Нейтири: Первая песнь (гет)

Часть первая: Семь лет спустя

-

Время на Пандоре движется не так, как думают люди со звёзд. Они привезли с собой свои календари — аккуратные сетки, расчерченные на одинаковые квадратики, где каждый день помечен числом, а каждое число имеет одинаковый вес. День, когда ничего не случилось, равен дню, когда случилось всё. Месяц засухи ничем не отличается от месяца дождей — на бумаге. Они меряют время часами, минутами, секундами — ровными, механическими, не имеющими отношения к тому, как вращается Полифем или как распускаются геликорианы.

На'ви считают иначе. Время для них — это не сетка. Это то, что произошло. То, что запомнилось. Сезон дождей, который принёс столько воды, что ручьи вышли из берегов и унесли с собой трёх охотников на восточных тропах — этот год помнят до сих пор, и старики всё ещё спорят, был ли он предупреждением от Эйвы или просто случайностью. Год, когда Великая Гелика зацвела дважды — такое случается раз в двадцать лет, и цакрем до сих пор обсуждают значение этого знака, не в силах прийти к единому мнению. Зима, которая выдалась такой холодной, что нантанги, змееволки как называют их небесные люди, пришли к самым корням Дом-Древа и сидели там ночами, не нападая ни на кого, просто прижимаясь к тёплому дереву, — и никто их не трогал, потому что холод имеет свои законы, и эти законы старше любых обид. Лето, когда Цу'тей убил своего первого торука — не Торук Макто, конечно, а просто молодого, но всё равно огромного, — и вернулся в Дом-Древо с таким выражением лица, что Нгуро, поглядев на него, заметил: «Вот так выглядит человек, которого победа изменила не к лучшему».

«Семь лет спустя» — это не просто цифра. Это множество воды, утекшей под корнями. Это два цветения Гелики — одно из которых было тем самым, дважды. Это несколько зим, несколько сухих сезонов, бессчётное количество рассветов и закатов. И всё это вместе — время.

За это время Нейтири выросла.

Не просто вытянулась вверх — хотя и в этом тоже: она вымахала так, что однажды утром Эйтукан, увидев её на центральной площади, остановился посреди разговора с Теаку и сказал: «Когда это произошло?» — с таким видом, будто кто-то подменил его маленькую дочь на взрослую девушку, пока он был занят делами клана. Теаку, не отрываясь от своего занятия — он натягивал тетиву на новый лук, — заметил, что это происходит примерно каждый день последние несколько лет, просто вождь слишком занят, чтобы замечать. Эйтукан ничего не ответил, но вечером того же дня сам позвал Нейтири на тренировку — впервые за долгое время. Они стреляли вместе до заката, и он почти ничего не говорил, но по тому, как он смотрел на её стрелы, попадающие точно в цель одну за другой, Нейтири поняла: он не просто заметил. Он гордится.

Она выросла в том смысле, в котором растут деревья: внешние кольца прибавляются год за годом, но сердцевина остаётся прежней. Четырнадцать лет — и она была почти три метра ростом, ещё немного не дотягивая до взрослого. Тело, которое она помнила неуклюжим и вечно падающим, стало послушным, сильным, знающим свою работу. Косы — густые, заплетённые так, как научила Мо'ат много лет назад: часть свободно падала на плечи, часть была собрана узлами, в которые вплетались украшения — каждое со смыслом, каждое что-то означало. Бусина из кости — память о первой удачной охоте. Перо горного икрана — подарок отца после того, как она впервые прошла полосу препятствий на верхних корнях, не упав ни разу. Тонкая нить из жил — Нгуро сказал, что это «на удачу», но на самом деле это был его способ сказать «я горжусь тобой», потому что Нгуро никогда не говорил «я горжусь тобой» прямо.

Узоры на коже — те самые тонкие, биолюминесцентные линии, которые были едва видны при рождении и которые Мо'ат разглядывала с таким вниманием, — теперь стали чёткими, сложными, совершенно своими. Ни у кого в клане не было точно таких же. Сильванин однажды сказала, что узоры Нейтири похожи на карту звёздного неба — только не того, что над головой, а какого-то другого, более глубокого.

Лук за плечом был уже не детским — тем маленьким, из светлого дерева, которое гнулось под её руками, пока она не выросла из него окончательно. Настоящий, взрослый, вырезанный из сердца дерева-жемчуга. Она сделала его сама — под руководством Нгуро, который настоял, что настоящий охотник должен знать своё оружие от начала до конца. Три месяца ушло на то, чтобы найти правильное дерево, срезать правильную ветку, высушить её так, чтобы она не потрескалась, вырезать изгиб так, чтобы он идеально ложился в руку. Три заготовки были испорчены — одна треснула при сушке, вторая оказалась слишком жёсткой, третью она сама сломала в приступе раздражения и потом полночи сидела у стены, ругая себя последними словами. Нгуро нашёл её там, ничего не сказал, просто положил рядом новый кусок дерева и ушёл. На четвёртый раз получилось.

Стреляла она теперь хорошо. Нгуро сказал: «Хорошо» — и это было его «превосходно», потому что «хорошо» у Нгуро было максимальной оценкой, которую он давал живым людям. «Отлично» предназначалось только следам в земле — особенно редким, — и некоторым видам птиц, которых он особенно уважал.

— Почему следы — отличные, а я — только хорошая? — спросила Нейтири однажды. Они сидели на нижних корнях после тренировки, и солнце садилось, окрашивая всё в золотой и розовый.

— Потому что следы не спорят, — ответил Нгуро, не задумываясь.

— Я почти не спорю.

— Ты споришь с каждым моим словом.

— Я уточняю. Уточнение — это не спор. Спор — это когда ты говоришь «нет», а я говорю «да». А я говорю: «Ты сказал это, но имел ли ты в виду то-то?» Это уточнение.

— Это, — сказал Нгуро с той неподражаемой интонацией, которая означала, что он и рад бы поспорить, но жизнь слишком коротка, — и есть спор. Просто культурный. Вежливый. Замаскированный под вопрос.

Нейтири на секунду задумалась. Потом широко улыбнулась — той самой улыбкой, которая когда-то в детстве означала, что она сейчас либо скажет что-то ужасно мудрое, либо что-то ужасно дерзкое.

— Значит, я культурный спорщик. Это звучит лучше, чем просто спорщик.

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешивались бесконечное терпение и бесконечная нежность, и ничего не ответил. Просто покачал головой и вернулся к своему занятию — он что-то вырезал из кости, кажется, новую рукоять для ножа.

Английский язык она теперь знала хорошо — не просто хорошо, а так, что Грейс однажды сказала: «Ты говоришь по-английски лучше, чем некоторые мои коллеги». Нейтири тогда не поняла, комплимент это или просто констатация факта, Грейс часто смешивала и то, и другое, но на всякий случай запомнила. У неё почти не было акцента — только лёгкий, музыкальный оттенок в интонациях, который Грейс называла «the most honest accent I've ever heard». Нейтири это перевела как «самый настоящий» — и перевод ей понравился больше, чем оригинал.

Школа Грейс продолжалась — не каждый день, как в детстве, но регулярно, два-три раза в неделю. Они давно переросли формат «учитель — ученик» — это произошло примерно к десяти годам Нейтири, когда она однажды поправила Грейс в описании корневой системы старого дерева у восточного ручья. Грейс тогда запнулась на полуслове, посмотрела на неё своим фирменным взглядом — смесь удивления и научного азарта, — и сказала: «Ты права. Откуда ты знаешь?» Нейтири пожала плечами: «Я чувствую. Через Эйву. Это не то же самое, что знать — просто я могу показать, если хочешь». И они пошли к тому дереву вместе, и Грейс записывала что-то в свой прибор, время от времени бормоча себе под нос, а Нейтири сидела на корне и смотрела, как учёный человек пытается совместить то, что говорят приборы, с тем, что говорит сама земля.

