Хижина на окраине леса (джен)

Хижина на болотах, которая раньше наводила ужас на весь лес, постепенно превратилась в самое безопасное место в этом безумном мире. Буря утихла, но ни Шестая, ни Седьмой так и не ушли. Бежать в полный монстров туман больше не хотелось, ведь здесь, под крышей у ворчливого великана, было тепло, сытно и на удивление спокойно.

Жизнь в доме Охотника потекла по новому, удивительному руслу.

Дети быстро разделили между собой обязанности, чтобы помогать своему огромному покровителю:

Моно стал главным по механизмам. Своими маленькими руками он ловко чинил заржавевшие шестеренки старых капканов и помогал Охотнику чистить его тяжелый дробовик.

Шестая взяла на себя кухню. Обнаружив запасы приправ и сушеных трав, она умудрялась превращать пресное болотное варево Охотника в настоящий кулинарный шедевр. Великан после её супов довольно ухал и съдал по три миски за раз.

Седьмой оказался отличным помощником в заготовках. Он собирал хворост для печи, сортировал перья и вату для чучел, а еще умудрялся находить самые спелые ягоды на топких болотах.

Охотник менялся на глазах. Телевизионный сигнал, который раньше туманил его разум, словно отступил перед живым детским смехом и топотом маленьких ног. Великан стал реже хвататься за оружие, его движения сделались мягче, а из-под мешковины всё чаще доносились короткие, но вполне понятные человеческие слова. Он тайно мастерил для ребят деревянные игрушки и всегда следил, чтобы они не уходили слишком далеко в туман.

Единственное, что оставалось неизменным в хижине — это неиссякаемый поток подколов со стороны Седьмого. Он не упускал ни единого шанса свести Моно и Шестую вместе, превратив это в свою главную жизненную миссию.

— Эй, пакетоголовый! — кричал Седьмой с чердака, заговорщически подмигивая Моно. — Шестая там на кухне никак не может открыть банку с солью. Сходи, поделай свои мужские дела, спаси даму сердца! Только пакет не забудь поправить, а то она ослепнет от твоей красоты!

— Седьмой, прекрати! — краснел Моно, судорожно сжимая в руках гаечный ключ и пытаясь спрятать горящие щеки за бумажными краями.

Шестая в такие моменты обычно швыряла в Седьмого тяжелой луковицей или картофелиной.

— Ещё одно слово, синерубашечный, и ты будешь спать на улице в обнимку с капканами! — яростно шипела она, хотя её собственные щеки под капюшоном дождевика становились точь-в-точь как спелая болотная клюква.

Один раз, когда Моно и Шестая вместе чистили рыбу у стола и их руки случайно соприкоснулись, Седьмой демонстративно вздохнул, прижал руку к сердцу и запел какую-то дурацкую романтическую балладу. Охотник, сидевший рядом, посмотрел на смущенную парочку, затем на довольного Седьмого, и снова разразился своим фирменным, рокочущим старческим смехом, от которого задрожали половицы.

В этом сломанном и пугающем мире, на краю проклятого леса, эти четверо нашли то, чего лишились все остальные — настоящую, любящую но немного странную семью.