Новая жизнь. (джен)

Мысль о том, что суд может оставить Эндрю в приёмной семье, въелась в сознание Тори. Она ворочалась ночами, прокручивая сценарии, один мрачнее другого. Слова соцработника звучали в голове снова и снова. Формальность? Возможно. Но Тори знала, как работает система.

Она сидела на кухне съёмной квартиры, уставившись в пустую стену, на трещину, бегущую по светлой штукатурке. Пальцы сжимали край стола так сильно, что костяшки побелели. Она не замечала этого, пока не почувствовала боль. Внутри закипала глухая ярость.

Она не могла позволить этому случиться. Но её слова ничего не значили. Ей нужны были доказательства. Железобетонные. Такие, чтобы у судьи не осталось сомнений. Тори знала: в этом мире побеждает не тот, кто прав, а тот, у кого больше доказательств.

Лютер застал её в этом состоянии, когда приехал обсудить бумаги. Он вошёл на кухню и остановился в дверях.

— Ты выглядишь так будто собираешься кого-то убить, — заметил он.

— Я хочу знать, что они делают с Эндрю, — ответила Тори, не поворачивая головы. — Мне нужно больше доказательств. Чтобы Мартин и тот учитель действительно мне помогли.

Лютер нахмурился и сел напротив. Тори видела, как он примеряет на себя роль благородного спасителя. Она знала таких людей: они любят быть героями, пока это не требует настоящих жертв.

— Ты не можешь их заставить. Это незаконно. И может навредить твоему делу.

— Я знаю, — отрезала Тори, и её голос был резче, чем она ожидала. — Поэтому мне нужна твоя помощь. Или ты пришёл просто полюбоваться на мою паранойю?

Он смотрел на неё с холодной оценкой. Тори знала, что он взвешивает ее слова. Она знала, что он не доверяет ей до конца. Но она также знала, что он хочет верить, что она — хороший человек. И это было её преимуществом.

— Что ты хочешь? — спросил он наконец.

— Ещё людей, которые знают эту семью. Соседей, учителей, бывших приёмных детей. Мне нужна правда, а не слухи. И я готова платить за информацию.

— Это опасно. Если они узнают...

— Они не узнают, — перебила Тори. — Я не собираюсь размахивать флагом с надписью «Я копаю под Харрисонов». И у меня есть преимущество.

— Какое?

— Я знаю, что ищу. А они даже не подозревают, что кто-то ищет. Слабость идеальных семей в том, что они уверены: их идеальность — это щит. Они не ждут удара с той стороны, откуда он не должен прийти. Но всегда есть люди, которые знают правду. Они боятся, что им не поверят, но они хотят её сказать, потому что они... хорошие люди.

Лютер молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она не могла прочитать — уважение? Страх?

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я поговорю с Мартином ещё раз.

— Спасибо.

Через неделю она вернулась в Окленд. Одна. Ей не хотелось оставлять Аарона, но ждать дальше было глупо. Каждый день промедления — ещё один день в том доме.

Тори ждала у школы три часа. Она стояла под навесом, чувствуя, как холодный ветер пробивается сквозь куртку, переминалась с ноги на ногу и смотрела на входную дверь. Когда учитель наконец вышел, она шагнула ему навстречу.

— Здравствуйте. Меня зовут Тильда. Я мать Эндрю Доу. Мы говорили с вами по телефону.

Мужчина смотрел на неё с подозрением. Он оглянулся по сторонам.

— Я не знаю, о чём вы.

— Вы видели синяки, — сказала Тори без обиняков. — Вы знаете, что происходит в том доме. Я не прошу вас рисковать работой. Я прошу вас помочь мне спасти ребёнка. Вы можете прислать мне фотографии повреждений.

Он молчал. Пальцы сжимали край сумки.

— Я видел, — сказал он наконец. Голос дрогнул. — Несколько раз. Но кто поверит? У них репутация. Мои показания ничего не изменят.

— Я верю. И я собираюсь это доказать.

Он колебался.

— Я попробую, — сказал он наконец. — Но ничего не обещаю.

— Этого достаточно, — ответила Тори.

Она оставила номер и ушла.

Через две недели пришли фотографии. Тори сидела на кухне, когда почтальон принёс конверт. Она узнала обратный адрес, вскрыла конверт и вытащила фотографии.