Теперь их занятия были скорее сотрудничеством. Грейс показывала ей данные — графики, схемы, снимки с каких-то приборов, о которых Нейтири имела лишь смутное представление, но которые позволяли увидеть лес с той стороны, с которой она никогда не смотрела. Нейтири показывала Грейс то, что знала с другой стороны, — с той, где знание не измеряется числами, а чувствуется напрямую. Где можно прикоснуться к стволу и понять, что дерево болеет, ещё до того, как появятся внешние признаки. Где можно идти по лесу и знать, что где-то впереди — вода, потому что воздух чуть плотнее, а мох под ногами чуть влажнее, хотя самого ручья ещё не видно и не слышно.

Однажды Грейс спросила её о структуре нейронных соединений в корнях редкого вида дерева, который рос только в одном месте у южных болот. Грейс с коллегами два месяца пытались картировать эту структуру приборами — и всё время что-то не сходилось, данные противоречили друг другу. Нейтири выслушала описание, подумала, а потом просто описала, как эта структура выглядит — где основные узлы, где ответвления, как они соединяются с соседними деревьями. Грейс записала всё, проверила — и оказалось, что Нейтири была точнее, чем их приборы.

— Ты знаешь больше, чем мои коллеги-учёные, — сказала тогда Грейс, и в её голосе было что-то среднее между восхищением и лёгкой завистью.

— Я не знаю, — ответила Нейтири. — Я чувствую. Это разные вещи. Знание можно передать словами, записать, нарисовать на схеме. Чувство — только показать. Привести человека к дереву и сказать: «Стой здесь. Закрой глаза. Слушай».

Грейс долго смотрела на неё. Потом спросила:

— Is it? Разве «чувствовать» — это не просто другой способ знать?

Нейтири думала над этим несколько дней. Этот вопрос застрял у неё в голове, как семя, которое занесло ветром и которое теперь медленно прорастало. Чувствовать — значит знать? Или это что-то другое? Если она чувствует боль дерева через Эйву — это знание о боли, или это сама боль? А если знание — то можно ли его записать?

Через несколько дней она пришла к Грейс с ответом.

— У нас разные языки для одного и того же знания, — сказала она. — Твой язык — числа, приборы, схемы. Мой — ощущения, образы, Эйва. Ни один из этих языков не полный сам по себе. Твой язык может сказать, где находится дерево и какова его структура. Мой — может сказать, что́ дерево чувствует и как оно связано с другими. Но только вместе они дают полную картину.

Грейс записала это. Нейтири видела, как она печатает в своём приборе — быстро, сосредоточенно, как всегда. Ей было приятно — тем особым, тёплым образом, каким бывает приятно, когда кто-то, кого ты уважаешь, считает твои слова достойными записи.

За семь лет изменилась не только Нейтири. Изменилась Сильванин.

Ей теперь был двадцать один год, и она была тсахик. Не «училась быть» — официально, полностью, с ритуалом и всем, что к нему прилагается. Мо'ат передала ей часть своих обязанностей два года назад — не потому что устала, а потому что, как она сказала, «Эйва дала мне двоих детей, которые слышат её, и я не собираюсь занимать место, которое может занять одна из них, пока я ещё нужна клану в других делах». Сильванин приняла это как принимала всё остальное — спокойно, без лишних слов, как факт природы.

Она была красива — не той красотой, которая бросается в глаза, кричит о себе, требует внимания. А той, которая проявляется постепенно, как проявляется рисунок на коре, когда долго смотришь. Пропорциональная, точёная, с тем особым достоинством в осанке, которое было у неё с детства и которое теперь, во взрослом возрасте, стало частью её присутствия. Цу'тей — первый воин клана, высокий, сильный, с лицом, которое уже сейчас, в двадцать с небольшим, носило следы будущих шрамов, — смотрел на неё так, что это замечали все.

Все, кроме, кажется, самой Сильванин. Или она замечала, но не считала этот вопрос достаточно срочным, чтобы на него отвлекаться.

Они были помолвлены. Не по любви — по традиции, по логике клана, по тому, как должно быть. Первая дочь вождя и первый воин — это был не романтический союз, а политический. Но он был правильным — с точки зрения всех, кто смотрел со стороны. Цу'тей был силён, предан клану, проверен в бою. Сильванин была мудра, спокойна, слышала Эйву. Вместе они могли бы вести клан — после Эйтукана и Мо'ат, когда придёт время. Это был хороший план.

Но план — это одно, а жизнь — немного другое.

Нейтири, разумеется, спросила. Она всегда спрашивала прямо — это было её привилегией как младшей сестры, и она пользовалась этой привилегией без зазрения совести.

Они сидели вдвоём в их камере — поздний вечер, светлячки-споры лениво плыли в воздухе, Сильванин перебирала свои бесконечные бусины, а Нейтири лежала на подстилке, закинув руки за голову, и смотрела в потолок. Молчание было уютным, но Нейтири никогда не умела долго молчать, когда в голове крутился вопрос.

— Ты его любишь? — спросила она.

Сильванин не сразу поняла, о ком речь. Или сделала вид, что не сразу поняла.

— Цу'тея, — уточнила Нейтири. — Своего жениха. Того самого, с кем ты помолвлена. Ты его любишь?

Сильванин отложила бусины. Её руки легли на колени. Она смотрела куда-то в сторону, не на Нейтири.

— Это сложный вопрос, — сказала она наконец.

— Нет. — Нейтири села на подстилке, скрестив ноги. — Простой. Да или нет. Всё остальное — детали.

— Ты упрощаешь.

— Я спрашиваю. Это разные вещи.

Сильванин долго молчала. В тишине было слышно, как за стеной кто-то ходит, как потрескивает очаг, как далеко внизу переговариваются ночные птицы.

— Цу'тей — хороший воин, — сказала она наконец. — Надёжный. Сильный. Он думает о клане больше, чем о себе, и это качество я уважаю. Он честен — по-своему. Он не интригует, не плетёт заговоров. Если он что-то думает, он говорит это в лицо.

Она помолчала.

— Любить — это много разных вещей. Можно любить человека за то, что он хороший воин. Можно любить за то, что он надёжный. Можно любить за то, что он рядом. Но это всё — разные «люблю». Не всегда они совпадают с тем, что называют «любовью», когда говорят о браке.

— Это уход от ответа, — заметила Нейтири.

— Это сложный ответ на простой вопрос. Который не такой простой, как тебе кажется.

— Сильванин. — Нейтири наклонилась вперёд. — Когда ты думаешь о нём — вот прямо сейчас, сию секунду, — что ты чувствуешь? Не думай. Просто скажи.

Долгая тишина. Бусины лежали нетронутыми.

— Уважение, — сказала Сильванин. — И некоторое раздражение. Потому что он очень уверен в себе. Иногда — слишком. Он считает, что знает ответы на все вопросы, а это не так, и когда я ему об этом говорю, он обижается. Не сильно — но заметно.

— И это всё? Уважение и раздражение?

— Нейтири. — Сильванин наконец посмотрела на неё, и в её взгляде было что-то очень спокойное и очень взрослое. — Не все живут так громко, как ты. Некоторые — тихо. Ты просыпаешься утром — и ты уже полна чувств, они из тебя льются через край. Ты любишь — всем телом сразу. Ты злишься — и об этом знает всё Дом-Древо. Ты радуешься — и птицы за окном начинают петь громче.

— Я не...

— Ты. Это не оскорбление, Нейтири. Это просто факт. Ты — как горный икран: вся на поверхности, вся в движении. А я... я не такая. Я — медленнее. Глубже. Под поверхностью.

Она чуть усмехнулась — тем самым уголком рта, который был её эквивалентом громкого смеха.

— Это тоже любовь. Просто другая. Тихая. Медленная. Она не кричит — она присутствует. Как фон. Как Эйва, которую слышишь не ушами, а чем-то ещё.

Нейтири думала об этом. Потом спросила:

— Значит, ты любишь его тихо?

— Может быть. Я не уверена. — Сильванин снова взялась за бусины, но не перебирала их — просто держала в руке. — Это само определится. Со временем. Некоторые вещи нельзя поторопить. Они должны... созреть.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Что не созреет. Что так и останется — уважение и раздражение. На всю жизнь.

Сильванин вздохнула.

— Хуже сочетания для брака не придумаешь, — сказала она, и Нейтири прыснула. — Но нет. Не боюсь. Потому что у нас с ним есть кое-что ещё.

— Что?

