Бродяга (джен)

Звук копыт разорвал тишину пустыни.

Он шёл издалека — сначала едва слышный, похожий на дробь падающих камней. Потом ближе. Громче. К нему примешался звон металла, хриплые голоса, и свет — оранжевый, дрожащий, отбрасывающий длинные тени на песок.

Бродяга не обернулся.

Он стоял на колене рядом с тушей йосу, и нож его размеренно входил в плотную кожу чудовища, вырезая ровные куски мяса. Кровь червя, тёмная и густая, пропитывала песок, и запах её разносился по пустыне, привлекая внимание всего, что было способно чувствовать.

Всадники приближались. Их было трое. Может быть, четверо. Бродяга не считал. Он слышал их дыхание, их шепот, их неуверенные шаги, когда они спешились и начали подходить ближе. Он слышал, как они говорили о нём, о туше, о том, что они видят.

Потом раздался выстрел.

Громкий, резкий, он расколол ночную тишину на части. Пуля летела прямо в бродягу — он видел её траекторию вторым кругом, видел, как она рассекает воздух, как она целит в его голову, в его спину.

Он не колеблясь подставил руку.

Пуля влетела в ладонь, разорвав кожу, раздробив кости, но бродяга даже не дрогнул. Он почувствовал удар — глухой, тупой, знакомый. Опустил руку и посмотрел на неё. На дыру, которая зияла в центре ладони. На кровь, которая сочилась из раны.

Он не отвёл взгляда.

Ладонь начала затягиваться. Кожа срасталась, кости восстанавливались, мышцы переплетались заново — всё это происходило почти мгновенно, за несколько ударов сердца. Через секунду на его руке не осталось ни следа, ни шрама, только тёмная кровь, которая уже начала подсыхать.

Бродяга опустил руку и продолжил нарезать мясо.

За его спиной повисла тишина. Всадники молчали. Кто-то из них выругался сквозь зубы. Кто-то перезарядил ружьё, но не стрелял. Слышно было только дыхание лошадей и шорох песка под копытами.

Наконец один из них, тот, что был ближе всех, сделал шаг вперёд. Его голос, хриплый и неуверенный, нарушил тишину:

— Кто ты такой?

Бродяга не ответил. Он продолжал резать мясо, аккуратно отделяя его от кожи, складывая в тряпицу, которую нашёл в своих лохмотьях.

— Я стрелял в тебя, — снова сказал всадник. — Я видел, как пуля вошла в твою руку. И видел, как она зажила. Что ты за тварь?

Бродяга поднялся. Медленно, ровно, не выказывая ни спешки, ни беспокойства. Он повернулся лицом к всадникам.

Их было трое. Грязные, обветренные лица, оружие в руках, лошади за спинами. Они смотрели на него, и в их глазах читался страх. Тот самый страх, который появляется у людей, когда они сталкиваются с тем, что не могут объяснить.

Бродяга посмотрел на того, кто стрелял. В его глаза. В его руки, сжимающие ружьё. В его дрожащий подбородок.

— Мясо, — сказал бродяга. — Я режу мясо.

Он отвернулся, подобрал тряпицу с кусками мяса, и двинулся обратно в темноту, откуда пришёл. Шаги его были ровными, неторопливыми.

За спиной он слышал, как один из всадников прошептал другому:

— Это не человек.

Бродяга не обернулся. Ему не было дела до того, что они думают, что они говорят, что они сделают. Он шёл к огню, к мальчику, к тому, кто видел Розалию.

Мясо было в его руках. И этого было достаточно.

Костер тихо потрескивал, вырывая из темноты небольшой круг света. Бродяга сидел на корточках, глядя, как мясо на вертеле покрывается румяной корочкой. Жир капал в огонь, шипел, разносил по пустыне запах жареного мяса — живой, настоящий, не имеющий ничего общего с мертвой пустотой вокруг.

Мальчишка заворочался. Открыл глаза, сначала мутные, сонные, а потом — широкие и внимательные. Посмотрел на огонь, на мясо, на бродягу, сидящего в тени, и сел, потирая плечи.

— Ты долго был, — сказал он, голос его был хриплым со сна. — Где ты был? Я проснулся, а тебя нет. Думал, ты ушёл. Оставил меня.

Бродяга молчал. Он перевернул мясо, проверяя готовность, и никак не отреагировал на слова мальчика. Его лицо, скрытое капюшоном, оставалось неподвижным и бесстрастным.

Мальчишка поёжился. Обхватил себя руками, глядя на огонь, и замолчал. Только глаза его следили за каждым движением бродяги — за тем, как тот отрывает кусок мяса, как протягивает его прямо в руки, без слов, без взгляда.

— Спасибо, — тихо сказал Айро, принимая мясо.

Он начал есть. Жадными, но аккуратными кусками, обжигаясь, но не останавливаясь. Он не знал, когда в последний раз ел горячее, и это мясо, пахнущее дымом и жиром, казалось ему самым вкусным, что он пробовал в жизни.

