Хижина на окраине леса (джен)

『В хижине охотника』

Желудок Моно скрутило от голодной судороги. Охотник спал уже несколько часов, оглушительно и хрипло похрапывая на всю хижину, но мальчик всё равно выжидал. Он знал, что этот монстр чует чужое присутствие даже сквозь сон.

Тихо, словно бесплотная тень, Моно выполз из своего укрытия за сундуком. Его целью была подвешенная к потолочной балке вяленая тушка болотной птицы. Охотник редко доедал её до конца, оставляя жесткие куски мяса сушиться. Мальчик пододвинул маленький ящик, залез на него и, вытянувшись во весь рост, уцепился пальцами за сухую птичью лапу.

Скрип.

Старая древесина ящика под ногами мальчика издала короткий, но отчетливый звук. В ту же секунду оглушительный храп Охотника оборвался.

Моно застыл, так и оставшись висеть на птичьей тушке. Сердце испуганно забилось в груди, а под бумажным пакетом выступил холодный пот. Массивный силуэт зашевелился. Охотник медленно поднял голову. Из-под его мешковинной маски, прямо сквозь единственную прорезь для глаза, на мальчика уставился мутный, тяжелый взгляд. Великан потянулся рукой к столу... но не к дробовику.

Вместо того чтобы вскинуть оружие или с яростью броситься на воришку, Охотник издал странный звук. Это было тихое, утробное и на удивление добродушное ворчание, похожее на глухой клекот.

Моно замер, боясь пошевелиться.

Охотник тяжело поднялся, отчего старый стул жалобно застонал. Он подошел к качающемуся на ящике мальчику. Его огромная тень полностью накрыла Моно. Охотник протянул свою гигантскую, испачканную в дёгте и земле ладонь, аккуратно взял тушку птицы и одним легким движением сорвал её с крюка.

Он подержал мясо в руках, словно о чем-то думая, а затем протянул его Моно.

Мальчик растерянно смотрел на угощение сквозь прорези бумажного пакета. Его пальцы дрожали, когда он принимал тяжелый кусок мяса.

Охотник наклонился чуть ближе. Воздух из-под его маски пах порохом, сухой травой и солью. Из глубины его горла раздался сиплый, клокочущий звук, словно шестеренки старого механизма со скрипом повернулись после долгих лет ржавчины. Великан попытался что-то сказать. Звуки ломались и переходили в хрип, но среди них Моно отчетливо расслышал два тяжелых, едва разборчивых слова:

— Ешь... Ма-а-альчик...

Голос Охотника был невероятно старым и хриплым, но в нем не было той слепой злобы, с которой он обычно палил по птицам на болоте. В этом доме, наполненном молчаливыми мертвыми куклами, Моно был единственным живым существом. И Охотник, запертый в своем безумии и одиночестве, кажется, был искренне рад, что его маленькая «крыса» всё еще дышит.

Великан неуклюже похлопал Моно по плечу своей огромной ладонью — так сильно, что мальчик чуть не слетел с ящика, — а затем развернулся и тяжело потопал обратно к своему рабочему столу, оставив потрясенного Моно наедине с куском мяса и осознанием того, что за маской монстра скрывается кто-то живой.

Дверь в хижину Охотника, за которой бушевал холодный лесной туман, тихо приоткрылась. Беззвучно, словно скользящая по полу тень, внутрь проскользнул маленький силуэт в ярко-желтом дождевике.

Шестая прижала руки к голодному желудку, который мучительно сводило уже вторые сутки. В лесу нечего было есть, кроме горьких корней, и едкий, манящий запах вяленого мяса и сушеных ягод привел её прямо к этому логову. Но стоило ей сделать шаг, как из глубин комнаты донеслось тяжелое, свистящее хрычевание.

У стола сидел Охотник. Огромный, уродливый, с мешковиной вместо лица. Шестая мгновенно сжалась, затаив дыхание, и юркнула под ближайший массивный верстак, скрываясь среди мешков с сухими опилками. Она прижалась спиной к деревянной опоре, готовая в любую секунду рвануть к выходу, если это чудовище потянется к своему страшному ружью. Все монстры в её жизни хотели только одного — поймать её.