— Клан. Мы оба хотим хорошего для клана. Он — как воин. Я — как тсахик. В этом мы совпадаем. А когда люди совпадают в чём-то важном, остальное... может приложиться. Или не приложиться. Но важно то, что уже есть.

— Это много, — признала Нейтири. — Но хочется большего.

— Тебе — да. — Сильванин посмотрела на неё с тем редким, почти неуловимым выражением личной нежности. — Поэтому твоя история будет другой, чем моя. Ты не согласишься на «уважение и раздражение». Ты согласишься только на что-то... громкое. На что-то, что будет звучать на весь лес.

— Это хорошо или плохо?

Сильванин пожала плечами.

— Это ты. А ты — это не «хорошо» и не «плохо». Ты — это ты. И это лучше любого «хорошо».

Нейтири обдумала это. А потом улыбнулась — широко, открыто, как умела только она.

— Принимаю, — сказала она.

А потом мир изменился. Не в один день — мир никогда не меняется в один день, это только в легендах перелом происходит мгновенно, как удар молнии. На самом деле всё происходит медленно. Так медленно, что, пока это происходит, ты не замечаешь. Просто однажды просыпаешься — и понимаешь, что всё уже другое.

RDA двигалась на север. Не армией — пока нет. Просто машинами. Бульдозерами, которые расчищали лес под временные базы — не рубя большие деревья, но убирая всё, что росло внизу: кустарник, папоротники, молодую поросль. Вертолётами, которых становилось всё больше и которые летели всё ниже, уже не над кронами, а между ними, распугивая птиц и зверей. Их гул стал привычным фоном — как шум далёкого водопада, который сначала раздражает, а потом перестаёшь замечать. Датчиками — маленькими, чёрными, которые они втыкали в землю через каждые несколько сотен метров и которые что-то измеряли, что-то передавали, что-то вынюхивали.

Нгуро говорил, что земля скоро начнёт отвечать на их вопросы, просто чтобы они замолчали.

Граница — та невидимая линия, которую люди со звёзд провели на своих картах и за которой начинались священные земли Оматикайя — ещё не была нарушена. Официально. Но «официально» — это слово придумали для ситуаций, где неофициально всё уже произошло. Машины работали вплотную к границе. Их следы находили на тропах, которые испокон веков были охотничьими тропами клана. Их запах — резкий, химический, чужой — висел в воздухе у восточных ручьёв. Их датчики стояли в земле, и никто не знал точно, что они измеряют, но все знали — зачем.

Эйтукан созывал советы всё чаще. Раньше это случалось раз в несколько недель, по важным поводам. Теперь — почти каждую неделю, а иногда и чаще. Лица охотников, возвращавшихся с границы, становились всё мрачнее. Старейшины всё дольше молчали, глядя в огонь, прежде чем заговорить. Мо'ат всё чаще уходила к Древу Душ одна и возвращалась с выражением лица, которое Нейтири научилась читать за эти годы: она видела что-то, но не говорила. Не потому что скрывала — потому что ещё не была готова облечь это в слова.

Нейтири на советах больше не сидела в тени у западной стены, надеясь, что её не заметят. Эйтукан сам позвал её — на второй год после того, первого, случайно открытого подслушивания. Просто подошёл к ней после тренировки, когда она, разгорячённая и уставшая, сидела на корне и пила воду из тыквенной фляги.

— Завтра совет, — сказал он. — Придёшь?

Нейтири поперхнулась водой.

— Ты... ты меня приглашаешь?

— Я тебя зову, — поправил он. — Приглашают гостей. Ты не гостья.

И ушёл, не дожидаясь ответа — потому что знал ответ заранее. Нейтири пришла. И с тех пор приходила на каждый совет. Обычно она сидела среди молодых воинов — не в центре, но и не на периферии, — и слушала. В основном слушала. Но иногда, когда Эйтукан смотрел на неё через огонь и спрашивал: «Что думает Нейтири?» — она говорила. Коротко, по существу. То, что видела через Эйву. То, что знала о людях со звёзд от Грейс. То, что казалось ей правильным.

Иногда её слушали. Иногда — нет. Она научилась отличать одно от другого и не обижаться ни на то, ни на другое. Совет — это не место для обид.

Цу'тей, который на советах тоже присутствовал как первый воин, смотрел на неё с тем выражением, которое можно было читать по-разному. И она читала. Уважение — да, было. Но к нему примешивалось что-то ещё, что-то, что не было готово называться уважением полностью. Как будто он признавал, что она права, но ему это не нравилось.

Однажды, после особенно долгого совета, где они спорили о том, как реагировать на очередное приближение машин, он подошёл к ней. Она стояла у выхода из центрального зала, поправляя колчан.— Ты говоришь много для своего возраста, — сказал он.

Нейтири не обернулась. Она затянула ремень колчана, проверила, как сидит лук.

— Ты слушаешь мало для своего, — ответила она.

Цу'тей замер. На секунду — буквально на одну секунду — его лицо стало совершенно неподвижным. Потом он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова.

Нгуро, который стоял неподалёку и слышал весь разговор, подошёл к ней.

— Это было точно, — заметил он.

— Я знаю.

— Это также может создать тебе проблемы. Цу'тей — не тот человек, который любит, когда ему указывают на недостатки.

— Знаю и это.

— И ты всё равно сказала.

— Нгуро. — Нейтири наконец обернулась к нему. — Если молчать о том, что правда, чтобы избежать проблем, — это ложь. Просто тихая. Я не умею так.

Нгуро посмотрел на неё долгим взглядом. Его лицо — морщинистое, как старая кора, с глазами, которые видели больше, чем она могла вообразить, — было серьёзным.

— Да, — сказал он. — Но иногда тихая ложь — это дипломатия. А дипломатия — это то, что случается перед войной и иногда помогает её избежать.

— Я не дипломат. Я лучник.

— Лучники тоже иногда промахиваются. Без злого умысла — просто стрела летит не туда.

Нейтири задумалась. Ей не хотелось признавать, что Нгуро прав, — но он был прав. Частично.

— Я скажу Цу'тею, что была неточна, — решила она.

— Не надо, — остановил её Нгуро. — Он понял правильно. Просто не был готов это услышать. Дай ему время переварить.

— У нас мало времени.

— Всегда так кажется. — Нгуро посмотрел на восток, туда, где за кронами скрывались далёкие машины. — И иногда — так и есть.

-

Часть вторая: Утро, которое стало другим

-

В то утро Нейтири тренировалась на восточных корнях. Она просыпалась рано — это была привычка, вбитая годами тренировок с Нгуро, который утверждал, что лучший свет для стрельбы — рассветный, когда тени длинные и цель видна особенно чётко. Она уже не нуждалась в том, чтобы кто-то её будил, — внутренние часы срабатывали безотказно, поднимая её за несколько минут до того, как первые лучи Полифема пробивались сквозь листву.

Восточные корни Дом-Древа были самой сложной тренировочной площадкой во всём их жилище. Здесь гигантское дерево выпускало несколько горизонтальных отростков на высоте около двадцати метров над землёй, а потом они резко поворачивали вниз, образуя нечто вроде подвесного моста — только без верёвок, с живыми, дышащими перилами, которые иногда двигались, когда дерево меняло положение своих ветвей в ответ на ветер или влажность. Между этими корнями были просветы — где полметра, где метр, где два, — и в эти просветы нужно было прыгать, перелетать, перебегать. Ошибка здесь означала не просто падение — падать было высоко, внизу были другие корни, можно было сломать кости. Но Нейтири знала здесь каждый изгиб, каждую ненадёжную точку, каждый участок, где мох делал поверхность скользкой.

Она бежала — легко, привычно, как бегают по месту, которое стало продолжением тела. На бегу — стрела в лук, натяжение, выдох, прицел. Вон та ветка в тридцати метрах, чуть правее, с маленькой зарубкой от прошлой тренировки. Выпустить. Не останавливаясь, не глядя — она уже знала, что попала, по тому, как стрела легла в руку и как лук ответил ей знакомой, успокаивающей вибрацией.

Она всё же оглянулась. Попала. Стрела вошла точно в центр зарубки.