Он жевал и смотрел на бродягу. На его молчаливую фигуру, на его руки, скрытые лохмотьями, на его лицо, которое невозможно было разглядеть в тени капюшона. Мальчик чувствовал, что он не простой. Он чувствовал, что этот человек не был обычным путником.

— А как тебя зовут? — спросил Айро, дожёвывая последний кусок.

Бродяга молчал.

Мальчик ждал. Он смотрел на него, и в темноте его глаза, огромные и чёрные, отражали пламя костра.

— Я не знаю, — наконец сказал бродяга. Голос его был тихим, сухим, лишённым тепла. — Я позабыл своё имя ещё сотни лет назад.

Айро нахмурился. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на бродягу с той детской прямотой, которая не знает условностей.

— Совсем-совсем? — переспросил он. — Никто не называл тебя по имени? Никогда?

— Никто не называл, — ответил бродяга. — Никто не спрашивал. Ты — первый.

Мальчик задумался. Пожевал губу, глядя в огонь, а потом его лицо озарилось чем-то вроде улыбки — первой улыбкой, которую бродяга видел на этом лице.

— Тогда я сам представлюсь, — сказал Айро. — Меня зовут Айро. Я так и не узнал, кто меня назвал. Но это имя я помню. Это единственное, что у меня есть.

Он протянул руку бродяге — худую, грязную, но открытую, как жест доверия.

— Ты же не против, что я иду с тобой? Я не буду мешать. Я буду тихо. Просто… мне нравится, что я не один.

Бродяга смотрел на протянутую руку. На маленькие пальцы. На шрамы и ссадины, покрывающие кожу. Он не взял её. Но он посмотрел на мальчика — впервые за всё время — и в его взгляде, скрытом тенью, не было равнодушия.

— Ешь, Айро, — сказал он. — Завтра мы идём дальше.

Мальчик улыбнулся шире. Он убрал руку, но не обиделся. Он просто сел ближе к огню, грея ладони, и смотрел на звёзды, которые светили над пустыней ярко и холодно, как и всегда.

Бродяга сидел рядом. Молчал. Смотрел на огонь.

Где-то там, за горизонтом, ждала Розалия.

И теперь рядом с ним был тот, кто видел её.

Айро сидел, обхватив колени, и смотрел на бродягу сквозь пламя костра. Огонь плясал в его чёрных глазах, отражался в них живыми бликами. Он доел мясо и теперь просто сидел, согреваясь, и ощущал, как внутри разливается тепло — редкое, почти забытое чувство сытости.

— А сколько тебе лет? — спросил Айро.

Тишина. Бродяга смотрел на огонь, и в этом молчании не было ни раздумья, ни колебания. Он просто ждал, пока слова сложатся в ответ.

— Больше тысячи, — сказал он.

— Тысячи⁈ — Айро выпрямился, его лицо исказилось удивлением и недоверием. — Но ведь люди так не живут. Никто. Даже до пятидесяти редко доживают в этих землях. А ты говоришь — больше тысячи… Это… это страшно.

Бродяга не ответил. Он просто сидел, глядя на огонь, и его молчание было красноречивее любых слов.

Айро заёрзал, переваривая услышанное, а потом, осторожно, почти шёпотом, спросил:

— Как такое возможно? Ни один человек не может столько жить. Это не по-человечески…

— Вся причина в том, — медленно сказал бродяга, — что я был рожден от человека и вампира.

Наступила тишина. Айро замер, глядя на него широко раскрытыми глазами. Ветер шевельнул огонь, и тени заметались по песку.

— Вампиров не существует, — сказал Айро, и в голосе его послышалось странное напряжение. — Это сказки. Страшилки для детей. Взрослые говорили, что вампиры — это всего лишь выдумка.

Бродяга медленно повернул голову и посмотрел на мальчика. Капюшон скрывал его лицо, но в темноте, там, где должны были быть глаза, мелькнул тусклый, едва заметный отблеск.

— Почему йосу, грави, америи существуют, а вампиры нет? — спросил он. Голос его был ровным, лишённым насмешки, но в нём звучала спокойная уверенность. — Они такие же существа, как и люди. Тысячи лет, Айро. Тысячи лет я живу среди них, среди нас, и я не видел ни одного человека, который умер бы от старости раньше времени. В мире есть много того, чего ты не видел. Это не значит, что этого нет.

Айро закусил губу. Он смотрел на бродягу, и в его глазах теперь было нечто новое — смесь страха, удивления и странного, почти детского любопытства.

— А ты… ты убивал людей? — спросил он, и голос его чуть дрогнул.

— Я убивал всё, — ответил бродяга. — И людей, и нелюдей. Я прожил слишком долго, чтобы не убивать. Но не потому, что я хотел. Потому что я искал.

— Розалию?

Бродяга ничего не ответил.

