Разомкнутый Круг (гет)

Она свалилась, как снег на голову. Просто появилась на втором табурете, уже в полоборота к нему.

В ярком цветастом платье с летящими рукавами, с кучей бус и с фенечками, укрывающими руки почти до локтей, Тварь была не похожа на ту хищницу с патронами и замками, не похожа на эльфийскую деву из памятной ночи на двоих, но всё ещё была похожа на Тварь. Просто другую.

— Привет! — легко, словно они расстались всего час назад, сказала она. Глаза, улыбка, всё лицо ее сияли, точно напитанные солнечным светом.

Слепой не подал виду, что рад, хотя будь он сейчас в волчьей шкуре, хвост бы его застучал об пол. А так он просто положил сигарету на пепельницу, перегнулся через неширокое пространство веранды и достал из прикрытого сейфа еще одну кружку. Ту самую.

— Я так и понял, — сказал он, наполняя посудину кофе, — что ты не любишь уходить насовсем.

Яркость ее наряда взрывалась на сетчатке снарядом: Слепому негде было привыкнуть к подобному разноцветью. Лес ласкал глаза сдержанной гаммой зелени и отбирал цвета вовсе, стоило встать на шесть черношерстных лап; домик с верандой успокаивал взгляд тёртыми древесными красками, припорошенными пылью и временем; единственный город неподалеку был обшарпан и тускл, не предоставляя роскоши за что-нибудь зацепиться глазом; Дом же встречал чуткой, переполненной звуками темнотой, где смотреть он мог только руками.

Но эта яркость не раздражала, просто смещала фокус с улыбчивого, слишком живого лица на круги, линии и подвески. Он запомнил ее такую, как запоминал всякую при каждой их новой встрече. Как запоминал всё. Задержался взглядом на бусах, на запястьях, укрытых браслетами, отмечая, отпечатывая где-то внутри ее образ.

— Крепкий, — слегка улыбаясь, предупредил он, ставя налитую кружку перед ней. И только теперь добавил: — Привет.

— Как в Доме? Всё утряслось? — с той же легкостью продолжила она, с благодарностью принимая кофе и мостясь на табурете с ногами, поджав их, босые, изящные, под себя.

Сначала Слепой просто погрел о свою кружку руки, переплетя беспокойные пальцы вокруг горячей керамики. Обежал взглядом поле, где ровные линии окоема ничем не бередили внимание.

— В Доме… — выдохнул он затем — как камень булькнул в омут. — Там всегда что-то утрясается. Или старательно делает вид.

Он чуть повёл плечом — движение почти незаметное, но вобравшее слишком многое: чужаков в заповедных серых стенах, допросы, настороженные взгляды, которые не нужно видеть, чтоб ощутить, хождение по кругу одних и тех же вопросов, звучащих разными голосами.

— Пошумели, — бросил почти небрежно. — Поспрашивали. Посмотрели, кто дышит ровно, а кто дрожит коленками.

Словно отталкивая все эти воспоминания, немного качнул рукой:

— Не впервой. Дом не любит пустот. Когда одна из них появляется, начинается нелепая суета. Но она довольно быстро сменяется привычкой к новой данности. Так что да, — резюмировал он, снова оборачиваясь к Твари и кивая. — Если тебе нужно коротко — всё улеглось.

И почти что себе под нос, едва слышно буркнул:

— По крайней мере, на поверхности.

— Что думаешь делать дальше? — не меняя внешне легкого тона, словно дальше предстояли сущие пустяки, поинтересовалась Тварь и внезапно стала серьезнее:

— Тебе нельзя было допустить раскола — ты его не допустил. Ты — полноправный Хозяин Дома, дураков нет оспаривать у тебя это право ещё раз. Но что ты будешь делать теперь? До выпуска… сколько там? Полгода?

Ее вопрос попал куда надо — в самую саднящую точку, вызвав у Слепого короткую, злую усмешку:

— Дальше… Дальше я буду делать то же, что и сейчас. Держать, — он пожал плечами, подразумевая, что это, вроде как, само собой. — Полгода примерно, да — по Домовским меркам. По здешним… не знаю: здесь время ведет себя по-другому, а то и вовсе жульничает иногда.

