничего не значили, когда каждый день доказывал обратное.

-

Спустя несколько дней Каспиан объявил, что мы отправляемся в Сидней на благотворительный бал. Это был вечер, на котором должны были присутствовать все значительные лица, и я сразу поняла: это не просто приглашение — это спектакль, где мне отведена роль безмолвной куклы.

— Ты должна выглядеть безупречно, — сказал он, разглядывая меня с головы до ног, словно оценивая товар. — Ты — моя жена, Гермиона. Ты — леди Шафик. Ты обязана быть достойна этого звания.

Его взгляд скользнул по моему простому домашнему платью, и он поморщился с такой брезгливостью, будто перед ним стояла не его жена, а прислуга.

— Это недопустимо. Я пришлю тебе новое платье и ювелира. Ты будешь выглядеть так, как подобает жене Шафика, а не какой-то маггловской простушке, вырядившейся на деревенскую ярмарку.

Я хотела возразить, что мне не нужно новое платье, что единственное моё желание — остаться дома с Дэмианом.Но промолчала — знала, что любой протест повлечёт за собой жестокое наказание. Я кивнула, как делала всегда, когда понимала, что спорить бесполезно.

-

Бал проходил в огромном особняке на окраине Сиднея. С первого мгновения я ощутила себя чужой в этом мире хрустальных люстр, белых колонн и музыки, льющейся из невидимых источников. Я шла под руку с Каспианом, чувствуя себя фарфоровой куклой, выставленной напоказ в дорогой витрине.

Моё платье было серебряным, расшитым мерцающими звёздами, и оно струилось по полу, словно жидкий свет. Волосы уложили в сложную причёску, украшенную мелкими бриллиантами. На шее тяжело лежало колье, усыпанное драгоценными камнями, — подарок мужа, который он вручил мне утром с таким видом, будто оказывал величайшую милость. Я знала, что выгляжу красиво, и видела, как люди смотрят на меня с восхищением, но внутри царила пустота. Я ощущала себя лишь оболочкой, которую он наполнил своим содержанием.

Люди смотрели на нас, и я слышала их шёпот — тихий, но пронзительный, словно иглы, впивающиеся в кожу.

— Это та самая Грейнджер? Та самая, что была героиней войны?

— Да, она вышла замуж за Каспиана Шафика. Бедная девочка. Говорят, она магглорождённая. Ей здесь не место.

— Как он вообще мог выбрать её? С таким состоянием он мог бы найти кого-то более достойного.

Пальцы сами собой сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Я приказала себе не слушать шёпот, не замечать взглядов, но слова всё равно проникали внутрь, оставляя глубокие, жгучие раны.

Каспиан улыбался. Он был идеальным мужем — внимательным, заботливым, любящим. Он целовал меня в щёку, когда кто-то подходил к нам, и я чувствовала, как его губы обжигают мою кожу. Он шептал мне на ухо ласковые слова:

— Ты прекрасна, Гермиона. Ты совершенна. Ты — моё главное украшение.

Я улыбалась в ответ, но внутри всё сжималось от тошноты.

-

А потом случилось то, что окончательно сорвало с моих глаз пелену.

Мы стояли в кругу гостей, и вдруг я увидела его. Сначала не поверила своим глазам, решила, что это просто игра света, обман уставшего воображения. Но он стоял там, в нескольких шагах от меня — высокий, бледный, с платиновыми волосами и холодными серыми глазами, которые я узнала бы из тысячи.

Драко Малфой.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с такой бешеной силой, что я едва не потеряла равновесие. Я не видела его с войны, с тех самых пор, как мы стояли по разные стороны баррикад, и теперь, в этом зале, в этом мире, который я ненавидела всей душой, его появление показалось мне дурным знаком. Что он здесь делает? Зачем приехал в Австралию?

Страх сковал мышцы, а потом, словно холод, проник в каждую клетку тела. Он видел меня. Я знала это по тому, как его взгляд скользнул по моему лицу, по дорогому платью, по колье на шее. Он видел меня — сломленную, униженную, запертую в золотой клетке, которую я сама для себя построила. В его глазах я увидела презрение. То же самое презрение, которое он всегда питал ко мне, к моему происхождению, к моей дружбе с Гарри.

Он подошёл к нам, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Каспиан, заметив его, расплылся в фальшивой улыбке.

— Драко Малфой! Какая приятная неожиданность. Я не знал, что вы в Австралии.

— Дела, — ответил Малфой, и его голос был таким же холодным, как и его глаза. — Паркер-Малфои теперь здесь. Решил проведать семейный бизнес.

Его взгляд снова скользнул по мне, и на его лице появилась та самая насмешливая улыбка, которую я так хорошо помнила со школьных лет.

— Я вижу, вы привели с собой… мисс Грейнджер, — произнёс он, и в его голосе послышалось такое откровенное пренебрежение, что краска стыда залила мои щёки. — Или теперь мне следует называть вас леди Шафик? Как поживают ваши… родители?

Он произнёс это слово так, будто оно было оскорблением. Будто мои родители были чем-то грязным, недостойным упоминания в приличном обществе.

— Они здоровы, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Спасибо, что спросили.

— Я не спрашивал из вежливости, — усмехнулся Малфой. — Я просто удивлён, что они всё ещё живы. С их-то происхождением. Наверное, им пришлось несладко, когда их дочь вдруг решила подняться по социальной лестнице.

— Мои родители — хорошие люди, — сказала я, чувствуя, как голос дрожит от боли и гнева. — Они никому не причинили зла.

Малфой наклонился ближе, и я почувствовала запах его одеколона — резкий, холодный.

— Ты всегда была такой наивной, Грейнджер, — прошептал он. — Посмотри на себя — ты стоишь здесь, в этом платье, и твой муж позволяет мне говорить тебе всё это в лицо. Ты думаешь, это любовь? Это власть. И ты — часть этой власти.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри всё обрывается. И вдруг заметила это — лёгкое, едва заметное движение. Он передавал мне бокал, и на секунду наши пальцы соприкоснулись. В моей ладони остался маленький клочок бумаги.

Я замерла. Он наклонился ещё ближе, и я услышала его шёпот, почти неразличимый, но отчётливый:

— Спрячь. Доверься мне.

Он подмигнул мне — быстро, почти неуловимо — и выпрямился.

— Надеюсь, ваши родители когда-нибудь поймут, что вы выбрали, — сказал он громко, разворачиваясь. — Счастливого вечера, леди Шафик.

Он ушёл, оставив меня стоять в оцепенении. Я сжала бумажку в кулаке и спрятала в перчатку. Каспиан что-то говорил мне, но я не слышала его. Я смотрела вслед Малфою, и в голове крутилась одна мысль: он что-то знает. Он дал мне знак.

Каспиан обнял меня за талию, притягивая к себе. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно.

— Ты моя, — шепнул он мне на ухо, и голос его был ровным, но в нём звучала сталь. — Не забывай, дорогая.

Я кивнула. Но внутри уже росло что-то новое. Надежда.