Кинжал (джен)

Повозка остановилась у главных ворот. Гарнет вышла, поправила плащ и посмотрела на знакомые башни. Дворец. Её дом и её клетка.

Она прошла через главный зал. Чувствовала, как взгляды придворных скользят по ней — она вернулась. Но они не знали, что внутри неё изменилось.

Гарнет вошла в тронный зал. Всё те же высокие своды, всё те же гобелены, всё та же холодная фигура на троне.

Бране смотрела на неё сверху вниз. Ни улыбки, ни тепла.

— Докладывай.

Гарнет выпрямилась. Голос — ровный, официальный.

— Ваше величество, старший лейтенант армии Александрии Гарнет тил Александрос докладывает: три года службы на Северных вратах. Нижний уровень. Патрулирование, охрана торговых путей, участие в пяти учебных манёврах. Никаких происшествий.

Бране кивнула. Сухо.

— Хорошо. Ты выполнила свой долг. Теперь возвращайся к своим обязанностям принцессы.

— Так точно, ваше величество.

Гарнет сделала шаг назад, но Бране остановила её:

— Ты знаешь, что я не одобряла твоего выбора. Но ты справилась. — Бране помолчала. — Это... достойно уважения. Возможно, военное дело действительно научило тебя дисциплине.

Гарнет замерла на мгновение. Она ждала холодности — и получила. Почти похвала, но с колкостью.

— Благодарю, ваше величество. — короткий военный поклон, не реверанс, достойный ответ на такое приветствие.

Она вышла из зала. В груди — странное чувство. Мать впервые сказала что-то, что звучало почти как похвала. Но это ничего не меняло.

В коридоре её ждала Беатрис.

Генерал стояла у окна, скрестив руки на груди, и смотрела в сад. Услышав шаги, она повернулась.

— Старший лейтенант, — Беатрис чуть склонила голову в знак приветствия. — Я ждала твоего доклада.

Гарнет выпрямилась, встала по стойке «смирно».

— Прошу прощения, генерал. Доклад уже был сделан в присутствии королевы.

— Я слышала, — Беатрис не улыбнулась, но в её голосе послышалась едва заметная усмешка. — Короткий доклад. Похвально. Командиры любят тех, кто не тратит время на пустые слова.

Гарнет не знала, что ответить, и промолчала.

— Но я хочу услышать твою версию, — продолжила Беатрис. — Сама. По-военному. Без дипломатических ухищрений.

— Так точно, генерал.

Они стояли друг напротив друга в пустом коридоре. Гарнет доложила о службе снова — без лишних деталей, но с теми мелочами, которые опустила в разговоре с матерью. Патрули, караулы, обстановка на границе.

Беатрис слушала молча, не перебивая. Когда Гарнет закончила, она посмотрела на неё долгим взглядом.

— Ты изменилась, — сказала Беатрис. — Не только внешне. Служба меняет людей. Некоторых — к лучшему.

Она помолчала.

— Я тоже служила на границе, когда была в твоём возрасте. Два года. Даже три, если считать патрули восточного побережья. Жаль, что сейчас у нас нет столько времени для таких возможностей.

Гарнет внимательно смотрела на неё, чувствуя, что она говорит не просто о службе. О чём-то ещё. Но Беатрис не стала продолжать.

Генерал улыбнулась — одними глазами.

— Отдыхай, старший лейтенант. Ты это заслужила.

Она развернулась и ушла по коридору. Гарнет осталась стоять на месте, чувствуя странное напряжение.

«Она знает больше, чем говорит», — подумала Гарнет. — «И она явно не на стороне матери. По крайней мере, не полностью».

Гарнет спустилась в казарму, когда часы пробили полночь. Свет в караулке горел — рыцари Плутона почти никогда не спали, когда не были на посту.

Штайнер сидел во главе стола. Увидев её, он вскочил:

— Ваше высочество! Что вы здесь делаете в такой час?

— Дядя Берт, — она подняла руку, останавливая его. — Я пришла к рыцарям. К своим рыцарям.

Она прошла к столу. Рыцари привстали, но она махнула рукой:

— Сидите.

Достала из-за пазухи стопку писем. Протянула Блутцену.