Нгуро сидел внизу, на широком горизонтальном корне, прислонившись спиной к стволу. Он держал в руках свою неизменную трость — не потому что не мог ходить без неё, а потому что, как он говорил, «разумность и слабость — это разные вещи, но иногда они ходят в одной обуви». Его глаза, полуприкрытые, следили за каждым её движением с тем вниманием, которое он никогда не выключал, даже когда казалось, что он дремлет.

— Хорошо, — сказал он.

Нейтири спрыгнула с корня — четыре метра вниз, она приземлилась мягко, на обе ноги, амортизируя удар согнутыми коленями, как учили.

— Это был простой угол, — заметила она. — Прямая линия, никакого ветра, цель статична. Я могла бы попасть туда с закрытыми глазами.

— Могла бы, — согласился Нгуро. — И я видел, как ты попадала с закрытыми глазами. Это не делает попадание менее хорошим. Хорошо — это хорошо. Не надо усложнять хорошее.

— Мне нужно сложное. Простое — скучно.

— Тебе нужна стабильность. — Нгуро поднял палец — жест, который он использовал, когда собирался изречь что-то, что считал важным. — Лучший стрелок — не тот, кто иногда попадает в сложное. Тот, кто всегда попадает в простое и иногда — в сложное. Стабильность — это то, что спасает жизнь, когда вокруг всё летит к чертям и руки трясутся от усталости или страха.

Нейтири вытащила стрелу из ветки и убрала в колчан.

— Война — для сложного? — спросила она.

— Война, — сказал Нгуро, и его голос потерял лёгкость, — не для чего хорошего. Война — это когда всё остальное не сработало. Переговоры, дипломатия, ожидание, молитвы. Когда всё это провалилось — остаётся война. И на войне тебе понадобится не умение попадать в сложное. Тебе понадобится умение попадать в простое, когда вокруг горят деревья и твои руки по локоть в крови.

Нейтири молчала, переваривая. Потом спросила:

— Ты думаешь, дойдёт до войны?

— Ты задаёшь мне этот вопрос второй год, — напомнил Нгуро.

— Потому что второй год не слышу ответа. По-настоящему.

— Я не знаю ответа. — Он говорил без уклончивости, которая бывает у людей, когда они знают, но не хотят говорить. — Война — это когда кто-то решает, что выгода важнее потерь. Они всё ещё считают. Их машины всё ещё на той стороне границы — формально. Они всё ещё делают вид, что соблюдают правила. Пока они считают и делают вид — это не война. Это... пред-война. Самое опасное время, потому что можно привыкнуть и решить, что так будет всегда.

— Пока, — сказала Нейтири.

— Да. Пока.

Нгуро поднялся — со своим обычным звуком, похожим на хруст старого дерева под ветром. Он опёрся на трость и посмотрел на неё.

— Иди завтракай. Ты сожгла много энергии. И совет сегодня утром — ты слышала?

— Нет. Я была здесь, тренировалась. А что такое?

— Сильванин поведёт разведчиков на восток. Туда, где последний раз видели машины.

Нейтири остановилась, не донеся колчан до плеча.

— Она сама? Почему не Цу'тей? Он же первый воин.

— Цу'тей на западной границе. Там тоже движение. — Нгуро смотрел на неё спокойно, ожидая реакции. — Сильванин попросилась сама. Эйтукан разрешил.

— Но она не воин.

— Она тсахик. Которая умеет стрелять и ходить по лесу лучше, чем большинство воинов в этом клане. — Нгуро чуть наклонил голову. — Ты знаешь это не хуже меня. Ты тренировалась с ней. И она — старшая дочь вождя. Это тоже имеет значение. Клан должен видеть, что те, кто ведут их словами, готовы идти впереди делами. Иначе какой смысл в словах?

Нейтири молчала. Внутри у неё боролись два чувства: гордость за сестру и холодный, липкий страх.

— Мама знает? — спросила она.

— Мо'ат предложила это первой.

Вот это было неожиданно. Нейтири уставилась на него, ожидая, что он добавит что-то ещё. Но он не добавил.

— И я не иду, — сказала она. Не вопросом — констатацией.

— Нет.

— Потому что?

— Потому что ты нужна здесь. — Нгуро сделал шаг к ней. — Сильванин уходит на восток — кто-то должен быть здесь, кто слышит лес так же, как она. Кто может слушать Эйву и понимать, что происходит, пока она в отдалении. Ты — этот кто-то.

— Я хочу идти с ней.

— Знаю.

— Она моя сестра, Нгуро.

— Знаю. — Он посмотрел на неё с той прямотой, которую позволял себе редко — обычно он прятал её за иронией и шутками о старых костях. — Ты хочешь идти, потому что боишься за неё. Это любовь. Это очень хорошо. Но это не лучший повод для решения о том, где быть. Лучший повод — где ты нужнее.

— И где я нужнее? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Здесь. С Эйвой. Слушать, что происходит там, пока она идёт. Если что-то пойдёт не так — ты узнаешь быстрее, чем любой гонец.

Нейтири долго молчала. Она смотрела на восток — туда, где за кронами начинался лес, уходящий к горизонту, туда, куда скоро уйдёт Сильванин.

— Когда она уходит? — спросила она наконец.

— Через час после рассвета. У тебя есть время поговорить с ней.

Нейтири уже шла. Она закинула колчан за спину на ходу, даже не заметив этого движения — настолько оно было привычным.

— Нейтири! — окликнул её Нгуро.

Она обернулась.

— Не говори ей, что боишься. Она знает. Ты ей не поможешь, если скажешь. Скажи что-нибудь другое.

— Что именно?

— Слышал, — подтвердил он.

— И?

— Хорошо, — сказал Нгуро. — Нет — не хорошо. Очень хорошо. Это было именно то, что нужно.

— Ты говоришь «хорошо» на всё.

— Нет. — Он покачал головой. — Я говорю «хорошо» на то, что хорошо. «Очень хорошо» — на то, что очень хорошо. А на то, что плохо, я говорю: «Будем исправлять». Это разные слова, и я их использую в разных случаях. Ты просто не всегда замечаешь разницу.

Нейтири всё ещё смотрела туда, где исчезла Сильванин.

— Иди к Древу Душ, — сказал Нгуро. — Слушай. Если что-то пойдёт не так на востоке, она сможет дать тебе знак через Эйву. Не словами — ощущением. Вы с ней связаны, ты знаешь это. Всегда были связаны.

— Вы договаривались об этом?

— Нет. — Нгуро пожал плечами. — Но между вами так работает. Это не требует договорённостей. Просто работает.

Нейтири кивнула. Постояла ещё секунду. Потом повернулась и пошла — не к Дом-Древу, а в другую сторону, к тропе, ведущей к Древу Душ.

Нгуро смотрел ей вслед.

— Хорошие дети, — сказал он тихо, обращаясь неизвестно к кому — может быть, к дереву, может быть, к Эйве. — Очень хорошие. Обе. И что с ними будет — не знаю. Но знаю, что они справятся. Должны справиться.

-

Часть четвёртая: Что слышит лес

-

Древо Душ в это утро было тихим. Не мёртвым — Древо Душ не могло быть мёртвым, это противоречило самой его природе, — но тихим. Тем особым, глубоким покоем, который бывает у очень большого существа, когда оно прислушивается к чему-то далёкому и важному. Как старый охотник, который сидит у костра и смотрит в темноту — не спит, а слушает.

Нейтири прошла между корнями — они знали её. За семь лет она приходила сюда так часто, что Мо'ат однажды заметила: «Ты проводишь здесь больше времени, чем некоторые цакрем. Это твой второй дом». — «Это плохо?» — спросила Нейтири. Мо'ат покачала головой: «Нет. Это наблюдение».

Корни, казалось, чуть ярче светились при её приближении. Может быть, это было воображение. А может быть, и нет — с Эйвой никогда нельзя было сказать наверняка, где заканчивается твоё воображение и начинается её ответ.

Она нашла своё место — то самое, к которому приходила все эти годы. Один из больших горизонтальных корней на восточной стороне Древа, где между двумя другими корнями образовывалось пространство, похожее на кресло, вырезанное самим деревом. Удобное. Своё. Мох здесь был примят под форму её тела.

