Мир отомэ-игр тяжёл для списанного Корректировщика (гет)

Фарфоровая чашка едва заметно дрожит в руках ребёнка, девочки.

Она на мгновение зажмуривается, пытаясь выровнять дыхание и унять бестолковую дрожь в руках.

Девочка повторяет инструкции, которые выучила наизусть.

«Улыбайся, будь вежливой, кланяйся в нужные моменты. Не болтай лишнего. Не смотри ей прямо в глаза слишком долго».

Она цепляется за эти слова, как за спасательный круг.

И всё же страх просачивается сквозь кончики её пальцев.

Она сидит в личном салоне другой девушки, дочери герцога.

Эта комната затмевает весь дом этой девочки: затянутая шелками, благоухающая розовым маслом и обставленная роскошью, какую обычно приберегают для королевских покоев.

Даже в Академии дочь герцога заняла самую большую из доступных личных комнат и переделала её во что-то, соответствующее её родословной.

Напротив девочки сидит сама дочь герцога.

Дочь герцога поднимает чашку с непринуждённой грацией той, кого с рождения обучали, хвалили и исправляли до совершенства.

За её спиной стоят приближённые — декоративная стена из юных дворянок, чья единственная функция в том, чтобы быть свидетелями и судить.

— Не представляю, кто тебя надоумил, — говорит дочь герцога, опуская чашку и даже не пытаясь скрыть пристальный взгляд. — Но должна сделать тебе комплимент за то, что ты пришла засвидетельствовать своё почтение... в конце концов.

Она продолжает, голос её прохладен и ровен:

— Тебе стоит проводить время так, как подобает твоему положению. Простолюдинам вроде тебя не место в этой Академии. Но, пока ты помнишь об этом и остаёшься на подобающем тебе месте, я не стану возражать против твоего обучения.

Тон дочери герцога резок, отточен — создан для ушей приближённых, стоящих за её спиной, которые ожидают, что их госпожа будет говорить с холодным высокомерием аристократки.

Дочь герцога играет навязанную ей роль, нося надменность как обязательное облачение. Такова была жизнь дворянского отпрыска.

Но девочка, незнакомая с таким театром, слышит лишь жестокость.

«Она тоже меня ненавидит...»

Она опускает голову. В этом королевстве прихоти дворян решают, где может быть кто-то вроде неё, — и где не может.

— ...Т-то есть... вы позволите мне остаться? — выпаливает девочка, дрожащими руками цепляясь за крохотную надежду.

Дочь герцога моргает. Её свита обменивается за её спиной озадаченными взглядами, не понимая, был ли вопрос девочки дерзким или просто жалким.

А затем дочь герцога выдыхает. Не достойным вздохом, ожидаемым от благородной леди, а усталым дыханием девочки, несущей слишком большой груз для своего возраста.

— Оставьте нас, — приказывает она.

Её приближённые напрягаются:

— Но, леди Анжелика...

— Вон.

Они разлетаются, как вспугнутые птицы, кланяясь на пути к двери, прежде чем поспешно скрыться в коридоре. Защёлка щёлкает; удушающий холод в комнате ослабляет хватку.

И только тогда дочь герцога сбрасывает маску.

Маска дворянки соскальзывает — не то чтобы превращаясь в тепло, но во что-то куда менее пугающее. Появляется усталое дитя, обременённое ролью, которой она никогда не просила, но которую всё равно должна играть.

— Ты должна была просто выпить чай, кивнуть и уйти домой, — бормочет дочь герцога, прижимая пальцы к виску. — Всё бы уже закончилось, если бы ты просто подыграла. Ты всё усложняешь, задавая вопросы.

Девочка вжимается в кресло, как испуганный зверёк.

— ...П-простите?

Дочь герцога выдыхает — долго, тихо, с надорванными краями. Она смотрит на дрожащую девочку перед собой не с презрением, а с чем-то более мягким. Возможно, со смирением.

— Речь никогда не шла о том, чтобы я «позволяла» тебе здесь находиться, — говорит она. — Ты правда думала, что это я пытаюсь вытолкнуть тебя отсюда? — её взгляд смягчается, и на чертах проступает жалость — чувство, которое ей не позволено показывать, когда на неё смотрят. — Мне нет дела до этой истории со стипендией. У меня есть куда более насущные заботы, чем следить за присутствием одной-единственной девчонки.

Её глаза на миг скользят к закрытой двери, у которой стояли приближённые.

— Мои слова предназначались им, — объясняет она. — Предупреждение, чтобы отстали.

— ...Оу.

Глаза девочки расширяются. Она начинает понимать, что эта Академия совсем не такое простое место, каким она её представляла.

Здесь ничто никогда не является просто тем, чем кажется.

— Ты хотя бы лучше той девицы, что липнет к принцу, — бормочет дочь герцога, и слова вырываются раньше, чем приличия успевают их удержать.

На один удар сердца её глаза твердеют, темнея, как грозовые тучи, собирающиеся над неподвижной водой.

Девочка моргает:

— ...Вы что-то сказали?

