Второй шанс, которого не было (гет)

Иногда Джинни казалось, что у жизни есть отвратительное чувство юмора. Стоит лишь подумать, что всё хорошо, как она тут же придумывает что-нибудь, чтобы напомнить, что не всё так просто, как кажется. Очередная ссора с Роном началась с пустяка и, как всегда, скатилась туда, где уже было больно. Его привычное, резкое:

— Ты вообще помнишь, что Гарри для нас всех сделал?

Словно она могла забыть. Словно её жизнь — это список долгов перед Избранным.

Чаша переполнилась. Не из-за Гарри даже. Из-за усталости. От постоянных колкостей, от намёков, от этого его упрямого убеждения, что он знает, как для неё «лучше». Иногда ей казалось, что Рон специально говорит всё это так, чтобы она назло не возвращалась к Гарри. Хотя, если верить самому Рону, он как раз пытался «образумить» её.

От него снова пахло перегаром. Легко, но заметно. В последнее время это стало почти обыденностью. Как и его ночёвки «у Гарри, просто поболтать». Джинни всё чаще ловила себя на мысли, что это «поболтать» им обоим на пользу не идёт. Она искренне не понимала, как мама до сих пор не закатила скандал. Хотя… зная маму, она могла заметить. И молчать. С надеждой, что всё рассосется само. Но сама она молчать не собиралась. Быстро собрала сумку, крикнула матери, что поживет у подруги, и шагнула в камин. Зелёное пламя сомкнулось вокруг неё раньше, чем кто-то успел её удержать.

Вечером, конечно же позвонила маме. Разговор вышел долгим, рваным. Джинни оправдывалась, злилась, снова оправдывалась. Миссис Уизли вздыхала, пыталась сгладить углы, говорила о том, что «Рон просто переживает» и что «Гарри тоже сейчас непросто». В какой-то момент в голосе матери появилась усталость.

— Может, и правда тебе там будет спокойнее.

Но Джинни не поехала к Гермионе. Она назвала другой, уже знакомый адрес.

Его квартира встретила её тишиной. Ведьма знала, что Тео уехал по делам на несколько дней — какая-то поездка с Малфоем. Именно поэтому она и пришла сюда: сейчас ей хотелось побыть одной.

Когда он позвонил тем же вечером, она приглушила звук телевизора и поднесла телефон к уху, потягивая вино. Его голос был таким же язвительным и живым, и на мгновение ей показалось, что он где-то рядом, а не за сотни миль.

Проснувшись на следующее утро, Джинни с неожиданным рвением решила заняться уборкой. Это было своего рода ритуалом — привести в порядок пространство вокруг, словно вместе с ним можно было очистить и голову. Но квартира Тео оказалась удручающе аккуратной. Книги на полках стояли ровно, столешницы сияли чистотой, а у стены тихо стояла не украшенная елка. Решение пришло само собой.

После обеда она полностью погрузилась в процесс. Гирлянды, вынутые из коробки, оказались клубком колючих, непослушных проводов, которые упорно сопротивлялись попыткам распутать их без волшебства. Она кропотливо работала пальцами, ощущая каждую лампочку, каждый узел. В этом была своя магия — делать всё руками. Тактильные ощущения становились ярче, ум сосредотачивался на простой, почти медитативной задаче: освободить следующий фрагмент, аккуратно размотать, не повредить. В груди постепенно загорался маленький тёплый огонёк — детское предвкушение праздника, почти забытое. Пока руки были заняты делом, привычная темная воронка мыслей молчала.

К вечеру она изрядно устала. Мышцы рук и ног приятно ныли от непривычной активности, тело ощущало здоровую, почти чистую усталость. И наконец в голове воцарилась тишина — спокойная, ровная, не пугающая. Она включила гирлянды. Мягкое разноцветное сияние озарило комнату и отражалось в тёмном окне. Джинни налила бокал вина, устроилась на полу напротив ёлки и просто смотрела, позволяя этой немой красоте заполнить собой всё пространство.

Второй день начался с тяжелого, липкого пробуждения. Она с трудом выкарабкалась из постели. Тишина, которую вчера так ценила, теперь давила на уши. Старые мысли, будто отдохнувшие и набравшиеся сил, хлынули со всех уголков сознания. Обрывки прошлого замигали на периферии сознания, уколы стыда, вопросы без ответов. Она могла, конечно, поехать к подруге прямо сейчас, но какое-то упрямое, почти детское чувство требовало остаться здесь, наедине с собой. Даже если в этом не было никакого рационального смысла.