Тварь это знала: что месяц в Доме может вместить в себя изнаночные годы, а несколько дней — месяцы, что проведший сутки в Лесу может вернуться в ту же секунду — но может и лишь наутро. Здешнее время определенно было ёмче, текло иначе, вмещало больше, но не у всякого и не каждый раз. Ей это не мешало, но другим угадать порой было непросто.

Если они не Вожак, нечасто переходивший полностью, но оставлявший обычно кусочек себя на той, Домовской стороне. Так он всегда узнавал, если случалось что-то из ряда вон, требующее хозяйского присмотра.

Невольно Тварь прыснула от получившейся невеселой игры слов: присмотр слепого Слепого, этакий каламбур.

Поглядела на него долгим изучающим взглядом. Шутки времени накладывали свой отпечаток: здесь перед ней сидел не едва восемнадцатилетний подросток, каким его знали в Доме. Всё ещё юный — очень, до боли, но старше, взрослее. Насколько? Кто его разберет: шутки времени не ведают календарей.

Вряд ли он знал досконально свои отличия здесь и там — ему недоступно было сравнить себя в двух зеркалах, так как в ответ глядело на него только одно, а такие почти неуловимые изменения не нащупали бы даже его зрячие руки. Но он явно их осознавал, что сквозило в его почти панибратском, но признающем мастерство игрока напротив тоне, когда он говорил о жульничающем времени.

Слепой, меж тем, продолжал. И по мере того, как слова вылетали и складывались в мозаику, фаланги его длинных пальцев сжимались и разжимались на остром краю стола, пока не сжались совсем, побелев у лунок ногтей.

— Этот выпуск последний, и Дом это чует. Он трескается по самым тихим местам — там, где перестают верить, что можно иначе. Я не могу увести всех. И не должен врать, будто могу. И не всем вообще это нужно. Но я могу и обязан сделать так, чтобы к выпуску они не были сломанными окончательно. Чтобы у них осталось хоть что-то, помимо страха.

— Наружность… — слово вылетело глухим, тяжёлым, как валун, упавший с горы. — Это не «жизнь». Это проверка на выживаемость, к которой их не готовили.

Он с некоторым удивлением посмотрел на свои стиснувшие столешницу руки, точно они своевольничали тут без него, пока он ненадолго отвлекся, потом впервые с тех пор, как заговорил, поднял глаза на Тварь.

— Я ещё не придумал как. Но знаю точно — кого. Тех, кто сам не дойдёт. Тех, кого там сожрут быстрее, чем они поймут правила игры. Неразумных — всех. Пока они в Доме — им ничего не грозит, они окружены заботой в любой из стай. Но что с ними будет после, там?..

Слепому явно не хотелось повторять это слово, холодное, равнодушное, страшное, больше одного раза. И один-то раз дался ему с трудом.

— До выпуска я сделаю всё, чтобы Дом оставался Домом. Вопреки попыткам превратить его в поле битвы, казарму или тюрьму. А что будет после… — он замолк, с усилием отцепил руки от досок: — После у меня пока только примерное направление.

И добавил с мрачной решимостью, уже больше себе, чем ей:

— Но бросить их — это не вариант. Даже если мир снаружи настаивает.

— Другого я от тебя и не ожидала, — кивнула Тварь уже безо всяких улыбок, выслушав его исповедь до конца. — Другого Дом и не потерпел бы в качестве вожака. Скоро у вас Самая Длинная — всех, кто хоть что-то способен слышать, позовет Изнанка. Некоторых — Лес. Сходи на болота, когда она придет, и прислушайся: не пожалеешь.

Слепой, подумав, кивнул:

— Я чувствую, как она приближается. Дом в такие ночи дышит по-другому: глубже, опаснее. Изнанка зовёт тех, кто уже наполовину там. А Лес… — тех, кто устал быть человеком, но ещё не решил, кем станет вместо. Лес помогает им это решить.

Усмехнулся коротко, почти оскалом:

— На болота я схожу. Спасибо. И, если что… Я умею возвращаться.

Тварь кивнула, словно и не сомневалась: этот вернется откуда угодно, ещё и сувенир на память принесет.