И вдруг в паре шагов от своего укрытия она заметила движение.

Из-за сундука спокойно, даже лениво вышел мальчик в длинном пальто и с помятым бумажным пакетом на голове. Шестая округлила глаза от изумления. Он не просто не бежал — он шел прямо к столу Охотника! Больше того, великан в мешковине даже не повернул головы в его сторону, лишь добродушно и глухо буркнув что-то себе под нос. Мальчик подошел к куче сушеных ягод на краю стола, взял небольшую горсть и так же спокойно зашагал обратно.

Когда Моно поравнялся с верстаком, из темноты резко высунулась тонкая рука в желтом рукаве. Шестая мертвой хваткой вцепилась в его воротник и с силой дернула на себя, затаскивая в пыльное укрытие под столом.

— Ты что, совсем больной?! — возмущенно и яростно зашептала она ему прямо в лицо, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Её глаза горели диким, испуганным огнем. — Там монстр! Огромный! С ружьем! От них надо прятаться, придурок! Если он тебя увидит, он сделает из тебя чучело!

Моно испуганно моргнул под пакетом от такой резкой атаки, но быстро пришел в себя. Он аккуратно отцепил её пальцы от своего пальто и протянул ей половину сушеных ягод.

— Не нужно прятаться, — тихо, но уверенно ответил он, качнув головой в пакете. — Он... он хороший. Ну, то есть, если не шуметь и помогать ему. Он меня подкармливает. Он даже разговаривать умеет.

Шестая уставилась на него так, словно у мальчика под бумажным пакетом выросла вторая голова. В её картине мира монстры не умели «разговаривать» и уж точно никого не «подкармливали». Они были безжалостными охотниками, а дети — их добычей. Этот парень в пакете казался ей полнейшим, непроходимым идиотом, который каким-то чудом еще не попал в суп просто потому, что Охотник, видимо, отложил его на десерт.

— Ты сумасшедший, — процедила она сквозь зубы, брезгливо выхватив ягоды из его руки и мгновенно отправив их в рот. Голод был сильнее гордости. — Он тебя убьет. Завтра или через час. Вы, домашние дурачки, вообще выживать не умеете. Я забираю еду и ухожу. А ты сиди тут и жди, пока из тебя набьют подушку.

Она недоверчиво покосилась в сторону Охотника, который продолжал возиться со своей работой, а затем снова смерила Моно презрительным, полным подозрения взглядом. Доверять этому странному мальчику в пакете она не собиралась ни на секунду.

Буря за стенами хижины разыгралась не на шутку. Ветер с диким воем ломал вековые болотные деревья, а ледяной ливень с такой силой барабанил по крыше, что казалось, трухлявые бревна вот-вот рухнут. Уйти в такой шторм означало гарантированно замерзнуть насмерть или утонуть в трясине.

Шестая сидела в самом дальнем и темном углу под верстаком, обхватив колени руками. Желтый дождевик тускло светился в полумраке. Рядом, подтянув к себе пустой деревянный ящик, устроился Моно.

Охотник в это время сидел у своей печи на другом конце хижины. Разожженный огонь бросал огромные, пляшущие тени на стены, а из-под мешковины великана доносилось глухое, мерное сопение. Он грел свои гигантские ладони и, кажется, совсем не обращал внимания на двух детей.

— И долго ты собираешься сидеть с этой коробкой на голове, придурок? — шепотом спросила Шестая, покосившись на Моно. В её голосе по-прежнему сквозило раздражение, хотя половину его сушеных ягод она уже благополучно сжевала.

— Это не коробка, это пакет, — тихо ответил Моно, поправив края прорезей для глаз. — И мне в нем спокойнее. Так мир кажется не таким большим и страшным.

— Ну точно идиот, — фыркнула Шестая, закопавшись носом в воротник дождевика. — Мир и есть страшный. Твой пакет тебя не спасет, если тебя решат сожрать. Как ты вообще додумался остаться у монстра? У тебя вместо мозгов опилки, как у тех кукол на стульях?

Моно не обиделся. Он привык к тишине, и то, что кто-то его возраста вообще с ним разговаривает — пусть даже обзывает придурком каждые две минуты, — было для него чем-то удивительным.