— Нет.

Она изучает девочку перед собой, а затем говорит с мягкостью, полностью отсутствовавшей в её прежнем представлении.

— Скажи, стипендиатка, — произносит она. Появляется тонкая улыбка — легче, менее настороженная, чем прежде. — Кто велел тебе проявить почтение ко мне? Не пойми неправильно: я не ищу, кого обвинить. Мне просто любопытно. Все остальные, похоже, жаждут держаться от тебя подальше... и всё же кто-то явно знает достаточно, чтобы направить тебя.

Девочка колеблется. Страх сковывает её плечи. Она гадает, не принесёт ли произнесённое имя несчастье ему.

Но тот парнишка вёл себя с такой непринуждённой уверенностью, словно политика дворян была для него не труднее повседневной обязанности.

— ...Л-Леон. То есть... лорд Бартфорт, — признаётся девочка. — Он представил меня своей старшей сестре, и она... кое-что объяснила.

Брови дочери герцога едва заметно приподнимаются:

— Третий сын семьи Бартфорт? — бормочет она, один раз постукивая пальцем по чашке. — Он... нестандартный. Но не из тех, кто мне неприятен.

Это признание застаёт девочку врасплох. Она ожидала презрения, а не этого тихого, задумчивого одобрения.

— ...Вы его знаете?

Мальчик представился ничем не примечательным дворянином из глубинки. Сыном фермера. С ленцой, добродушным деревенщиной, который, казалось, больше интересовался едой, чем политикой.

Дочь герцога наклоняет голову, с лёгким удивлением.

— А ты нет? — у неё вырывается тихий смешок. — Он на слуху, известен даже. Возможно, самый многообещающий талант нашего года — если не всего королевства.

— На слуху? Известен? — повторяет девочка, сбитая с толку. — Я... знала, что он богат. На своём чаепитии он подавал очень дорогие вещи.

— Богатство здесь едва ли такая редкость, — отвечает дочь герцога, отмахиваясь от этой мысли. — Но вот сила... сила — истинная валюта. Ты правда не слышала его титул? Его называют «Бароном Подземелий».

— Бароном... Подземелий?

Выражение лица дочери герцога меняется, в её глазах загорается едва заметный уголёк восхищения. Она всегда уважала компетентность, где бы та ни появлялась.

— Он не унаследовал свой титул, — говорит она. — Он выскреб его себе сам. Множество подземелий высокой угрозы, зачищенных в одиночку, в первой же его экспедиции. Когда ему едва исполнилось пятнадцать. Как авантюрист, он совершил подвиг, беспрецедентный в нашей истории. Примечательно, иначе и не скажешь.

Девочка пытается совместить это с тем парнишкой, которого повстречала: развалившимся на стуле, возящимся с чайными листьями, в которых он, казалось, едва разбирался, и подталкивающим к ней одну тарелку сладких пирожных за другой, уговаривая её попробовать каждое.

Эти два образа никак не вяжутся.

Она совсем не может представить, что тот же самый беззаботный, расслабленный парнишка из сельской глуши и целое дарование, описанное дочерью герцога, — один и тот же человек.

— Его нрав не отталкивает, — продолжила дочь герцога. — Он чаще ведёт себя неотёсанно, чем нет, но знает своё место — и обладает силой, чтобы его удержать. Я была бы не против возможности побеседовать с ним. В Королевской гвардия такое способное дополнение было бы очень кстати. Но что уж тут...

Она позволяет фразе повиснуть в воздухе и легонько качает головой.

— Всё изменилось раньше, чем я успела.

Девочка просто смотрела на неё, с растерянностью во взгляде.

— О-он сказал, что это просто глупое везение, — прошептала она, почти извиняясь в своей растерянности.

Дочь герцога тихонько рассмеялась:

— Тогда, похоже, он ещё и скромен. Редкая добродетель среди мужчин в наши дни.

Её взгляд теплеет, пока она смотрит на девочку:

— Ты нашла надёжного советчика. Продолжай его слушать.

Девочка склоняет голову, не зная, как ответить на такую неожиданную доброту. Похвала от дворянки такой титульности должна была поднять ей дух; вместо этого она лишь углубляет растерянность, клубящуюся внутри неё.

Когда её отпускают из комнаты, девочка поднимается, дрожащими пальцами разглаживая юбку. Дочь герцога больше ничего не говорит — лишь слегка кивает, и её мимолётная мягкость отступает, пока она вновь принимает осанку, ожидаемую от Редгрейв.

Дверь за девочкой закрывается.

Она, в своей малости и неуверенности, идёт по отполированному коридору, и её шаги слабо отдаются эхом по мраморным полам, которые никогда не строили для таких, как она. Растерянность тянется за ней, словно вуаль, оседая всё тяжелее с каждым шагом.

И одна мысль — неуверенная, настойчивая — мерцает на краю сознания:

Кто же такой Леон Бартфорт?

Девочка ещё не знает этого.

Но каждая фракция в королевстве тихо задаётся тем же вопросом.