Чтобы не сойти с ума, она занялась поиском дел.Перечитала корешки всех книг на его полках — смесь профессиональной литературы по магическому праву, исторических трудов, несколько неожиданных романов магловских авторов и книги по космосу. Перестирала уже чистое постельное бельё, чтобы наполнить квартиру знакомым запахом свежести и занять руки. С особым усердием перемыла каждую чашку и тарелку на кухне, хотя они и так блестели. Почти на автомате наколдовала несколько нарядных пустых коробок с бантами и аккуратно разместила их под ёлкой — для видимости праздника, для обмана самой себя.

А потом силы внезапно иссякли. Она опустилась на диван, и слёзы хлынули сами собой. Перед глазами всплыли воспоминания. Когда-то было нечто подобное. Только тогда это происходило на площади Гриммо. Она возвращалась с работы, уставшая до изнеможения, и провела пол-вечера, наводя рождественскую красоту в доме, лишь бы не видеть, как Гарри тупеет перед камином со стаканом, лишь бы не слышать звонкий стук льда о стенки хрустального бокала. Тогда она убеждала себя, что это временно, и пыталась спрятаться.

И вот теперь память подкинуло то, что она пыталась забыть насовсем. Первые симптомы зарождения внутри нее новой жизни. Тогда она бросила работу и стала упорно трудиться над их отношениями. Эти симптомы оказались ложными. Сейчас, вспоминая, она понимала, что чувствовала не столько разочарование, сколько дикое, постыдное облегчение. Потому что с ребёнком на руках она бы уже точно не смогла уйти. А ведь это было несколько месяцев назад, а кажется это было на той неделе.

Выплакаться удалось лишь к вечеру. Она поднялась с дивана, пошатываясь — нога затекла и кололась иголками. Дойдя до кухни, открыла холодильник. Конечно, пир горой из этого устроить было нельзя, но вдохновения для ужина его содержимое явно не вызывало. Достала кусок сыра, нарезала его ломтиками на тарелку. Честно говоря, пить сегодня она не планировала, но судьба, похоже, сама подсказывала вариант для душевного диалога.

Она включила старый, дурацкий рождественский фильм про мага-неудачника, который спасал праздник, устроилась на диване и погасила свет, оставив только мерцание гирлянд на ёлке. Постепенно, глоток за глотком, под убаюкивающий голос и глупые шутки на экране, та колючая пустота внутри стала понемногу заполняться. Не счастьем, нет. Но чем-то более мягким и терпимым — призрачным, но настоящим ощущением праздника, который был здесь и сейчас, в тихой квартире, в сиянии разноцветных огней, в простом вкусе сыра и вина. Это было её личное, маленькое перемирие с самой собой.

Внезапный щелчок входной двери, заставил ее вздрогнуть так, что она выронила кусок сыра. Джинни вскочила с дивана, сердце бешено застучало где-то в горле. Она испугалась не тому, что находится здесь без приглашения, а просто от неожиданности.

— Я не фор! — поспешно заявила она, всё ещё жуя, инстинктивно вскинув ладони, как пойманный на месте преступления ребёнок.

— А я без оружия, — сказал он, взгляд скользнул по ней, и в его зелёных глазах мелькнуло неподдельное удивление. — Объяснишь, почему моя гостья выглядит так, будто только что совершила налёт на сыроварню?

— Тебя ждет… — быстро проглотив кусок, но всё ещё держа руки вверх, как преступник, пробормотала она. — Что ты здесь делаешь так рано?

— Во-первых, ты сказала, что соскучилась, — Нотт положил ключи на тумбочку, снял перчатки и оставил их там же. Потом развернулся и внимательно посмотрел на неё.

— А во-вторых… разве так встречают?

Она поколебалась секунду, но что-то в его привычно насмешливом тоне, который теперь звучал тепло и почти по-домашнему, заставило её улыбнуться. Джинни перелезла через спинку дивана — не самый грациозный манёвр — и почти бросилась к нему, буквально врываясь в объятия. Всё было просто, по-детски искренне, словно после долгой разлуки.