Нейтири села. Прислонилась спиной к тёплой коре. Взяла конец своей цэ'хэйлу — длинной, тёмной, с чуть светящимися кончиками. Медленно, почти благоговейно прикоснулась к поверхности корня.

Контакт был мгновенным — как всегда. За семь лет практики она научилась входить в это состояние быстро и плавно, без того шока, который был в самый первый раз, у Древа Душ, когда она была пятилетней девочкой и мир обрушился на неё всей своей огромностью.

Первое ощущение было всегда одинаковым: тепло. Не физическое — хотя корень под рукой и правда был тёплым, — а какое-то более глубокое, внутреннее тепло. Тепло присутствия. Как когда заходишь в дом, где давно живут и давно любят, — это чувствуется кожей, ещё даже не переступив порог.

Потом началось расширение.

Это было лучшее слово, которое она нашла за годы практики. Не «связь», не «слияние» — расширение. Как будто она сама становилась больше своего тела. Не теряла себя — никогда не теряла, она всегда оставалась Нейтири, четырнадцать лет, дочь вождя и цакрем, лучница, ученица Нгуро и Грейс, — но ко всему этому прибавлялось что-то ещё. Корни Древа — она чувствовала их как свои собственные, уходящие глубоко в землю, разветвляющиеся, пьющие воду. Корни других деревьев — дальше, на километры вокруг, сплетённые в единую сеть. Птицы на ветках — она чувствовала их как лёгкие, быстрые точки тепла и движения. Нантанги в нижнем ярусе — их ощущения были более сложными, полными запахов и звуков, которые для них были картой местности.

И лес. Весь, сразу, одновременно — живой, дышащий, думающий своей медленной, нечеловеческой мыслью.

Нейтири давно перестала пугаться этого объёма. В первые разы — подавляло. Как слишком громкая музыка в слишком маленьком пространстве. Сейчас — привычно. Как дыхание. Ты не думаешь о каждом вдохе. Просто дышишь.

Она направила внимание на восток — туда, куда ушёл отряд Сильванин. Не как команду, не как приказ — просто мягко, плавно, как поворачивают голову, чтобы лучше слышать то, что происходит с одной стороны. Сеть Эйвы не была рацией или телескопом. Она работала иначе — скорее, как собственное тело: ты чувствуешь, где болит, не потому что смотришь туда, а просто потому что болит. Нейтири научилась направлять это чувство — медленно, за годы проб и ошибок. Она всё ещё не всегда попадала точно, всё ещё иногда путала отзвуки. Но в целом — умела.

Восток был... беспокойным.

Не лес. Лес был самим собой — деревья стояли прочно, их корни держались глубоко, птицы пели в кронах. Но под этим, под поверхностью привычного, — что-то было. Как натянутая струна под слоями дерева и земли: не слышно, если не знаешь, куда слушать. Но Нейтири знала. Она чувствовала это уже несколько недель — сначала едва заметно, как комариный укус, а теперь сильнее.

Там было что-то чужое.

жизни на корнях Дом-Древа — сначала падая и вставая, потом всё увереннее, потом уже не замечая, как ноги сами находят опору, — дали ей нечто, что невозможно объяснить словами и невозможно имитировать. Её тело знало деревья. Не конкретные деревья, не эту конкретную ветку или этот конкретный сук. А деревья вообще — их логику, их ритм, их способ расти и держать вес.

Ветка, которая гнётся под определённым весом, — она знала, сколько у неё времени, пока та не сломается. Мох, скользкий с северной стороны, сухой с южной, — она выбирала правильную сторону, не глядя вниз, просто чувствуя босой ступнёй текстуру. Развилка — она шла по той, которая давала нужное направление, не замедляясь на выбор, потому что тело помнило карту леса лучше, чем голова.

Это было не умение. Это было знание телом. То, что нельзя выучить по учебнику — только через годы практики, через тысячи пробежек, через синяки и шишки и падения, которых она уже даже не считала.

На бегу она слушала лес — не через цэ'хэйлу, а просто ушами и кожей, тем базовым, животным слухом, который был у неё всегда, с детства. Птицы на востоке пели — это было хорошим знаком: там, где проходят машины, птицы замолкают. Если они поют — значит, либо машин там ещё нет, либо они прошли давно и птицы уже успокоились. Нантанги — она слышала их внизу, в корнях, — двигались в западном направлении. Это тоже было информацией: нантанги всегда уходят от того, что пахнет неправильно. Их нос был чувствительнее любого прибора. Если они шли на запад — значит, на востоке был тот самый неправильный запах.

Она бежала в сторону неправильного запаха. Это не было храбростью — это была логика. Там была Сильванин.

Примерно через двадцать минут — она ориентировалась по солнцу, по тому, как менялся состав деревьев, по знакомым ориентирам, вот старая сосна с раздвоенной вершиной, вот поляна, где они с Конто когда-то нашли гнездо, вот ручей — Нейтири услышала голоса.

Она остановилась мгновенно. Замерла — полностью, каждой мышцей, как учил Нгуро: не просто прекратить движение, но прекратить всё, включая дыхание, включая ритм сердцебиения, насколько это возможно, стать частью фона настолько, чтобы лес принял тебя за свою. Это занимало несколько секунд — затаить дыхание, замедлить пульс, слиться с тенями.

Голоса. Свои. Язык Оматикайя — она разобрала слова. Тиар — его короткие, точные фразы. Потом кто-то из молодых — кажется, Акту. Они не кричали, не звали на помощь — говорили вполголоса, как говорят разведчики, знающие, что они не одни в лесу.

Нейтири выдохнула и пошла к ним — не бегом, спокойно, но быстро.

Отряд находился в небольшой низине — в таком месте, где несколько старых деревьев срослись корнями, образуя естественное укрытие, защищённое с трёх сторон. Идеальное место для того, чтобы остановиться, перевести дух и обсудить увиденное, не рискуя, что твой голос разнесётся на пол-леса. Сильванин стояла в центре, остальные — вокруг неё. Тиар держал лук наготове, хотя тетива не была натянута. Акту сидел на корточках и что-то быстро чертил пальцем на влажной земле — видимо, схему увиденного. Рей и Санту стояли на страже, глядя в разные стороны.

Сильванин увидела Нейтири первой. Она не удивилась — или не показала удивления. Просто кивнула, как будто ожидала, что младшая сестра появится из леса в любой момент.

— Машины сместились, — сказала Нейтири, подходя ближе и не тратя времени на приветствия.

— Знаем, — ответил Тиар. — Мы их уже видели.

— Видели? — Нейтири перевела взгляд на него. — Где?

— Северо-восток от нас. Примерно полкилометра. Четыре большие машины — не те, что летают, те, что ползают. Они идут медленно, курсом на север. Расчищают нижний ярус.

— Четыре? — переспросила Нейтири. — Я почувствовала четыре через Эйву. Одна дальше остальных.

— Мы видели три в непосредственной близости, — сказал Тиар. — Четвёртая, вероятно, восточнее. Мы не стали подходить ближе — у них там открытое пространство, негде укрыться.

— Хорошо, что не стали. — Нейтири опустилась на корточки рядом с Акту, глядя на его схему. Тот нарисовал расположение машин относительно известных ориентиров — старая сосна, ручей, развилка тропы. — Что они делают? Что значит «расчищают»?

— Убирают нижний ярус, — повторил Тиар. — Кустарник, папоротники, молодую поросль. Не трогают большие деревья — пока. Но всё, что ниже человеческого роста, срезают под корень.

Он помолчал, подбирая слова — Тиар всегда тщательно подбирал слова.

— Для чего? — спросила Нейтири, хотя уже догадывалась.

— Для дороги. Или для временной базы. Трудно сказать точно. Но схема работы — систематическая. Они идут полосой, метр за метром. Не сворачивают, не обходят препятствия — убирают их. Это не случайная расчистка. Это подготовка территории.

Нейтири перевела взгляд на Сильванин. Та стояла молча, но по её лицу было видно: она понимает значение происходящего не хуже Нейтири. Расчистка нижнего яруса — это не «убрать кусты». Нижний ярус был основой всей экосистемы леса. Там жило больше половины всех животных их территории. Там проходили корни, питающие большие деревья. Там находились одни из самых плотных участков нейронной сети Эйвы, потому что в нижнем ярусе связи были самыми сложными, самыми густыми. Убрать нижний ярус — значит не просто расчистить землю. Это значило начать разрушать систему изнутри.

