Про всяких невдалых (джен)

Через неделю были в Крахне.

— Ну, ведите, — Фуми закрыл телегу в притрактирном сарае.

Нужное место нашлось довольно быстро к несчастью Ништы. Внутри всё буквально переворачивалось от осознания неизбежности смерти. Конечности и спина похолодели, тут же разгорячились, так что передвигаться было трудно. Ей казалось, теперь она всё делала крайне неуклюже и заторможенно. Вот сейчас он тётушке расскажет же, да? Прошлые дни пути она почти не ела и большую часть времени лежала без движения. Фуми подумал, что это простуда. В болезнях он разбирался плохо, знал только, что температура — это плохо, а температура была. Да оно и не удивительно заболеть в такое время — зима же. Бахутаятские зимы были не такими суровыми, как в Этондю, но всё равно неприятно. Так что эльф пытался отпаивать Ништу чаем и настойками, то есть проявлял участие, какое мог. И даже бесплатно, что удивительно.

Вообще-то такие ситуации каждый раз ставили его в тупик. Он абсолютно не понимал, что надо делать, когда кому-то плохо. Афанасий, к сожалению, мудростью в этом деле не располагал, так что приходилось учиться, наблюдая за другими, что было неприятно. Эти другие всё время хлопотали над больным, поддерживали словами, бережно относились. Удивительное самопожертвование, которого Фуми не понимал. Казалось, все они чувствуют что-то, чего не чувствует он. Они выглядели искренними, так что эльф в честности их мотивов не сомневался. Он вообще никогда в этом не сомневался, когда думал, что людям незачем врать. Оказывалось, люди врали до странности часто по всяким пустякам. Этого Фуми тоже не понимал. Совсем неожиданно было вдруг узнать, что чья-то невероятная история — брехня. Или чьи-то цели в каком-то мелком деле. Совершенно непонятно. На кой черт вообще это нужно… Поэтому можно сказать, что несмотря на наличие предпринимательской жилки эльф был доверчив. Это стало одной из причин, почему он работал самостоятельно, никого в своё дело не впуская. Он может не увидеть обмана, а его до копейки обчистят. Наверное, уверен он был только в Афанасие, он сам не знал, почему. Древнему, как и людям, незачем было врать. Только Древний, в отличие от них, за обманом замечен ни разу не был.

Тем не менее, неполноценным из-за отсутствия каких-то душевных качеств Фуми себя не чувствовал. Он себя вообще комфортно ощущал. Однако было крайне неприятно не понимать чего-то, что понимают другие. Он никогда не интересовался и не спрашивал, почему люди поступают так или иначе. Ему больше нравилось придумывать собственные версии, проверить которые он так и не удосуживался. Он считал, что есть какое-то чувство, которое направляет людей помогать другим. Нельзя сказать, что он был неэмпатичен. Эльф прекрасно считывал ситуацию, знал, когда кому-то плохо или хорошо, только не мог на это, так сказать, правильно реагировать. Он предпочитал скромно стоять и улыбаться или строить печальное лицо, когда этого требовала ситуация. На большие меры он, как сам считал, был не способен. И хотя он не знал, что делать, то вот чего делать не стоит понимал прекрасно. Благодаря этому его репутация была почти незапятнанной.

Так что теперь отпаивание чаем Ништы было целым подвигом. Ему совершенно не хотелось напрягаться, но вроде как надо было. Она ему истинной причины своего подавленного состояния не говорила, он и не спрашивал.

Теперь подошли в двери.

— Ой-ей… я туда не хочу, — активизировался Афанасий.

Если бы Фуми мог вопрошающе на него посмотреть, он бы это сделал. «Я тоже, брат, я тоже», — вяло думала Ништа в ответ на слова Древнего.

— Таки в чем проблема? — после некоторого молчания спросил эльф.

— Там Порфирий.

«Нет там никакого Прф… Проф…» — где-то на границе забытья и реальности, держась за стену, продолжала Ништа. Фуми задумался.

— Древний? — вспомнил эльф.

— Редкостный душнила, — подтвердил Афанасий, — не хочу к нему, он меня ещё десять веков назад достал.

— Ну так не общайтесь?..

— Он меня уже замееетил, — вздохнул Афанасий, — в тот же момент, как и я его.

— Вообще интересно. Как часто вообще контрактники друг друга видят? Великое событие, ха-ха. Только этот твой Порфирий, наверное, подопечному уже тоже сообщил.

— Точно сообщил, — мрачно вторил Афанасий.

— Интересно, конечно, кто… Не тётушка ли ваша, а, молодая госпожа?

Молодая госпожа бессильно на него подняла взгляд и, как могла, пожала плечами, продолжая обнимать стену.

— Да хрен знает… — прозвучало обречённо от Афанасия.

— Войдите! — радостно приподнятым загробным голосом донеслось из-за двери.

— Да простит мои грехи Фудзимихара, — уже безэмоционально с лицом лица принял судьбу Древний.

Кто такой… такая… такое Фудзимихара Ништа решила не спрашивать и, придерживаемая Фуми, проследовала за ним в помещение.