Он поймал её, крепко обхватив, и прижал к себе так сильно, что из лёгких вырвался тихий стон.

— Ты меня сейчас сломаешь пополам, Нотт.

— Немножко можно, — пробормотал он в её волосы, и его голос прозвучал приглушённо, без тени насмешки. — Для профилактики.

Это было чертовски хорошо. Все последние грустные мысли, весь тяжёлый осадок дня словно испарились в тепле его объятий и запахе холодного зимнего воздуха, всё ещё ощущавшийся в его одежде.

Наконец он ослабил хватку, отклонился назад, чтобы посмотреть ей в лицо.

— Я чертовски голоден, — заявил он. — А ты?

— Я тоже, — смущённо призналась она, снова прижимаясь лбом к его груди.

Пока Тео заказывал еду и исчез в ванной под звуки душа, ведьма вернулась на диван, пытаясь досмотреть фильм, но уже не видя его. Она сидела, обняв колени, и прислушивалась к привычным звукам квартиры — его шаги, шум воды. Это было странное умиротворение.

Они ужинали прямо на полу в гостиной, расстелив плед, словно находятся на пикнике. Разговор тек легко, о пустяках, пока Тео внезапно не замолчал, его взгляд зацепился за сияющую ёлку, будто он видел её впервые.

— Так, стоп, — он отложил кусок пиццы. — Вернёмся к началу. Это что? — Он жестом обвел гирлянды, аккуратно развешанные не только на ёлке, но и по карнизу, и вокруг книжных полок.

— Эм-м… — Джинни замялась, чувствуя, как снова краснеет. — Рождественское настроение? — выдавила она, глупо улыбаясь.

— Но я же вроде как говорил, что хотел нарядить её вместе.

— Да, я помню, что ты говорил, — перебила она его, неожиданно для себя положив свою руку поверх его ладони. Её пальцы слегка переплелись с его. — Просто… мне захотелось сделать это самой. Чтобы занять руки. И голову.

Он посмотрел на их соединённые руки, потом снова на неё. Его лицо было серьезным.

— Ладно, — наконец сказал он, пожимая плечами — Во-первых, мне нравится. Правда. Выглядит… по-домашнему. А во-вторых, — он слегка сжал её пальцы, а затем аккуратно освободил свою руку, чтобы взять бокал, — просто купим ещё одну.

Джинни несколько секунд молча переваривала его слова, следя, как он делает глоток вина.

— В смысле, ещё одну? — наконец спросила она.

— Ну, эту, — он кивнул в сторону ёлки, — разряжать не будем. Жалко твоих трудов. Но я всё-таки хочу нарядить ёлку. Вместе. Мне… — он запнулся, отвел взгляд к огням гирлянд, словно подбирал слова. — Мне нужно нарядить ёлку с тобой.

Ведьма смотрела на его профиль, освещённый разноцветными огоньками. В его обычно уверенном голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нотка уязвимости.

— Каприз? — она подняла бровь, возвращаясь к привычной роли. — Значит, великий Теодор Нотт верит в магию совместного украшения ёлок?

— Верю в магию возможности безнаказанно обрызгать спутницу искусственным снегом и обвинить её в отсутствии чувств прекрасного, — парировал он, оборачиваясь к ней, и в его глазах снова заплясали знакомые искорки.

Джинни лишь молча кивнула, не став копать глубже. Она вдруг с болезненной ясностью осознала, что для него это, возможно, не просто каприз. Что за его словами могла стоять память о матери, о ёлках, наряженных в далёком детстве, которое оборвалось слишком рано. Ему это действительно было нужно. Не просто традиция, а что-то вроде жеста, возвращающего веру в саму возможность праздника.

Она посмотрела на мерцающую огнями ёлку, на свои собственные, такие одинокие искания утешения в её украшении. Потом, движимая внезапным и абсолютным порывом, она встала. Подошла к тумбочке, где лежала её палочка. Тео, уловив движение, поднял на неё вопросительный взгляд, но не успел ничего сказать.

— Редукто! — чётко и громко произнесла она, направив палочку в центр дерева.

Оглушительный хлопок, резкий и сокрушающий, наполнил комнату. Ёлка разлетелась на щепки, в воздухе появилось облако пыли, хвои и блёсток. Гирлянды, лишённые опоры, бессильно рухнули на пол, лампочки погасли с тихим потрескиванием. В воздухе повис густой аромат хвои, смешанный с тонкой искристой пылью. Стекло в окне задрожало, но устояло.