— Я просто бежал. Долго бежал, — тихо начал рассказывать мальчик, уставившись на свои босые ноги. — Я помню только серые стены, бесконечный дождь и... телевизоры. Много телевизоров. Их экраны так странно гудели. Мне казалось, что они зовут меня. А потом я очнулся в этом лесу. Здесь было очень холодно. Я едва не замерз, пока не наткнулся на этот дом.

Шестая недоверчиво прищурилась, слушая его тихий, глуховатый из-за бумажных стенок голос.

— И ты просто зашел внутрь? К чудовищу, которое шьет людей из соломы? Ты реально сумасшедший.

— Я залез через окно на чердаке. Думал тайно переждать ночь, — Моно слегка качнул головой. — Но Охотник меня нашел. Он загнал меня в угол с ружьем. Я думал — всё, конец. Закрыл глаза и ждал выстрела. А он... он просто посмотрел на меня, опустил дуло и ушел. А на следующее утро оставил на столе кусок сушеного мяса. С тех пор я помогаю ему. Подаю нитки, собираю капканы... Он одинокий. Мне кажется, Тюрьма Сигнала сделала его таким, но внутри он еще помнит, как быть человеком.

— Человеком? — Шестая злобно хмыкнула, хотя в глубине души история мальчика её поразила. Она привыкла, что в Бледном Городе и во всем этом сломанном мире каждый сам за себя, а любое крупное существо — это смертный враг. — Помнит он, как же. Ты просто ходишь по краю, пакетоголовый. Мой тебе совет: как только буря стихнет, хватай ноги в руки и беги со мной. Этот твой «хороший» Охотник однажды просто забудет, что ты его "друг", и набьет твою шкуру ватой ради забавы.

— Не забудет, — упрямо ответил Моно, повернувшись к ней. — Он не такой.

Шестая лишь закатила глаза и отвернулась к стене, тихо пробормотав: «Полнейший придурок». Но, несмотря на свои грубые слова, она впервые за долгое время поймала себя на мысли, что рядом с этим странным, наивным мальчиком в пакете ей почему-то совсем не хочется спать в одиночестве. Его тихий голос и глупые рассказы о странной «дружбе» с монстром странным образом заглушали дикий грохот бури снаружи.

Шестая сидела, зарывшись подбородком в колени, и сердито наблюдала за тем, как капли дождя просачиваются сквозь ветхую крышу хижины. Атмосфера под верстаком оставалась натянутой.

— А ты… откуда ты пришла? — тихо спросил Моно, нарушая тишину. — И почему ты всегда одна?

Шестая резко повернула к нему голову. Её глаза под капюшоном опасно блеснули.

— Не твое пакетоголовое дело, придурок, — отрезала она, сильнее сжавшись в комок. — Меньше знаешь — дольше проживешь. В этом мире если кому-то доверяешь, тебя либо съедят, либо бросят. Так что заткнись.

Моно лишь понимающе качнул головой. Он не стал настаивать. Он знал, как тяжело приходится детям снаружи.

В этот момент со стороны печи раздался тяжелый, шаркающий шаг. Охотник поднялся со своего места. На столе уже стояла деревянная миска с дымящимся болотным варевом и лежали пара кусков подсушенного хлеба. Великан повернул голову к верстаку и издал уже знакомый Моно клекочущий, подзывающий звук.

— Пора есть, — тихо сказал Моно и поднялся на ноги. — Пойдем.

— Ты точно сумасшедший! — зашипела Шестая, хватая его за полу пальто. — Я никуда не пойду!

Но Моно спокойно пошел к столу. Охотник тяжело опустился на табурет. Он взял ложку своими гигантскими пальцами, но вдруг замер. Его мутный глаз сквозь прорезь в мешковине уставился на верстак. Шестая под столом замерла, едва ли не переставая дышать. Она была уверена: сейчас он схватит дробовик.

Охотник медленно перевел взгляд на Моно, который как ни в чем не бывало усаживался на свой ящик рядом. Великан наклонил массивную голову вбок. В его горле что-то хрипло заскрежетало, словно старые шестеренки пытались провернуться. Он отложил ложку, указал огромным, испачканным в саже пальцем в сторону прячущейся Шестой, а затем посмотрел на мальчика.