— Ты — да. Но не все такие прыткие. Особенно — в самом начале пути.

Скулы Слепого в момент очертились резче. Лорд всплыл из памяти сам. Оцепеневший, совершенно каменный, ушедший слишком внезапно и далеко после «Лунной дороги». Тихий настолько, как не бывает даже во сне. Потом — Черный, Пауки, Могильник. Потом — уже не Дом. Череда ошибок, которых никто не хотел, но за которые всё равно кто-то должен был отвечать.

Твари не нужно было слышать его ответ. Ответа и не было, но достаточно было просто смотреть на его изменившееся лицо.

— Присматривай там за Курильщиком, ладно? — осторожно положив ладонь сверху на его, тихо и доверительно попросила она.

И вновь она знала больше, чем кто бы то ни было — назад и, сдавалось не без оснований, наперед. Слепой снова не задал ей ни одного вопроса, просто быстро, благодарно кивнул. Он умел ценить вовремя протянутую руку.

— Присмотрю. Он… цепляется не за то. Думает, что если понять, то станет безопасно. А тут всё работает наоборот. Но пропасть ему я не дам. Если это окажется в моих силах. Самая Длинная многое расставляет по местам, — шелестнул Слепой совсем тихо. — Иногда слишком резко.

— Если ты будешь рядом, — ответила Тварь, тоже понизив голос до бархатного рокотания, — может, кому-то проще будет сделать первый шаг, не сорваться и не забыть.

Слепой повернулся к ней, встретил зрачками зрачки — так прямо и пристально, как умел только он.

— Я не знаю, как ты знаешь всё то, что знаешь. И не спрошу, пока ты сама не расскажешь. Не расскажешь вовсе — значит, так тому и бывать. Но совет приму. И последую.

— Встретимся после, как вернешься с болот, — кивает Тварь, принимая: и признательность, и нелюбопытство. Она знает, что во втором он лукавит, что интерес — то, что привело его когда-то давно на Изнанку, что направляло юного оборотня в Лесу. И она готова встретить его интерес, хотя бы отчасти. — Думаю, нам будет, что обсудить. Позови меня, когда будешь готов.

Тварь легким движением слегка пожимает его ладонь, прежде чем отстраниться. Это одновременно и прощание: до встречи, и знак: я рядом, и обещание… чего-то, что уже вызревает между ними, почти вызрело.

— Доброй охоты, Вожак!

— До встречи, — ответил Слепой, когда шаги её стихли у нижней ступени крыльца и… не продолжились дальше. Он специально не поворачивал головы, чтобы не видеть момент, когда больше ее здесь не будет. Это не то чтобы помогло: вышколенный слух всё рассказал ему и так.

Самая Длинная надвигалась неспешно, небрежно и неотвратимо — в этом году почему-то раньше, чем он привык ожидать. Словно тоже чуяла, что этот выпуск — последний.

Слепой вдохнул, собираясь с мыслями, и отправился в Дом.

Ночь близилась. Болота ждали.

_______________

* Я намеренно несколько изменила канонную хронологию Дома, где Самая Длинная зевершает вторую часть. Мы с соавтором долго пытались натянуть магреализм Мариам и ее мозаичное повествование на какой-нибудь более-менее реальный календарь, и выходило у нас, что либо ноябрь и декабрь в Доме оказывались почти бесконечны, вместив слишком большое количество событий, либо Самая Длинная сползает куда-то на февраль. А это лично мне кажется нелогичным, так как понятно, что Ночь эта — понятие мистическое и буквально мифическое, но место ей, как мне думается, всё же где-то в районе астрономического Солнцеворота, когда ночи и верно длиннее всего. Такую проще превратить в почти бесконечную — это во-первых , а во-вторых, они и без того уже обвешаны всякой хтонью в народном сознании, как Мустанг Табаки — скарбом. Все эти истончающиеся границы между мирами, невозможное возможно и прочая, и прочая. Посему ч взяла на себя смелость несколько перекроить последовательность событий, оставив сами их в полном и неизменном комплекте. Кого это так уж сильно коробит — можно считать, что просто это один из Кругов Дома, чуть отличающийся от известного нам по книге.