Тишина, наступившая после хаоса, была оглушительной. Пыль постепенно оседала, покрывая тонким слоем мебель, пиццу, их волосы, плечи. Тео инстинктивно прикрыл глаза рукой, а когда опустил её, просто уставился на Джинни с выражением полного недоумения.

Она откашлялась, вытирая пыль с губ тыльной стороной руки, и с невозмутимым видом подошла к их «пикнику». Взгляд скользнул вниз — пицца была покрыта хвойным прахом, вино в бокалах смешалось с пылью, один бокал дал трещину, алая жидкость медленно растекалась по пледу. Джинни слабо улыбнулась самой себе: хаос был полным, но теперь оставалось только смириться… и слегка посмеяться над собственным разрушительным энтузиазмом.

— Ты… окончательно и бесповоротно сошла с ума? — спросил Тео, его голос звучал приглушённо из-за осевшей в горле пыли. Он не злился. Он пытался понять логику, которой не было.

— Завтра нужно будет купить новую ёлку, — просто констатировала она, отряхиваясь. — И гирлянды. И, пожалуй, новые украшения. Эти, кажется, не пережили реструктуризации.

— «Реструктуризации»? — он повторил за ней, и в его тоне наконец прорвалась знакомая нота. — Уизли, ты только что уничтожила главный атрибут Рождества в моей гостиной. У тебя есть всего лишь пять секунд, чтобы объяснить, прежде чем я заподозрю, что тебе просто надоел мой интерьер.

— Ты сказал, что хочешь нарядить ёлку вместе. С нуля, — она посмотрела прямо на него, и в её карих глазах была странная смесь эмоций. — А эта была уже готова. Моя. Она была про другое. Теперь её нет. Значит, будет новая. Наша. Разве не в этом был смысл?

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла на кухню — слишком быстро, почти сбегая. Пальцы дрожали, дыхание сбилось. Всё произошло импульсивно, будто слова вырвались сами, без согласования с разумом. Неловкости не было — только оглушающий выброс адреналина и странная лёгкость.

«Наша».

Это слово всё ещё звенело где-то под рёбрами.

Она дошла до раковины, упёрлась ладонями в край столешницы, пытаясь выровнять дыхание.

Шаги за спиной она услышала поздно.

Нотт резко, почти грубо, развернул её к себе. Его пальцы впились в её плечи, а взгляд, всё ещё полный ошеломления, выискивал в её лице ответ. Потом что-то в нём переломилось. Он притянул её к себе и прижал губы к её губам.

Это не был нежный поцелуй. Он был обжигающим, сметающим, полным того же хаоса, что и облако хвойной пыли вокруг. В нём был шок, вопрос и внезапное, ослепительное понимание. Джинни ответила ему с той же яростью, ухватившись за его футболку, вдавливая пальцы в ткань, будто пытаясь найти точку опоры в этом внезапном шторме. Тело пылало, в ушах звенело. Его руки переместились с плеч на её шею, на затылок, удерживая её на месте.

И так же внезапно, как началось, он оборвал поцелуй. Не отстранился, а просто замер — их лбы соприкоснулись, дыхание сбившееся и горячее слилось в одно, пальцы Джинни невольно впились в его плечи, а в груди зазвенело странное, тёплое напряжение, которое невозможно было ни скрыть, ни отпустить.

— Я куплю завтра ёлку, — проговорил он хрипло, всё ещё тяжело дыша. — Самую большую. И гирлянды. И тонну этих дурацкий украшений. Но сейчас…

Он замолчал, переводя дух. Его глаза бегали по её лицу, по её распухшим губам.

— Сейчас нам нужно привести в порядок гостиную.

— Хорошо, — так же тихо и немного запыхавшись ответила Джинни. — А то я, кажется, перестаралась с «реструктуризацией» и слегка нарушила целостность конструкций.

Он наконец отступил на шаг, провёл рукой по лицу, оставляя полосу на пыльной коже, и фыркнул — то ли смешком, то ли вздохом облегчения.

— «Слегка». Знаешь, из тебя вышел бы ужасный сотрудник службы реконструкции. Ты слишком буквально понимаешь термин «расчистка площади».