Синяки на руках маленького мальчика — жёлтые, фиолетовые, свежие. Тори смотрела на них и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Пальцы сжали фотографии так сильно, что края помялись. Она помнила, как Эйджей рассказывал об этом в той жизни — ровно, без эмоций, как о чём-то обыденном.

Теперь у неё были доказательства. Но она знала: этого недостаточно. Фотографии могли быть подделаны. Учитель мог отказаться от показаний в суде. Ей нужны были ещё свидетели.

Мартин дал имя. Бывший воспитанник Харрисонов. Парень, который выжил и вышел из системы. Тори нашла его и назначила встречу.

Она сидела в том же кафе, где встречалась с Мартином, и ждала. Он пришёл. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, с настороженными глазами. Сел напротив, нервно крутя в руках чашку кофе.

— Я не знаю, зачем я здесь, — сказал он. Голос тихий, почти безжизненный. — Не хочу говорить об этом. Это было давно.

— Я знаю, — ответила Тори. — Но там сейчас другой мальчик. Он не заслуживает того, что с ним делают.

Он поднял на неё глаза. В них была боль, которую годы не стёрли.

— Вы не понимаете. Они выглядят идеально. Никто не поверит.

— Я верю, — сказала Тори. — Расскажите мне всё.

Он смотрел на неё долго.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я расскажу.

Тори достала диктофон, включила запись.

Он говорил больше часа. О наказаниях, о криках, о том, как его заставляли молчать. Голос срывался, он замолкал, сглатывал, продолжал. Тори слушала, не перебивая, и чувствовала, как пальцы сжимаются в кулаки под столом. Она не позволяла себе показать эмоции.

Когда он закончил, Тори выключила диктофон.

— Спасибо. Это очень важно.

— Я сделал это ради него, — сказал парень. — Ради того мальчика. Я не хочу, чтобы он страдал так, как я.

— Он не будет, — ответила Тори. — Я сделаю всё, чтобы защитить его.

Вернувшись в Колумбию, Тори переслушала запись. Сидела на кухне, надела наушники и слушала, как голос парня срывается, как он сглатывает слёзы. И всё же его голос был ровным. Доказательства были. Теперь у неё было оружие.

Аарон подошёл, заглянул через плечо.

— Что это?

— Это человек, который поможет нам защитить твоего брата, — ответила Тори. Она выключила запись и убрала диктофон в карман.

Аарон кивнул. Он не понял до конца, но доверял ей. Это было важнее любых объяснений.

— Всё будет хорошо, мамочка, — сказал он. — Я знаю.

Тори чувствовала тепло и ненавидела себя за это. Она не должна была привязываться. Но он смотрел на неё с такой верой, что отказаться было невозможно.

— Да, — сказала она. — Спасибо, малыш.

Дата суда была назначена. Тори сидела в кабинете адвоката, разглядывая стопку документов. Фотографии. Показания учителя. Запись показаний бывшего воспитанника. Всё это доказывало, что Харрисоны не были безопасной семьёй.

Она сидела на стуле, чувствуя, как дерево впивается в спину. Внутри было холодное, методичное спокойствие.

— Этого достаточно? — спросила она.

Адвокат кивнул. Пожилой мужчина с цепкими серыми глазами и седыми волосами. Он смотрел на неё с уважением, которого она не привыкла видеть.

— Чтобы начать расследование — да. Но это не гарантирует победу.

— Я знаю. Но это лучше, чем ничего. И если они попытаются замять дело, я передам всё журналистам. Пусть посмотрят, как выглядит их «образцовая семья» изнутри.

Адвокат откинулся на спинку стула.

— Вы опасный человек, миссис Миньярд.

— Опасный? — переспросила Тори, и уголки её губ дрогнули в неприятной усмешке. — Я просто хорошо играю и в защите, и в нападении. И я не привыкла проигрывать.

Она взяла папку и встала. Суд был близко. И она была готова.

Вечером, когда Аарон уже спал, Тори сидела на кухне и слушала запись снова. В темноте, только свет от ноутбука падал на её лицо. Голос парня, его боль, его страх. Она знала, как это использовать.

Она не молилась. Она не умела. Но она думала о них — о детях, которых должна была защитить. И она обещала себе, что не подведёт их.

Она выключила запись и убрала диктофон в ящик стола. Завтра будет новый день. Завтра она сделает следующий шаг.