— Они на нашей территории? — спросила Нейтири. Это был самый важный вопрос.

— Формально — пока нет. — Тиар показал на схеме линию, которую он прочертил раньше. — Вот здесь граница. Машины работают вплотную к ней — в нескольких метрах, может быть, в десятке. Но формально — ещё за линией.

— «Формально», — повторила Нейтири с горькой усмешкой. — Это слово придумали для того, чтобы нарушать правила, не нарушая их.

— Папа знает? — спросила Сильванин.

— Я отправил Рея обратно с донесением, — кивнул Тиар. — Полчаса назад. Он уже должен быть у Дом-Древа.

— Значит, наша задача — наблюдать? — уточнила Нейтири.

— Наблюдать и ждать приказа. — Тиар посмотрел на неё. — Без приказа — никаких действий. Мы здесь не для того, чтобы начинать войну. Мы здесь, чтобы знать, что происходит.

Нейтири кивнула. Это было логично. Правильно. И при этом — до скрежета зубовного трудно. Сидеть и смотреть, как чужие машины срезают лес, и ничего не делать.

— Ты пришла одна? — спросил Акту. Он поднял голову от своей схемы и смотрел на Нейтири с тем выражением, которое означало не осуждение, а искреннее, немного наивное удивление.

— Она быстрее всех нас, — ответил за неё Тиар. — Это не новость, Акту. Ты видел её на тренировках.

— Я просто...

— Акту, — сказал Тиар с бесконечным терпением, — наблюдай за восточным направлением. Пожалуйста.

Акту кивнул и отвернулся, бормоча что-то себе под нос.

Сильванин взяла Нейтири за локоть и отвела на несколько шагов в сторону — за большой ствол, где можно было говорить тихо, не отвлекая остальных.

— Папа отпустил тебя? — спросила она.

— Да. После короткого разговора.

— Сколько он сказал?

— «Лук. Полный колчан. Две запасные тетивы. Вернись».

— Это он. — Сильванин чуть улыбнулась. — Три фразы — и всё, что нужно. Он всегда так.

Они помолчали. Где-то вдалеке, за деревьями, всё ещё слышался тот самый механический звук — низкий, ровный, чуждый.

— Ты слышишь их через Эйву? — спросила Сильванин.

— Да.

— Сильно?

— Достаточно. — Нейтири прикоснулась к ближайшему стволу ладонью — не цэ'хэйлу, просто ладонью, как привыкла делать с детства. — Лес реагирует. Там, где они работали, нижний ярус — он... другой. Я не могу объяснить точно.

— Попробуй.

— Как когда кто-то говорит — и вдруг замолкает. Не по своей воле. Как будто ему закрыли рот. Не кричит. Просто — перестаёт. И тишина, которая остаётся после, хуже крика.

Сильванин молчала. Она тоже прикоснулась к дереву — своей ладонью к коре. И, кажется, что-то почувствовала, потому что её лицо на мгновение стало жёстче.

— Грейс знает об этом? — спросила она.

— О расчистке? Вероятно, нет. Она не в том отделе, который управляет машинами. Она ботаник, изучает растения, а не полезные ископаемые. К ней эти отчёты не приходят.

— Но она могла бы узнать. У неё есть доступ.

— Сильванин. — Нейтири повернулась к сестре. — Грейс не управляет этими людьми. Она может спрашивать. Она может подавать отчёты, протесты, рекомендации. Но если те, кто принимает решения, решают её не слушать — она ничего не может сделать. Она учёный, а не начальник.

— Тогда зачем она здесь? Если её не слушают, если её работа не имеет значения для тех, кто управляет машинами, — зачем она остаётся?

Нейтири задумалась. Этот вопрос она и сама задавала себе много раз — особенно в последние месяцы, когда машины стали подходить всё ближе.

— Потому что ей самой это важно, — сказала она наконец. — Грейс — из тех людей, которые остаются в месте, которое считают важным, даже когда это место становится трудным. Даже когда их работа не даёт результатов. Просто потому что уйти — значило бы признать, что они сдались. А она не из тех, кто сдаётся.

Она помолчала.

— И ещё. Её присутствие здесь, её школа, её занятия с нами — это не бесполезно. Мы знаем их язык. Мы понимаем, как они думают. Это знание — оружие. Без неё у нас не было бы этого оружия.

— Но её школа — это ещё и доброе лицо RDA, — заметила Сильванин. — Смотрите, мы учим ваших детей. Мы хорошие. Пока мы спорим о том, хорошая ли она, — нам труднее спорить о том, что вся остальная их деятельность — плохая.

Это было... неудобно точно. Нейтири почувствовала укол где-то внутри — не обиду, а что-то другое, более сложное.

— Я думала об этом, — призналась она.

-

Совет вечером длился долго — дольше обычного. В центральном зале собрались почти все воины и старейшины. Огонь горел ровно, освещая сосредоточенные, мрачные лица. Снаружи уже стемнело, и биолюминесцентные нити на стенах зала разгорелись в полную силу, заливая всё мягким голубоватым светом.

Нейтири сидела на своём обычном месте — среди молодых воинов, достаточно близко к центру, чтобы её слышали, достаточно далеко, чтобы не лезть вперёд старших. Она слушала.

Тиар докладывал снова — на этот раз для всех. Его отчёт был таким же чётким и кратким, как всегда. Он добавил детали, которые не упомянул при первой встрече с вождём: примерные координаты машин, характер расчистки, предполагаемую скорость их продвижения. Нейтири мысленно отметила, что нужно будет потом сверить его наблюдения со своими ощущениями через Эйву — картинка получалась тревожно полной.

Старейшины говорили долго — как всегда, приводя исторические параллели, вспоминая древние пророчества и знамения. Один из них, самый старый — его звали Атока, и он помнил ещё времена, когда люди со звёзд вообще не появлялись на Пандоре, — рассказал историю о том, как когда-то, много поколений назад, другой клан столкнулся с похожей угрозой и был уничтожен. Рассказ был длинным, полным деталей, и Нейтири видела, как некоторые молодые воины начинают терять терпение. Но никто не перебивал — традиция требовала выслушивать старейшин до конца.

Цу'тей говорил энергично, с жестикуляцией. Он стоял у огня, и пламя отражалось в его глазах, делая их почти дикими.

— Нельзя ждать! — говорил он. — Каждый день, что мы сидим здесь и говорим, — они ближе. Каждый день они рубят наш лес, ставят свои машины, втыкают свои датчики. Мы должны действовать. Должны показать им, что эта земля — не пустая. Что здесь есть те, кто будет её защищать.

— И что ты предлагаешь? — спросил Нгуро. Он сидел в стороне, на своём обычном месте, и его голос звучал спокойно, даже немного устало. — Выйти против машин с луками и копьями? Ты видел их броню. Ты видел, что они делают с деревьями. Стрела против такой машины — это как дождь против камня. Долго. Очень долго. И без результата.

— Мы должны найти способ! — воскликнул Цу'тей. — Не может быть, чтобы не было способа.

— Я рад, что ты полон решимости. — Нгуро говорил без насмешки, но с той твёрдостью, которая бывает у людей, проживших достаточно долго, чтобы знать цену решимости без плана. — Решимость — это прекрасно. Но решимость без знания — это просто громкий крик. А криком машину не остановишь.

— Тогда что ты предлагаешь? Сидеть и смотреть, как они подходят всё ближе?

— Я предлагаю думать. — Нгуро обвёл взглядом зал. — Мы не можем остановить их силой — не сейчас, не теми средствами, что у нас есть. Но мы можем использовать знание. Узнать, как работают их машины. Где их слабые места. Что может их замедлить — не навсегда, но достаточно, чтобы выиграть время.

Он посмотрел на Нейтири.

— У нас есть люди, которые знают их язык. Которые понимают, как они думают. Это оружие. Давайте использовать его.

Эйтукан, который всё это время сидел молча, слушая всех по очереди, наконец поднял голову.