— А, так ты признаешь, что моя идея с чистого листа была блестящей? — подразнила она.

— Я признаю, что твоя идея была на грани магического вандализма, — парировал он — Но поскольку я теперь вынужден тратить деньги на новую ёлку, мне придётся считать тебя своим финансовым консультантом по части безрассудных трат.

Он развернулся и ушёл в гостиную, оставив её стоять в полной прострации. Этот порыв, эта вспышка, и затем — резкая, почти болезненная остановка. На её губах застыл немой вопрос «почему?». И она даже не могла понять, к чему именно он относился — к её взрыву, к его поцелую или к тому, как легко он всё это оборвал.

Когда она вернулась в гостиную, там почти все было также как и до момента уничтожения елки. В воздухе пахло лишь воском от свечей, которые он успел расставить. Она скрестила руки на груди.

— Что это сейчас было? — спросила она, наблюдая, как Тео проверяет, не пострадала ли от сотрясения его коллекция книг на верхней полке.

— Это я у тебя хочу спросить, — невозмутимо бросил он через плечо, проводя пальцем по корешкам. — У меня в договоре аренды нет пункта о «магической утилизации интерьера по желанию гостя».

— Ты сказал, что тебе нужна ёлка… — она запнулась, чувствуя, как логика ускользает.

— Я сказал, что хочу вместе нарядить вторую ёлку, — поправил он, наконец оборачиваясь. — Это подразумевает наличие первой как отправной точки, а не её превращение в атмосферную пыль.

— А куда бы мы дели первую? — не унималась ведьма, поднимая подбородок.

— Это уже была бы моя забота, — он сделал шаг к ней, и в его голосе впервые за вечер прозвучала легкая стальная нотка. — Так, стоп. А что это за поза? Готовишься к следующему заклинанию?

— Потому что…

— Не-не-не. Давай, руки опускай, — он сделал мягкий, но настойчивый жест рукой. Когда Джинни, закатив глаза, опустила руки, он продолжил — Вот так лучше. Продолжай. Только, пожалуйста, без волшебства на этот раз.

— Идиот, — выдохнула она, но уголки её губ дрогнули.

— Оскорбления! — воскликнул он, прикладывая руку к сердцу с преувеличенной болью. — И это после того, как я еле спасся от твоей творческой ярости. Ладно, я великодушен. Прощаю.

Через несколько минут они уже сидели на диване, прижавшись друг к другу. Она устроилась боком, облокотившись на него, а его рука лежала у неё на плече, большой палец лениво водил по ткани её футболки. В комнате, кроме гирлянд, горели несколько толстых восковых свечей, отбрасываемых дрожащие тени на стены.

— Почему ты живёшь здесь? — тихо спросила Джинни, наблюдая, как пламя отражается в его бокале.

— А где, по-твоему, должен жить порядочный слизеринец? — усмехнулся он, не глядя на неё. — В мрачной башне с летучими мышами? Или, может, в замке с призраками и обязательным готическим антуражем?

— Придурок, — она толкнула его локтем. — У тебя есть родовое поместье. Огромное, мрачное и наверняка набитое антикварным кошмаром.

— Вот именно, — голос его стал спокойнее. — А там слишком холодно. А какая девушка, скажи на милость, захочет приходить в дом, где каждый портрет смотрит на тебя как на недоразумение, а библиотека пропитана запахом прабабушкиного зелья?

— Но это же твой дом. Отчий.

— Я вырос, — коротко ответил Нотт. — Теперь у меня есть выбор. И я выбираю тёплую квартиру, куда не стыдно пригласить… ну, кого-нибудь. Даже если это кто-то склонен к разрушению интерьера. — Он улыбнулся уголком губ. — А поместье… подождёт. Может, когда-нибудь, если будет нужно произвести впечатление. Или напугать её родственников.

Джинни тихо фыркнула, покачивая бокал. Огненные отблески скользнули по стеклу и на мгновение легли на его лицо, смягчив привычную насмешливость.

— Моих родственников сложно напугать, — заметила она. — Они пережили близнецов с их экспериментами. И Перси в подростковом возрасте. После этого любой мрачный особняк — просто милый антураж.

— Хм, вызов принят, — пробормотал Тео. — Значит, в подвале добавим цепи. Чисто для атмосферы.

Она снова легонько пихнула его в бок

— Я серьёзно.