— Это тебе. От знакомых с границы. Там и несколько баек про тебя, — она усмехнулась. — Некоторые даже правдивые.

Кто-то засмеялся. Блутцен взял письма, чуть смутившись:

— Ваше высочество... не стоило.

— Стоило. Ты служил там, ты помог мне. Это меньшее, что я могу сделать. Сидите, — повторила она, и рыцари с облегчением опустились.

— Ваше высочество, вы... вы и правда письма передали? — спросил Кохель, выглядывая из-за плеча Блутцена.

— И не только письма, — усмехнулась Гарнет. — Блутцен, там есть открытка от одного торговца. Он говорит, что ты должен ему пять монет за проигранную партию. О, и пара человек с обеих сторон просили передать тебе подзатыльник и несколько пинков. Не обидишься, что только на словах?

Рыцари засмеялись. Блутцен покраснел.

Она села на свободный стул. Штайнер неловко переминался с ноги на ногу.

— Ваше высочество, может, вам стоит отдохнуть после дороги?

— Дядя Берт, я три года спала в казарме. Я устала от дороги, не от людей. И сядь ты уже, — улыбнулась принцесса. Капитан со вздохом опустился на лавку.

Рыцари переглянулись. Кто-то тихо усмехнулся.

Гарнет подняла чью-то кружку:

— За службу?

— За службу, — ответили они.

Штайнер, помедлив, тоже поднял кружку.

Первые дни во дворце были тяжелее, чем она ожидала. Гарнет снова носила платья. Снова улыбалась на приёмах и делала реверансы придворным. Снова слушала фрейлин, которые щебетали о погоде, о моде, о том, кто с кем танцевал.

Но внутри она оставалась там — на границе. В мокром плаще, со стилетом в рукаве, с печатью на левой руке, скрытой под перчаткой. И с «напарником», по которому уже скучала.

Она смотрела на себя в зеркало. И видела чужое лицо.

— Ты принцесса, — говорила она своему отражению. — Ты должна. Ты обязана.

Но голос внутри шептал другое: «Ты не та, за кого себя выдаёшь».

Она сжимала кулак. Печать под перчаткой чуть нагревалась. Эйдолоны внутри неё шевелились. Ждали.

Иногда хотелось снова надеть на себя форму. Иногда — форму Бурмеции, как в тот раз, когда Кел ей проспорил. И смеяться так громко, как хочется, а не как положено при дворе. Не прятать стилеты в причёске и за корсажем. Напиться в выходной в трактире Бурмеции и проснуться с каким-то парнем, которого больше не увидит никогда.

Позже она начала надевать под платье тонкие бриджи. Заказала у королевского сапожника удобные туфли, а свои любимые веера пересобрала, как учили Сид и та девушка, знакомая Штайнера. И только после этого напряжение немного отпустило.

Через неделю после возвращения ей передали письмо. Гарнет узнала почерк — кривой, с нажимом, как будто писали в спешке или на коленке.

Она села на кровать, развернула лист и улыбнулась.

«Ани,

Ну вот ты и уехала. А я остался здесь, в этом сером мире, без тебя. Я думал, что буду радоваться, что ты уехала — меньше нытья, меньше твоих закатываний глаз. Но я скучаю по тебе. Даже по твоей кислой роже, когда ты пьёшь пиво.

Я уезжаю через неделю. Домой, в Бурмецию. Фрейя уже пишет мне, что она меня ждёт. Она говорит, что устроит мне скандал. Я говорю ей, что я готов.

Как там твой дворец? Ты уже устала от него? Я могу прислать тебе солдатского юмора для разбавления твоего королевского благочестия. Например, как я вчера проиграл старшему по службе все свои деньги, а он сказал, что я «позор армии». Я ответил: «Спасибо, я знаю».

Напиши мне, как доберёшься до дворца. Я хочу знать, что ты жива и не задушила кого-нибудь из советников.

Кел.

P.S. Если тебе нужен повод улыбнуться — просто вспомни, как я упал в грязь на прошлой неделе. Я всё ещё считаю, что это был заговор.»

Гарнет перечитала письмо дважды. Потом взяла лист бумаги и чернила.

«Кел,

Я получила твоё письмо. Я улыбнулась. Это считается?