Из-под грязной мешковины раздался низкий, рокочущий звук, который отдаленно напоминал глухой, старческий смешок. Охотник шумно выдохнул воздух и сиплым, невероятно хриплым голосом медленно произнес:

— О-го… У тебя… появи-и-лась… по-дружка?

Моно под пакетом слегка смутился, но кивнул.

— Да. Её зовут Шестая. И она очень голодная.

Охотник снова глухо ухнул, выражая то ли одобрение, то ли своеобразное удивление. Он пододвинул деревянную миску ближе к центру стола, взял со своего края еще один черствый кусок хлеба и положил его рядом. Всем своим видом великан показывал, что прятаться больше нет смысла — еды хватит на двоих.

Шестая, наблюдавшая за этой сценой из своего укрытия, едва не уронила челюсть. Монстр, который только что казался ей машиной для убийства, по-человечески пошутил. Он не потянулся за ружьем, не зарычал в ярости, а просто предложил ей сесть за стол.

Она перевела взгляд с Охотника на Моно, который молча махал ей рукой, приглашая выйти. «Идиот, — всё еще крутилось в её голове, но уже как-то неуверенно и без прежней злости. — Полнейший, везучий придурок».

Урчащий от голода желудок окончательно растоптал остатки её гордости. Хмурясь и не сводя настороженного взгляда с Охотника, Шестая медленно, на полусогнутых ногах выбралась из-под верстака и направилась к столу, впервые в жизни нарушая свое самое главное правило выживания.

Шум бури за окном стал еще громче. Но сквозь завывание ветра и стук каплей по крыше вдруг раздался странный, чужеродный звук со стороны чердака. Охотник мгновенно замер, подняв свою массивную голову. Шестая вздрогнула и снова потянулась под стол, но Моно удержал её за рукав.

С потолка, прямо через старый люк, ведущий с чердака, с глухим стуком свалился очередной незваный гость. Мальчик в синем свитере, весь мокрый, взъерошенный и испуганный. Это был Седьмой. Он тяжело дышал, сжимая кулаки от пережитого лесного кошмара.

Увидев огромный силуэт Охотника у печи, Седьмой в первое мгновение застыл. Но затем его взгляд упал на Моно, который сидел в своем бумажном пакете и спокойно держал в руке кусок хлеба. На лице Седьмого отразилось крайнее изумление, которое быстро сменилось облегчением. Раз этот парень в коробке жив и ест, значит, огромный дядька в мешковине не опасен. Седьмой выдохнул и, почти не боясь великана, уверенно шагнул ближе к теплу.

— Ого, ну и погодка там, — парень шмыгнул носом и без лишних церемоний уселся на свободный ящик у стола. — Привет. Я Седьмой. У вас тут уютно.

Шестая посмотрела на него как на очередного умалишенного.

— Ещё один придурок, — процедила она сквозь зубы. — Вы что, в этом лесу все страх потеряли?

Моно лишь тихо хмыкнул под пакетом.

— Привет, Седьмой. Я Моно. А это Шестая. Не бойся, Охотник тебя не тронет.

Седьмой перевел взгляд с Моно на Шестую, которая сидела в своем ярко-желтом дождевике, хмурилась и недовольно косилась на «пакетоголового», хотя сама пододвигалась к нему поближе, чтобы согреться. Седьмой прищурился. Он заметил, как Моно осторожно подвинул к Шестой миску с остатками ягод, и как та, продолжая ворчать, приняла их.

В глазах Седьмого мгновенно вспыхнул озорной огонек. Весь его страх перед лесом и монстрами испарился, уступив место чистому любопытству. Он подпёр подбородок ладонями и с хитрой ухмылкой перевел взгляд с одного на другую.

— Так-так-так... — протянул Седьмой, заговорщически подмигивая Моно. — Какая милая парочка. Пакет и Дождевичок. Вы так очаровательно ворчите друг на друга. Давно вы вместе? Охотник, смотри, у нас тут настоящая романтика на болотах! Когда свадьба, ребят?