Он кивнул, глядя в огонь.

— Я тоже.

Несколько секунд они молчали. Где-то за окном проехала машина, и этот обычный магловский звук вдруг показался удивительно уместным.

— Там слишком много прошлого, — сказал он наконец. — Не воспоминаний даже… ожиданий. Чужих. Стенам плевать, кем ты стал. Они помнят только, кем ты должен был быть.

Джинни медленно кивнула. Это было до странного понятно.

— А здесь? — спросила она.

Тео оглядел гостиную: плед на кресле, её бокал на столике, книгу, заложенную на середине.

— А здесь пока никто ничего не ждет, — сказал он. — Можно просто… жить. Без портретов и трагедии рода Ноттов в трёх актах.

Джинни ничего не ответила.

Потому что неожиданно поняла — он говорит не только про квартиру.

За последние месяцы она так привыкла жить среди ожиданий, что почти перестала замечать их. Рон ждал, что она одумается. Мама ждала, что всё как-нибудь наладится. Гарри ждал... она даже не была уверена чего именно, но это ожидание всё равно висело между ними тяжёлой тенью. А рядом с Тео впервые никто ничего от неё не требовал.

— Скукотища, — тихо усмехнулась она.

— Ужасная, — согласился он. — Ни тебе фамильных проклятий, ни тайных комнат. Только отопление, нормальный диван и иногда пицца… без магии.

Она опустила взгляд, пряча улыбку.

— А как же портреты, которые осуждают тебя за выбор галстука?

— Я не готов каждое утро спорить с прабабкой, что рубашка не подходит имиджу Ноттов.

— Боишься проиграть?

— Я видел её взгляд. У меня нет шансов.

— И всё-таки… это часть тебя.

Он пожал плечами, глядя в пламя.

— Дом — это место, куда хочется возвращаться, а не историческая справка о том, кем ты обязан быть.

— И всё же. Большой, древний особняк…

— Идеален, если ты хочешь, чтобы гости чувствовали себя экспонатами.

— Зато атмосферно.

— Атмосферно — это когда свечи и уют. А не когда портрет пра-прадеда следит, не слишком ли ты рад жизни.

— Он бы меня не одобрил?

— Он бы закатил глаза и осуждающе смотрел.

— Прелестно. Я бы помахала.

— Он бы упал в обморок. Было бы единственное развлечение в том доме за последние лет сто.

Она тихо рассмеялась, качнув головой.

— И ты правда не скучаешь по нему?

Тео чуть пожал плечами.

— Скучают по людям. По местам иногда тоже. Но не по тем, где тебя любят только при соблюдении инструкции.

Джинни посмотрела на огонь свечи, потом снова на него.

— А здесь инструкции нет?

— Есть, — серьёзно кивнул он. — Не проливать вино на диван и не вызывать проклятия на кухне.

— За кого ты меня принимаешь? — она скрестила руки с показной обидой.

— За маленькую, несносную девчонку, которая только что устроила в моей гостиной магический погром, чтобы доказать какую-то свою точку.

Он притянул её к себе без лишней демонстративности. Джинни устроилась удобнее и положила голову ему на плечо — спокойно, будто так и должно было быть.

Они замолчали, слушая, как потрескивают свечи. Напряжение растворилось, уступив место новой, хрупкой тишине, в которой было больше понимания, чем в любых словах. Когда Джинни подняла взгляд, она заметила, как он смотрит на неё. Она потянулась первой.

Этот поцелуй не был похож на предыдущий. В нём не было вспышки или хаоса. Медленный, глубокий, осознанный.

Джинни привстала, перекинула ногу через его бёдра и устроилась сверху, не разрывая контакта. Его ладони легли на её талию, затем медленно скользнули вверх по спине, под ткань футболки, касаясь кожи осторожно, будто проверяя границы. От этих прикосновений по телу пробежала дрожь.

Она вплела пальцы в его волосы, слегка потянула, и он тихо выдохнул ей в губы. Футболка полетела куда-то на пол — её или его, уже было неважно. Воздух между ними стал горячим, густым. Дыхание сбивалось, губы находили шею, ключицы, возвращались обратно.