Во дворце скучно. Все говорят шёпотом, кланяются и делают вид, что я важная. Я ненавижу это. Мне не хватает твоего громкого смеха и твоих дурацких шуток.

Советники уже достали. Я сижу на приёмах и представляю, что они — это ты. Они говорят: «Ваше высочество, необходимо утвердить бюджет». Я думаю: «Кел бы сказал, что это скучно». И мне становится легче.

Если ты приедешь в столицу, я прикажу страже не пускать тебя. Но потом я выйду через чёрный ход, и мы пойдём искать нормальное вино. Хотя «нормальное» в твоём понимании — это солдатское пиво, так что, наверное, я просто выпью воды.

Как там твоя карточная карьера? Ты уже проиграл все свои деньги или только половину?

Гарнет.

P.S. Если ты ещё раз напишешь, что я «кислая», я приеду на границу и лично проверю, как ты будешь выглядеть в грязи.»

Она отправила письмо и почувствовала, как на душе стало чуть легче.

Гарнет шла по коридору и услышала голоса за поворотом. Она остановилась, в надежде, что говорившие не услышали стук её каблуков — стоит поменять обувь. Узнала голоса — двое советников, которых часто видела у матери.

— ...Бурмеция готова. Королева отдала приказ. Армия выдвигается через месяц.

— А что с принцессой?

— Ей ничего не скажут. Она должна оставаться в неведении.

Гарнет застыла. Сердце стучало.

«Бурмеция. Мать собирается наступать».

Она бесшумно отошла от поворота.

Они хотят использовать её эйдолонов. Она знала это, чувствовала. И теперь — знала, против кого.

Написать Келу? А вдруг он уже уехал с сестрой в Линдблюм?

Или написать дяде Сиду?

Она умела быть солдатом, дочерью, принцессой. Умела притворяться. Но не умела играть в политику и просить помощи. Это злило больше всего.

Через месяц в Линдблюме пройдёт Фестиваль Охоты, и туда съедутся со всего континента. Кел говорил, что его сестра туда собирается — а она из элиты военных сил Бурмеции. Глаз дёрнулся, Гарнет положила палец на бровь и закусила губу, в задумчивости раскрывая веер из боевого хвата.

Гарнет спустилась в доки под видом прогулки. Там, где раньше были торговые суда, теперь стояли военные баржи.

Ящики. Много ящиков.

Она подошла ближе, когда никто не смотрел. Осторожно приоткрыла один.

Внутри — куклы. Необычные. С тёмной, почти искусственной кожей. С жёлтыми глазами, неподвижными в странном сне. Они были похожи на людей — но не дышали.

«Чёрные маги», — мелькнула мысль. Гарнет читала о них в одной из книг. — «Мать покупает их. Для войны».

Она захлопнула ящик и услышала шаги. Обернулась.

Генерал Беатрис стояла у причала, наблюдая за разгрузкой соседнего корабля. Она даже не смотрела в сторону Гарнет — но Гарнет знала, что её заметили.

Она замерла. Беатрис не оборачивалась, просто стояла и смотрела, как матросы таскают ящики. И Гарнет поняла — это не случайность. Это сообщение. «Я вижу тебя. Я знаю, что ты здесь делаешь. И я не мешаю».

Беатрис чуть повернула голову, и Гарнет заметила, как уголок её губ дрогнул — едва заметно, почти неуловимо. Потом генерал развернулась и ушла.

Гарнет стояла неподвижно, сжимая кулаки.

«Она могла бы остановить меня, — подумала она. — Она не остановила. Почему?»

Она не знала ответа. Но внутри неё что-то дрогнуло — холодная, почти забытая надежда.

Гарнет сидела в своей комнате, перечитывая последнее письмо от дяди.

«Я не могу больше приглашать тебя в гости. Ты должна понять — ситуация изменилась. Бране перекрыла все каналы. Если ты приедешь, тебя могут не выпустить. Я не хочу рисковать твоей безопасностью.

Но знай: я всегда на твоей стороне. Что бы ни случилось.

И ещё, Гарнет. Если тебе когда-нибудь понадобится способ покинуть Александрию... сделай это громко. Сияй в процессе.»