Шестая мгновенно вспыхнула до кончиков ушей. Она чуть не подавилась ягодой и яростно уставилась на Седьмого.

— Что?! Заткнись, придурок! Какая еще парочка?! Я его вообще первый раз вижу, он идиот! — закричала она, хотя её щеки горели пунцовым цветом.

Моно под пакетом тоже густо покраснел, отчаянно пытаясь поправить края бумажных прорезей, чтобы скрыть свое смущение.

— Седьмой, перестань... Мы просто... мы просто прячемся от бури, — пролепетал он, окончательно растерявшись.

Охотник, который всё это время молча наблюдал за суетой у своего стола, тяжело вздохнул. Его дом, который годами был тихим, мертвым и наполненным лишь соломенными чучелами, за один вечер превратился в какой-то шумный детский лагерь. Маленькие «крысёныши» сбегались в его хижину один за другим, кричали и делили его еду.

Великан перевел взгляд с кричащей Шестой на смущенного Моно, а затем на довольного Седьмого. Из-под его мешковинной маски снова раздался этот странный, ржавый, клокочущий звук. Охотник шумно выдохнул и... немного рассмеялся. Это был тихий, рокочущий старческий смех, от которого его огромные плечи затряслись. Ему определенно нравился этот внезапный, живой беспорядок в его одинокой жизни.

Он протянул свою огромную руку, взял с полки еще одну деревянную ложку и с глухим стуком положил её перед Седьмым, без слов принимая третьего маленького жильца в свою странную лесную семью.

Хижина на болотах, которая раньше наводила ужас на весь лес, постепенно превратилась в самое безопасное место в этом безумном мире. Буря утихла, но ни Шестая, ни Седьмой так и не ушли. Бежать в полный монстров туман больше не хотелось, ведь здесь, под крышей у ворчливого великана, было тепло, сытно и на удивление спокойно.

Жизнь в доме Охотника потекла по новому, удивительному руслу.

Дети быстро разделили между собой обязанности, чтобы помогать своему огромному покровителю:

Моно стал главным по механизмам. Своими маленькими руками он ловко чинил заржавевшие шестеренки старых капканов и помогал Охотнику чистить его тяжелый дробовик.

Шестая взяла на себя кухню. Обнаружив запасы приправ и сушеных трав, она умудрялась превращать пресное болотное варево Охотника в настоящий кулинарный шедевр. Великан после её супов довольно ухал и съдал по три миски за раз.

Седьмой оказался отличным помощником в заготовках. Он собирал хворост для печи, сортировал перья и вату для чучел, а еще умудрялся находить самые спелые ягоды на топких болотах.

Охотник менялся на глазах. Телевизионный сигнал, который раньше туманил его разум, словно отступил перед живым детским смехом и топотом маленьких ног. Великан стал реже хвататься за оружие, его движения сделались мягче, а из-под мешковины всё чаще доносились короткие, но вполне понятные человеческие слова. Он тайно мастерил для ребят деревянные игрушки и всегда следил, чтобы они не уходили слишком далеко в туман.

Единственное, что оставалось неизменным в хижине — это неиссякаемый поток подколов со стороны Седьмого. Он не упускал ни единого шанса свести Моно и Шестую вместе, превратив это в свою главную жизненную миссию.

— Эй, пакетоголовый! — кричал Седьмой с чердака, заговорщически подмигивая Моно. — Шестая там на кухне никак не может открыть банку с солью. Сходи, поделай свои мужские дела, спаси даму сердца! Только пакет не забудь поправить, а то она ослепнет от твоей красоты!

— Седьмой, прекрати! — краснел Моно, судорожно сжимая в руках гаечный ключ и пытаясь спрятать горящие щеки за бумажными краями.

Шестая в такие моменты обычно швыряла в Седьмого тяжелой луковицей или картофелиной.

— Ещё одно слово, синерубашечный, и ты будешь спать на улице в обнимку с капканами! — яростно шипела она, хотя её собственные щеки под капюшоном дождевика становились точь-в-точь как спелая болотная клюква.