Он вдруг мягко, но уверенно перевернул её на спину, удерживая её взгляд, будто спрашивая ещё раз — всё ли правильно. Его губы спустились ниже: к линии челюсти, к шее, к ключице. По коже рассыпались тёплые, медленные касания. И когда она уже ожидала, что он потеряет контроль, он вдруг замер, оперевшись на ладонь. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым.

— Джинни, я… — начал он.

Она смотрела на него снизу вверх, дыхание постепенно выравнивалось, хотя тело всё ещё отзывалось на каждое его прикосновение.

— Нотт, — алкоголь немного развязал ей язык, — ты хочешь меня или нет?

— Хочу, просто не уверен, что ты готова.

— В смысле?

Он сел чуть дальше, давая ей пространство, хотя по его напряжённым плечам было видно, что это усилие.

— Я не хочу, чтобы после этого ты убежала и перестала отвечать на звонки. С этим я готов подождать.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Его ладонь всё ещё лежала на её бедре. Сердце колотилось где-то в горле. И больше всего на свете ей хотелось сказать, что она не убежит. Но это была бы ложь. Потому что она знала себя. Знала, как пугается вещей, которые становятся слишком важными. И потому просто отвела взгляд.

— А ты думаешь, я буду жалеть?

— Да, — спокойно сказал он.

Она хотела что-то возразить, даже рот открыла, но тут же замолчала. Он был прав. Если она сейчас с ним переспит, в ближайшие дни — а может, и месяцы — на звонки она точно не будет отвечать. И ей самой не хотелось терять ту связь, которая уже успела образоваться между ними.

Тео откинулся на спинку дивана, проводя ладонью по волосам, будто возвращая себе контроль. Джинни медленно встала.

— Мне нужно в душ, — сказала она, уже тише.

Он кивнул. Без лишних слов.

Прохладная вода помогла. Сняла жар с кожи, но не стёрла ощущение его рук. И это было странно — не мучительно, не болезненно. Просто… живо.

Когда она вышла, в его футболке, с влажными волосами, он уже лежал на кровати поверх покрывала, закинув одну руку за голову. Свет был приглушён. Он чертовски был прав: без действий нет последствий, от которых захочется убежать. Нотт повернул голову на звук.

— Всё нормально? — спросил он спокойно.

— Да, — ответила она и неожиданно поняла, что это правда.

Она легла рядом, не слишком близко. Он не притянул её к себе сразу. Просто протянул руку, и их пальцы переплелись.

— Завтра вечером я ухожу к Гермионе, — произнесла она, глядя в потолок. — Нужно, чтобы ты купил ёлку утром. И чтобы мы успели её нарядить.

— А после этого ты превратишься в тыкву? — лениво уточнил он. В голосе снова появилась привычная легкость, будто напряженного разговора несколькими минутами ранее и не было.

— В смысле? — она повернулась к нему, прищурившись.

Он тут же повернулся на бок, пододвинулся ближе и обнял её — без напора, просто заключил в тёплый полукруг.

— Ну, мы разве не можем закончить это после бала? Или бал — это древнее заклинание, которое в полночь развеет мою спутницу по ветру?

Она тихо хмыкнула, но руку всё же убрала, будто проверяя, станет ли он держать крепче. Он не стал. Просто смотрел.

— А ты захочешь? — её голос стал тише. Почти сонным. И где-то под этой сонностью пряталась осторожность.

— Джинни, — мягко выдохнул он, — ты правда думаешь, что после бала я скажу «спасибо за компанию» и драматично исчезну?

— Ага… — пробормотала она. — Или превратишься в лягушку.

— Очень возможно, — усмехнулся он, притягивая её ближе. — Но даже если так, я рассчитываю быть лягушкой с планами.

— С планами? — едва слышно переспросила она.

— Угу. После бала я намерен продолжить пользоваться своим отоплением, диваном и… твоим присутствием. Если ты, конечно, не решишь сбежать в полночь.

Она не ответила, хоть и хотелось. Просто устроилась удобнее, позволяя его руке остаться на своей талии. Ей было неожиданно спокойно — не оглушающе, не головокружительно. Просто правильно.

О завтрашнем дне она подумает потом. О бале — тоже потом. О том, куда всё это ведёт — тем более.

Медленно, сладко, она погружалась в пучину сна, ощущая его тепло рядом и тихую безопасность этого момента.

Впервые за очень долгое время ей не хотелось ни убегать, ни что-либо исправлять. Хотелось просто остаться.