И снова подвалы. Позади грузного стола стояли не менее грузные шкафы, откуда торчало множество бумаг различного содержания. За столом женщина лет… скольки?.. тридцать-сорок… тридцать пять, да, пусть будет тридцать пять. Так Фуми для себя и решил. Возле неё ещё три человека: два мужчины и девушка. Лица мужского пола внимательно осматривали вошедших, они, вероятно, охранники. Девушка что-то читала и на прибывших внимания не обратила. Женщина за столом, получается, «тëтушка», по-доброму улыбнулась заказчику и исполнителю. Волосы её были такими же белыми, как и у Ништы в Бахутаяте. «Её ж подобрали…» — смутился Фуми, — «Непонятно».

— Приветствую дорогих гостей, — нарушила молчание хозяйка, — Каришма.

— Приятно познакомиться, достопочтенная госпожа, Фуми, — эльф слегка поклонился.

Ништа бессильно сползла на лавку, где сидели охранники:

— Здравствуйте, — к концу слова голос её перешёл на еле слышное сипение.

— Ништа, солнце моё? — не слишком активно, но удивлённо вопрошала Каришма.

Девушка была не в состоянии ответить.

— Молодая госпожа больна, полагаю, — неуверенно начал Фуми.

— Вот оно как… Мы дадим вам другого работника.

Эльф задумался.

— Болезни не длятся вечно, я подожду, — сам удивлялся своему великодушию Фуми.

— Ох, прошу, простите нас за такие неудобства. Мы вернём часть оплаты.

Ну, «дают — бери»- не возражал эльф и неопределённо повёл головой.

— Да вы садитесь, садитесь, — захлопотала Каришма.

Фуми сел на другую лавку.

— Полагаю, вы здесь, чтобы найти цель заказа?

Эльф кивнул.

— Вы помните лицо?

Снова кивнул.

— Подойдите, пожалуйста, и представьте его.

Каришма взяла руку Фуми, закрыла глаза.

— Вашу ж… Эбнер!

Ништа, еле живая, несколько запоздало посмотрела на тëтушку. «Откуда… Эбнер… где… «. Девушка, ранее читавшая, тоже кинула удивлённый взгляд.

— Так и знала, что когда-нибудь кто-то за ним пойдёт, ха-ха! — торжествующе воскликнула Каришма.

Эльф пытался вспомнить, откуда ему знакомо это имя. Мало того, что лица, имена он тоже запоминал плохо.

— Ой-ей, забылась, извините, — заспешила вернуть прежнюю обстановку тëтушка, — Эбнер один из немногих прежних главарей, кто ещё жив. Я уж думала, сам помрёт.

Читавшая девушка хихикнула. И тут Фуми вспомнил. Скорее даже не вспомнил, а догадался. Ништа уткнулась носом в колени.

— И где его искать?

— Пакши. Порфиша покажет Фане точное место.

Фуми покоробило от того, что Афанасия обозвали Фаней. Сам Древний тоже в стороне не остался:

— Я щас драться буду, — донеслось из глаза.

— Ага, да, щас, — усмехнулось где-то в стороне Каришмы.

— Заткнулись оба, переговоры идут, — вмешалась сама Каришма.

Видимо, перепалка продолжилась уже в подпространстве.

— Может, все-таки другого работника? — вновь решила уточнить тётушка, посмотрев на Ништу.

Фуми тоже развернулся к ней.

— Ну… если сложно…

— Нет, — сипло возразила Ништа, — не… сложно…

— Значит, не надо, — неуверенно ответил эльф.

Каришма скептически на них посмотрела и ничего не сказала.

Вышли, идут.

— У вас волосы одинаковые.

— Да… так совпало… — тихо и с трудом отвечала Ништа.

Не рассказал. Вот же ж. Она уже готовилась сейчас лишиться головы, а он решил продлить её страдания, паршивец. Ещё и Эбнер. Его она как собиралась убивать? С другой стороны, контракт уже нарушен, терять-то и нечего. И всё равно — как же противно! Хотелось просто прямо так лечь на землю и лежать в ожидании. Нельзя.

Из-за выхода из строя Ништы поездку в Пакши отложили на неопределённый срок. Поначалу она пыталась возражать, чтобы закончить всё поскорее, но Фуми теперь было некуда торопиться. Прожил же Эбнер столько лет — проживёт и ещё пару месяцев. Так дотянули почти до Нового года. В Бахтутаяте сие торжество праздновали в апреле. К марту Ништа запредельно устала от недосуществования и изрекла хрипящим и дрожащим голосом:

— Едем.

Всё время почти не разговаривали. Фуми был занят мучениями, Ништа тоже. Обсуждать не хотелось.