Один раз, когда Моно и Шестая вместе чистили рыбу у стола и их руки случайно соприкоснулись, Седьмой демонстративно вздохнул, прижал руку к сердцу и запел какую-то дурацкую романтическую балладу. Охотник, сидевший рядом, посмотрел на смущенную парочку, затем на довольного Седьмого, и снова разразился своим фирменным, рокочущим старческим смехом, от которого задрожали половицы.

В этом сломанном и пугающем мире, на краю проклятого леса, эти четверо нашли то, чего лишились все остальные — настоящую, любящую но немного странную семью.

Приближение зимы на болотах ощущалось по-особому. Лесной туман превратился в пушистый белый снег, который укрыл старую хижину Охотника до самой крыши. Внутри дома стало еще уютнее: в печи весело трещали дрова, пахло сушеной хвоей, имбирным чаем и печеными яблоками, которые Шестая приготовила по какому-то своему секретному рецепту.

Ребята решили устроить настоящий Новый год. Охотник притащил из самой чащи небольшую, но очень пушистую елку. Вместо стеклянных шаров дети украсили её блестящими рыболовными крючками, разноцветными перьями птиц и деревянными стружками, которые Моно аккуратно закрутил в спирали.

Вечером, когда вся «семья» собралась у праздничного стола, Седьмой, как обычно, не удержался от своей главной миссии.

— Так, народ, — Седьмой постучал ложкой по кружке, привлекая внимание. — У нас тут Новый год, время чудес и всё такое. Хватит прятаться! Моно, ну сними ты уже этот пакет, хотя бы на праздничный ужин. И ты, Шестая, убери эту свою вечную челку с глаз. Давайте хоть раз посмотрим друг другу в лица нормально! Охотник, ну скажи им!

Великан, сидевший во главе стола в своем праздничном (чисто выстиранном) фартуке, глухо ухнул, выражая полное согласие с Седьмым.

Моно и Шестая переглянулись. Моно нерешительно потрогал края своего бумажного пакета. Шестая насупилась, но, посмотрев на горящие свечи и улыбающегося Седьмого, вздохнула.

— Ладно, синерубашечный, только ради праздника, — буркнула она.

Моно медленно потянул пакет вверх. Под бумажной коробкой открылось бледное, немного испачканное сажей, но удивительно мягкое детское лицо с растрепанными темными волосами и большими, чистыми глазами. В ту же секунду Шестая аккуратно завела свою длинную прямую челку за ухо, открыв аккуратный лоб и глубокий, внимательный взгляд.

Они впервые увидели лица друг друга без масок и преград. Моно густо покраснел, а Шестая смущенно отвела взгляд, хотя на её губах появилась едва заметная, теплая улыбка.

Седьмой победно закричал и захлопал в ладоши:

— Я же говорил! Вы просто идеальная парочка, даже краснеете одинаково!

Охотник, сидевший напротив, замер. Сквозь единственную прорезь в своей мешковине он пристально разглядывал их. Перед ним сидели не просто маленькие помощники или «крысёныши», которые воровали его еду. Это были самые обычные, красивые и живые дети, которых этот жестокий мир еще не успел окончательно сломать. В глубине его старой, израненной души разлилось такое забытое, невероятное тепло. Великан тихо, умилительно захрипел, поочередно похлопав Моно и Шестую по головам своей огромной ладонью.

Праздник продолжался допоздна. Ребята смеялись, Седьмой травил байки, а Шестая впервые за долгое время позволила себе расслабиться и просто быть ребенком.

Ночью, когда уставшие и сытые дети крепко заснули на своих циновках у теплой печи ,в хижине воцарилась полная тишина.

Охотник осторожно поднялся со своего стула. Его тяжелые шаги были на удивление бесшумными. Он подошел к углу, где стоял его рабочий сундук, и достал оттуда три свертка, бережно перевязанных грубой бечевкой. Он мастерил их тайно, по ночам, пока дети спали.

Старый великан на цыпочках подошел к наряженной елке и аккуратно положил подарки на пушистый снег, ворвавшийся в щели пола.

Охотник посмотрел на спящих детей, улыбнулся под своей маской и тихонько вернулся к печи, охранять покой своей новой, обретенной в канун Нового года семьи.