Гарнет перечитала последнюю фразу трижды.

«Сияй».

Она вспомнила. Сид упоминал о труппе, которая скоро приедет. Театральная группа. «Танталус».

Он, кажется, присылал ей письмо с восторженным отзывом на них. Она ещё подумала, что звучит так по-девчоночьи... Как фанатка.

Она улыбнулась.

— Дядя, — прошептала она. — Ты гений.

Надо найти то письмо и выжать максимум информации.

Гарнет перерыла стопку писем, пока не нашла то самое. Сид писал его несколько месяцев назад — восторженно, почти по-мальчишески:

«Ты должна увидеть их, Гарнет. Труппа «Танталус» давала представление в Линдблюме. Я не помню, когда я так смеялся, с тех пор как... Не важно!

Главный актёр — какой-то парень с хвостом — играл так, что зрители рыдали от смеха. Баку, их главный, сказал, что они планируют тур по всему континенту. Если они доберутся до Александрии — не пропусти. Это стоит того».

Гарнет тогда подумала, что дядя слишком эмоционально пишет для регента. Но теперь она перечитывала эти строки иначе.

«С хвостом» — необычная деталь. Она запомнила её.

— Значит, вы не просто актёры, — прошептала она. — Вы — мой выход.

Гарнет стояла у окна. Смотрела на город, который готовился к войне. К войне, которую она должна была остановить.

На левой руке, под перчаткой, теплела печать. Эйдолоны внутри неё молчали — но она чувствовала их присутствие.

— Вы со мной? — спросила она тихо.

Голос в голове ответил: «Всегда».

— Тогда я не одна.

Она улыбнулась. Решимость крепла.

Когда «Танталус» прибудет, она будет готова. И сцена станет её выходом.

А пока стоит посетить тренировку своей охраны. А фрейлинам она скажет, что хочет посмотреть, кто из её охраны самый сильный.

— Ваше высочество, — фрейлина вытаращилась. — Но вам же сегодня нужно быть на приёме...

— Я помню. Успею. А сейчас — я хочу посмотреть, кто из моей охраны самый сильный.

Она не добавила: «И напомнить им, что за стенами дворца я умею кое-что ещё».

Но Штайнер, услышав это, вздохнул. Он знал, что это значит.

— Капитан, — улыбнулась она. — Жду вас и всю мою охрану на тренировочном поле.

Гарнет вошла в тренировочный зал. Рыцари Плутона уже стояли по стойке «смирно» — все, кроме Штайнера, который выглядел так, будто его ведут на казнь.

— Ваше высочество, — начал он. — Я понимаю ваше желание... проверить своих стражей, но, может быть, вам стоит сначала переодеться?

— Я уже переоделась, — ответила она, снимая плащ. Под ним — тонкая рубашка и бриджи, в которых легко двигаться. Веера — на поясе. Стилеты — в рукавах.

— Рыцарь Кохель, — позвала она. — Выходи.

Кохель шагнул вперёд, неуверенно сжимая меч.

— Ваше высочество, я не могу поднять руку на...

Он не договорил. Гарнет резко взмахнула веером, из которого у самого виска Кохеля пролетел дротик и вонзился в деревянную стену позади.

— Ты думал, я буду ждать? — улыбнулась она. — Первое правило боя: противник не будет предупреждать.

Рыцари замерли. Кто-то присвистнул.

— Дядя Берт, — тихо добавила она, поворачиваясь к капитану. — Выходи. Покажи им, что я не только веерами владею.

Штайнер вздохнул. Но улыбнулся краешком губ.

Ночью Гарнет сидела в своей комнате, перечитывая письмо Кела. Она знала, что скоро ответит ему. Но сначала — нужно было сделать то, что она планировала.

Она достала лист бумаги и написала короткое письмо — всего несколько строк.

«Кел,

Скоро я уеду. Не знаю, куда и надолго ли. Но я хочу, чтобы ты знал: ты был лучшим, что случилось со мной на границе. И если я не вернусь — помни, что я всегда буду помнить, как ты падал в грязь.

Ани.»

Она запечатала письмо и оставила на столе. Если она не вернётся — его найдут. Если вернётся — она его заберёт.

Она вышла из комнаты.