Эльфа с новой силой одолевали сомнения. Надо ли оно всё? Вот жил он сорок лет, и ничего, жив-здоров, работа есть, деньги тоже. Только какое-то моральное неудовлетворение происходящим всё гложило душу. Если она, конечно, была. Наличие души Фуми, к своему сожалению, у себя обнаруживал. Как-то противно было испытывать эмоции. Конечно, людские чувства он не понимал, но в свои собственные зарывался полностью. Пожалуй, даже слишком. Афанасия до своих мыслей он допускал редко и избирательно, так что даже при наличии постоянного собеседника он переживал всё самостоятельно. Теперь его голову занимали страдания о судьбе Эбнера, будь он проклят. Так вот, моральное, значит, неудовлетворение… Всё было неправильно. Этот человек вмешался в его жизнь, забрал его семью, оставил его без крова и средств к существованию. Все эти поступки Фуми всегда считал неприемлемыми по отношению ко всем, а к себе особенно. Даже когда такие вещи происходили с другими, в нём закипала непонятная ярость. Только вот он ничего не делал. Смотрел, убегал, как при последнем инциденте. Он чувствовал некую беспомощность перед этими странными людьми и нелюдями. Конечно, у него был Афанасий, а с ним и магия. Но ощущение полнейшей неправильности происходящего стопорило всякое проявление благородства. Да и нечему было проявляться. Он просто не понимал, почему такие вещи происходят, и потому спасал в первую очередь себя от этих странных жестоких существ. Ему было не до жертв. А тогда, сорок… пятьдесят… шестьдесят?.. лет назад, он не спас ни себя, ни других. Да оно и понятно, что вообще может семидесятилетний ребёнок? Стоит отметить, что физическое развитие семидесятилетних эльфов соответствует одиннадцатилетним человеческим детям. И тогда он убегал, и сейчас убегает. Но тревожило его не это. Гораздо больше его раздражала эта вседозволенность разбойников. Как тогда, так и сейчас. Только от чего-то с течением времени воспоминания о том моменте смазывались. Он стал забывать те события, и это его пугало. То, что раньше было одной из главных тем его стенаний, теперь затухало. Он почти забыл эмоции того момента, только восстанавливал их интуитивно. Поэтому он теперь сомневался, надо ли убивать Эбнера. Сожжение деревни всё реже всплывало в памяти. И стоило ли теперь ради забытых уже потрясений продолжать дело, начатое так давно… Всё больше казалось, что не надо. Только вот эти потрясения были, и были значительны. То, что Ништа когда-то с этим Эбнером работала, его не особенно потрясло. По отношению к этому он абсолютно ничего не ощущал. Однако его несколько заняла мысль, как ей теперь этого «дядюшку» убивать. Наверное, так себе чувство теперь её гложило. Он не спрашивал.

Состояние Ништы было и правда так себе. Тогда… когда?.. лет двенадцать назад?.. давно… Эбнер стал, можно сказать, лучом света в тёмном царстве. Среди грязи и голода улиц города, название которого уже забылось, появилась какая-то надежда на светлое будущее. Их, детей, накормили, одели. Ништа впервые попробовала чай. Эбнер был уже старый и в походах шайки не участвовал, так что большую часть времени занимался воспитанием подрастающей смены. Тех, кто постарше, учили обращаться с оружием, младшие же пока только наблюдали и впитывали философию разбойничьего образа жизни. Теперь, когда не надо было беспокоиться о еде, Ништа и сама приобщилась к такому существованию. Эбнер находил в набегах некоторую прелесть. С каким восторгом он наблюдал за вырезанием целых деревень! Похоже было, что действовал он не из желания наживы, а ради лицезрения великолепного зрелища пожара.

Каришма пришла внезапно. Как интересно совпали набор в её группу и шайку Эбнера. Они, борцы, атаковали разбойничьи группировки и забирали у них всё, часто и жизни. Эбнера, однако, пощадили. В обмен на жизни детей, к горлам которых приставили клинки, управленцы сохранили свои. Они убрались восвояси, детей же забрали люди Каришмы. Боролись они за справедливость. Ту справедливость, что вбили в головы всем, кого к себе взяли, в том числе и Ниште. Конечно, перестроиться было, мягко говоря, трудно. Условия были гораздо более жёсткие, чем у Эбнера. Тут их и секли, и втаптывали в грязь, и убивали. Последнее случалось крайне редко — за предательство. Предательством считался побег. Сейчас Ништа плохо помнила события, а может быть, не вспоминала. Смирных больше не трогали, а Ништа вела себя тихо. Главное — идеологию вдолбили. Вырезали на подкорке.

Ништа предпочитала не задавать вопросов. Делала, что говорили, отвечала то, что хотели услышать. Только теперь, вдали от Каришмы, справедливость она применяла так, как понимала. Хотела убить вора, потому что это неправильно. Хотела спасти город, потому что это правильно. Только вот свод правил теперь противоречил реальной ситуации. За заказчиком нужно было следовать всегда. Но мнение Фуми не согласовывалось со справедливостью. Ништа, проведя месяцы в овощеподобном состоянии, окончательно пришла к выводу, что нужно было поступить иначе. Противоречия разрывали её на части. Теперь она точно решила, что будет абсолютно правильной её смерть. Потому терять и правда больше было нечего. Начали закрадываться мысли, которые необходимо было отгонять, но которые так хорошо ложились на её решение. Нет, самоубийство было бы неправильным. Правда, то, что она хотела сделать, тоже соответствием принципам не отличалось.

Про Эбнера она всё это время предпочла не думать.