— Нгуро прав, — сказал он. — И Цу'тей тоже прав. Мы не можем ждать вечно — это правда. Но мы не можем атаковать вслепую — это тоже правда. Нам нужно знание.

Он посмотрел на Нейтири.

— Что думает Нейтири?

Нейтири ожидала этого. Отец всегда спрашивал её в конце, после того как все выскажутся. Она встала — не для того чтобы показаться выше, а просто потому что говорить сидя, когда все смотрят на тебя, было неудобно.

— Грейс знает устройство машин, — сказала она. — Не для того чтобы воевать с ними, а для того чтобы понимать, как они работают. Но из этого знания можно вывести слабые места. Где броня тоньше. Где механизмы уязвимы. Что может их остановить — не уничтожить, но задержать.

— Она скажет тебе это? — спросил Цу'тей с ноткой недоверия.

— Она скажет правду. — Нейтири посмотрела на него прямо. — Что именно будет этой правдой — я не знаю. Может быть, она скажет: «Я не знаю». Может быть, скажет: «Я знаю, но не могу сказать». Но она не соврёт. В этом я уверена.

— Ты ей доверяешь? — спросил Эйтукан.

Это был тот самый вопрос, которого Нейтири ждала. Она помолчала — не потому что не знала ответа, а потому что хотела сформулировать его точно.

— Я доверяю её намерениям, — сказала она наконец. — Она не желает зла нашему лесу. Она хочет его защитить — по-своему, как умеет. Но я не доверяю её возможностям. Она не командир. Она не может остановить машины приказом. И я не знаю, что она выберет, если встанет перед выбором: мы или её собственный народ. Это — два разных доверия. Одно есть. Второго — нет.

Эйтукан кивнул. Он, кажется, ожидал именно такого ответа.

— Хорошо, — сказал он. — Поговори с ней. Узнай, что она может рассказать о машинах. О том, как они устроены, где их слабости. Это первое.

Он обвёл взглядом зал.

— Второе. Я хочу, чтобы завтра мы начали готовить конкретный план. Не «защищать землю» — это не план, это цель. А именно план: что мы делаем, если они пересекут границу. Кто, где, как, чем. Тиар, Цу'тей, Теаку — вы займётесь этим. К послезавтрашнему вечеру я хочу видеть план.

Он встал — знак того, что совет окончен.

— Идите. Отдыхайте. Завтра будет трудный день.

Люди начали расходиться. Нейтири встала, потянулась — спина затекла от долгого сидения на твёрдом корне — и повернулась к выходу. И тут она увидела Сильванин.

Сестра стояла у дальней стены, где свет от огня почти не достигал. И что-то было не так. Нейтири заметила это сразу, ещё до того, как поняла, что именно. Какая-то неправильность в том, как сестра держала голову — чуть более бережно, чем обычно, чуть более осторожно.

Она подошла ближе. И увидела.

Шрам. Тонкая красная линия на левой щеке Сильванин, идущая от скулы вниз, к подбородку. Свежая, ещё не зажившая до конца, но уже подсохшая. Края неровные — значит, рана была нанесена не острым металлом, а чем-то более грубым.

Нейтири остановилась как вкопанная.

— Что это? — спросила она тихо. Слишком тихо.

— Осколок. — Сильванин говорила спокойно, почти равнодушно. — Когда мы уходили, одна из машин обрабатывала ствол дерева. Отлетел кусок коры, острый. По касательной.

— Когда?

— Когда мы отступали. Ты уже ушла вперёд с донесением для Тиара. Это было быстро. Я даже не сразу почувствовала.

— Почему ты не сказала?

— Потому что это несущественно.

— Несущественно? — Нейтири не повысила голос, но в нём зазвенела сталь. — Это шрам, Сильванин. На твоём лице. Кусок дерева, отлетевший от машины, которая рубит наш лес, попал тебе в лицо. Это не «несущественно».

— Небольшой шрам. — Сильванин чуть пожала плечами. — Через неделю будет почти не видно. Через месяц — только если знаешь, куда смотреть.

— Ты была у Тейки?

— Нет ещё. Собираюсь.

— Сейчас. — Нейтири взяла её за руку. — Мы идём к ней прямо сейчас.

— Нейтири...

— Сильванин. — Нейтири посмотрела на неё, и в этом взгляде было всё: страх, который она сдерживала весь день, любовь, которую она не умела выражать иначе, чем действием, и упрямство, которое заставляло её в детстве вставать после двенадцати падений. — Ты моя сестра. Ты получила ранение на разведке. Ты молчала об этом весь совет. Ты пойдёшь к Тейке сейчас, и я пойду с тобой.

Сильванин смотрела на неё — долго. Потом вздохнула. Тем самым вздохом, который означал капитуляцию перед кем-то, с кем спорить утомительнее, чем согласиться.

— Идём, — сказала она.

Они шли по корням Дом-Древа — не быстро, но и не медленно. Вокруг сгущалась ночь. Биолюминесцентные нити на стенах разгорелись в полную силу, освещая путь мягким, призрачным светом. Где-то далеко пели ночные птицы. Дом-Древо дышало — медленно, размеренно, как огромное спящее животное.

— Больно? — спросила Нейтири через некоторое время.

— Немного.

— Скажи, что больно.

Сильванин покосилась на неё.

— Больно, — сказала она. — Немного. Это именно то, что я и сказала.

— Ты сказала «немного». А «больно немного» и «немного больно» — это не одно и то же. «Немного» в начале предложения — это общая оценка: «немного больно». А «немного» в конце — это оценка степени: «больно, но немного».

— Нейтири.

— Что?

— Это одно и то же.

— Грамматически — нет.

— Семантически — да.

— Ты говоришь как Грейс, — сказала Нейтири, и в её голосе проскользнула искра смеха.

— Это комплимент?

— Это наблюдение.

Сильванин покачала головой, но Нейтири заметила: она почти улыбалась.

— Ты всё равно беспокоишься, — сказала Сильванин.

— Да.

— И это не изменится от того, скажу я «больно» или «немного больно».

— Нет. Не изменится. Но я хочу знать правду. Даже если это маленькая правда. Даже если это «больно немного». Я хочу, чтобы ты говорила мне правду.

Сильванин молчала несколько шагов. Потом сказала — тише, чем раньше:

— Больно. Не сильно. Но больно.

— Хорошо. — Нейтири кивнула. — Это лучше.

— Почему «хорошо»? Почему хорошо, что мне больно?

— Потому что ты сказала. — Нейтири посмотрела на неё. — Ты не стала скрывать, не стала делать вид, что всё в порядке, когда это не так. Ты сказала правду. Это хорошо.

Сильванин остановилась. Она смотрела на Нейтири с тем выражением, которое появлялось у неё редко и которое Нейтири знала лучше всех остальных. Не оценка, не анализ. Просто — взгляд. Видящий.

— Ты такая же странная, как всегда, — сказала она.

— Знаю.

— Это не меняется.

— Надеюсь.

Они дошли до камеры Тейки. Старая повитуха сидела у своего очага и что-то толкла в ступке — как всегда, как десять лет назад, как двадцать. Увидев их, она остановилась.

— Давно? — спросила она, глядя на шрам Сильванин.

— Несколько часов, — ответила за сестру Нейтири. — Она молчала.

— Ты знала? — Тейка перевела взгляд на Нейтири.

— Она знала, — сказала Сильванин прежде, чем Нейтири успела ответить. — И привела меня сюда. Я бы сама пришла. Позже.

— Позже, — проворчала Тейка, откладывая ступку. — «Позже» — это любимое слово всех воинов, которые думают, что рана заживёт сама. Иногда заживает. Иногда — гниёт. И то, и другое — «позже», но с разными результатами. Входите. Обе.

Они вошли. В камере было тепло и пахло травами — как всегда. Тейка усадила Сильванин на низкий корень у стены и начала осматривать шрам. Её пальцы — старые, узловатые, но всё ещё необыкновенно ловкие — аккуратно ощупали края раны.

— Чем? — спросила она коротко.

— Кусок коры, — ответила Сильванин. — Отлетел от дерева, когда машина его обрабатывала. По касательной.

— Глубоко?

— Не очень. Кровь почти не шла.

— Хорошо. — Тейка взяла с полки горшочек с зеленоватой мазью и начала аккуратно наносить её на рану. — Шрам останется. Небольшой. Тонкий. Почти незаметный — если смотреть прямо. Если смотреть сбоку — будет видно.

— Я не против шрамов, — сказала Сильванин.

— Я знаю. — Тейка нанесла последний мазок и вытерла руки. — Ты первая тсахик за последние три поколения, у которой будет боевой шрам. До тебя была только одна — прабабка твоей матери. Она получила свой шрам, когда защищала раненого охотника от нанторга. Это был хороший шрам.

— Этот — не от нанторга, — заметила Сильванин.

— Этот — от защиты леса, — сказала Тейка. — От того, что ты пошла туда, куда другие не пошли бы. Это не хуже нанторга.

В камере стало тихо. Нейтири стояла у стены и смотрела, как старая повитуха накладывает повязку — аккуратно, бережно. Шрам действительно был небольшим. Но он был. И он был первым.

— Это первая, — сказала Сильванин, словно читая её мысли. — Не последняя. Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что то, что началось сегодня, — не закончится завтра. Это не одна разведка и не один шрам. Это начало чего-то долгого. И пока это будет длиться — будут ещё шрамы. У меня, у тебя, у Тиара, у Цу'тея. Это неизбежно.

Нейтири молчала. Она знала, что сестра права.

— Но ты всё равно пойдёшь, — сказала она.

— Да. Потому что кто-то должен.

Тейка закончила с повязкой и выпрямилась.

— Готово. Не мочить до завтра. Не чесать, даже если будет чесаться — будет, это нормально, это значит, заживает. Если начнёт болеть сильнее — прийти сразу, не ждать.

— Я помню, — сказала Сильванин.

— Помнить — мало. Выполнять. — Тейка посмотрела на Нейтири. — А ты? С тобой что?

— Со мной — ничего, — ответила Нейтири.

— Никаких пауков? Никаких падений с корней?

— Уже несколько лет как. Я выросла.

— Выросла, — повторила Тейка. — Это заметно. Ладно. Идите. Обе. И постарайтесь не получать новых шрамов хотя бы до конца недели. У меня заканчивается эта мазь, а травы для неё растут только у южных болот.

— Постараемся, — сказала Нейтири.

— «Постараемся» — это не «да», — заметила Тейка.

— Мы знаем, — хором ответили сёстры и переглянулись.

-

Эпилог: Ночь после

-

Той ночью Нейтири не могла спать — снова. Это стало чем-то вроде ритуала: важные дни заканчивались бессонницей. Слишком много мыслей в голове, и каждая требует внимания, и ни одна не хочет замолкать.

Сильванин спала. Тейкина мазь, видимо, имела лёгкий успокаивающий эффект, или, может быть, сестра просто слишком устала за день, чтобы бодрствовать. Она лежала на своей подстилке, дышала ровно и глубоко, и шрам на её щеке в свете биолюминесцентных нитей казался тонкой серебристой нитью, проведённой по коже.

Нейтири лежала и думала. О шраме. О датчиках, которые люди в масках втыкали в землю, как сажают семена — только семена дают жизнь, а датчики её забирают. О словах, которые она подслушала: «logging request was filed, should be approved». О том, что граница — это не черта на земле, а идея, и идею нельзя остановить стрелой.

О Грейс — которой надо будет завтра рассказать обо всём. О датчиках. О расчистке. О том, что они слышали. Как она отреагирует? Будет ли она удивлена? Испугана? Или она уже знает — и просто не могла сказать?

О лесе — который она слышала через Эйву весь день: живой, тёплый, сложный, и на востоке — та особая тишина, которая бывает там, где убрали нижний ярус. Лес ещё не умер — он был жив, он дышал, он сопротивлялся. Но он был ранен. И рана эта была сильной.

О Сильванин — и о её прыжке. О том, что она прыгнула, несмотря ни на что. Просто потому что могла.

О том, что сказал Нгуро: «Война — это когда всё остальное не сработало».

О том, что спросил Нгуро у Цу'тея: «Что конкретно вы будете делать?» — и о том, что никто на совете не смог ответить на этот вопрос.

Она встала. Тихо — чтобы не разбудить сестру. Подошла к стене камеры. Прикоснулась к коре ладонью — привычный жест, такой привычный, что она делала его, не задумываясь. Стена была тёплой и живой. Под рукой пульсировали биолюминесцентные нити — медленно, успокаивающе.

«Я не знаю, что делать, — сказала она беззвучно, одними губами. — Я знаю, что будет трудно. Я знаю, что они придут. Я знаю, что нам придётся сражаться — может быть, не сейчас, но скоро. Я знаю много всего. Но что делать прямо сейчас — я не знаю».

Дом-Древо пульсировало.

Она ждала — не ответа, Эйва не давала ответов в виде слов. Просто — того ощущения, которое приходило, когда она говорила с деревом. Ощущения, что она не одна. Что её слышат. Что всё, что происходит, — часть чего-то большего, что она пока не может охватить взглядом.

Оно пришло. Медленно, как всегда. Тепло в груди. Лёгкое гудение в костях. Тишина, которая не была пустой, — она была полной.

«Хорошо, — сказала Нейтири. — Напомни мне. Завтра. И послезавтра. И всегда. Напомни мне, что ты слышишь меня».

Она вернулась к подстилке. Легла. Закрыла глаза.

В голове всё ещё крутились мысли. Но теперь они были не острыми, не колючими — просто присутствовали. Как фон. Как Эйва.

Она заснула — и в её сне не было горящего леса. Был только свет. Мягкий, голубоватый, пульсирующий в ритме Дом-Древа. И где-то вдалеке — маленькая фигурка, прыгающая через корень. Просто так. Без причины.

-

Из дневника Грейс Огустин, Пандора, 2151 год:

«Нейтири пришла сегодня утром и рассказала о датчиках.

Она стояла у моего стола — высокая, прямая, с луком за плечом, — и говорила спокойно, без обвинений. Просто факты. Где они были. Что делали. Что она слышала через Эйву. Что сказали люди в масках на границе. Что это означает, по её мнению.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не удивление — удивления уже давно не было. Стыд. Да, стыд. За то, что я часть этого. Часть организации, которая делает эти вещи.

Когда она закончила, я сказала: «Я не знала об этих конкретных датчиках».

Она кивнула. Поверила. Я видела это по её глазам — она правда поверила.

Это — доверие. Я знаю, как оно устроено у неё: она верит до тех пор, пока есть основание верить. Когда основание исчезнет — она скажет прямо. Без драмы. Просто скажет: «Ты солгала мне, Грейс, и теперь я не могу тебе верить». И это будет конец.

Я отправила отчёт своему руководству. Подробный. С данными, которые она мне дала — о расчистке нижнего яруса, о биологических последствиях для нейронной сети Эйвы, о том, что дальнейшее продвижение на север приведёт к необратимым повреждениям экосистемы. Я писала его два часа — тщательно, подбирая каждое слово, чтобы это звучало не как эмоциональный протест, а как научный документ.

Ответ пришёл через два часа. Одна строчка: "Understood. Survey operations are within approved parameters."

«Понято. Разведывательные операции находятся в рамках утверждённых параметров».

Approved parameters. Утверждённые параметры. Как будто лес можно вписать в параметры. Как будто Эйву можно уместить в рамки отчёта.

Я сидела и смотрела на эти два слова очень долго. Потом подняла голову и посмотрела в окно. За окном был лес. Живой. Огромный. Прекрасный. И где-то там, на его восточной границе, прямо сейчас машины втыкали в землю датчики и срезали кусты. И это было «в рамках утверждённых параметров».

Нейтири однажды сказала мне — ей было семь лет, мы только начинали заниматься, — что «maybe» лучше, чем «no». «Может быть» лучше, чем «нет». Я тогда подумала: хороший подход для ребёнка. Оптимистичный.

Сегодня я не уверена даже в «maybe». Но я продолжаю писать отчёты. Не потому что верю, что они что-то изменят. А потому что не знаю, что ещё делать. И потому что тот, кто перестаёт делать то, что умеет, — просто перестаёт.

А я ещё не готова перестать.

— G.A.»