Он просто смотрел на огонь, и его молчание было тяжелее любых слов.

Айро сидел рядом, прижав колени к груди, и смотрел на него. Он не знал, что чувствовать — страх или уважение. Но он знал, что этот человек, этот загадочный полукровка, который жил больше тысячи лет, был единственным, кто дал ему надежду на то, что он не один.

Айро не знал, что впереди. Но он знал, что будет идти за ним.

Куда бы тот ни пошёл.

Костер догорал. Угли тлели багровыми жилами, бросая на песок последние отблески тепла. Айро свернулся калачиком у самого огня, подложив под голову свои грязные лохмотья, и дышал ровно и глубоко — сон ребенка, который наконец почувствовал себя в безопасности.

Бродяга сидел у большого камня, прислонившись спиной к его холодной поверхности. Он смотрел вверх, на ночное небо, на бескрайнюю черноту, усеянную редкими, колкими звездами. Луна висела над пустыней — бледная, холодная, недосягаемая. Она была похожа на Розалию. Всегда видна. Всегда рядом. Но прикоснуться к ней невозможно.

Он смотрел на луну, и мысли его текли медленно, как песок в часах, которые давно сломались.

Почему мальчишка решил пойти с ним? Он ничего не знал о бродяге. Не знал его имени, его цели, его прошлого. Он просто увидел человека, который не убил его в шахте, и решил, что это знак. Детская наивность. Или отчаяние. Или и то, и другое.

Почему он сам согласился на это? Он мог оставить мальчика в шахте. Мог не обращать внимания на его шаги за спиной. Мог просто исчезнуть в пустыне, как исчезал тысячи раз. Но он не сделал этого. Он позволил ему идти рядом. Он накормил его. Он согрел его. Он даже сказал ему, что завтра они пойдут дальше вместе.

Почему?

Он не знал ответа. И это раздражало его — слабое, почти незаметное раздражение, которое не было эмоцией, а скорее механическим сбоем в его вечной пустоте.

Он перевел взгляд с луны на свои руки. Грязные, израненные, в старых шрамах. Эти руки держали оружие, убивали, творили заклинания, которые стирали души. Эти руки искали Розалию тысячи лет. И эти же руки протянули кусок мяса мальчишке, который представился как Айро.

Почему ему нет разницы на всё, кроме Розалии? Почему мир вокруг него перестал существовать? Почему он не чувствует ни жалости, ни сострадания, ни даже простого любопытства к тому, что происходит вокруг?

Разве они были настолько близки друг другу, что оба ищут друг друга тысячи лет?

Он не знал.

Он не помнил.

Он попытался представить её лицо — и в голове всплыл только размытый силуэт, светлые волосы, тёплый взгляд, который он не мог удержать. Он попытался вспомнить их встречу, их разговор, их прощание. Ничего. Только пустота. Только имя. Только ощущение, что он должен найти её.

Он думал о том, что рассказал Айро. О том, что он рожден от человека и вампира. Это была ложь. Чистая, сотканная на ходу ложь. Он не знал, кто были его родители. Он не помнил своего детства. Он не помнил, как стал тем, кем стал. Всё, что было до поисков Розалии, стерлось из его памяти, как песок под ветром.

Почему он солгал мальчишке?

Он не знал. Может быть, потому что правда была страшнее. Может быть, потому что он хотел, чтобы Айро смотрел на него с уважением, а не с жалостью. Может быть, потому что ему просто нужно было сказать хоть что-то, чтобы заполнить тишину, которая давила на него вечность.

Он смотрел на луну. Она была похожа на Розалию. Вечно видна, но недосягаема. Он протянул руку к небу, к её холодному свету, и пальцы его сжались в кулак, сжимая пустоту.

Он закрыл глаза.

И в этой тишине, под звездами, в пустыне, где не было никого, кроме спящего мальчика и его самого, бродяга продолжал искать ответы, которых у него не было.

Но он знал одно.

Он будет идти вперёд.

К Розалии.

Пока не найдёт её. Или пока не умрёт. Или пока не исчезнет окончательно.

Он не знал, что произойдет потом. Но это не имело значения.

Он просто шёл.

Он закрыл глаза.

Тьма за веками была такой же, как и вокруг — густой, непроницаемой, бесконечной. Но внутри неё, в глубине его собственного сознания, не было даже этой пустоты. Только вопросы. Бесконечные, повторяющиеся, как мантра, которую он твердил сам себе, сам не зная зачем.

Кто я?

Он не знал. Не помнил. Его имя стерлось из памяти сотни лет назад. Вместо него была только пустота, только роль — бродяга, скиталец, тот, кто ищет. Но это не было именем. Это было описание. Функция. Механизм.

Кем я был?

Он пытался заглянуть в прошлое, но оно было размытым, как старый свиток, с которого стерлись чернила. Тени. Смутные очертания. Иногда ему казалось, что он помнит лицо матери, но каждый раз это лицо оказывалось лицом Розалии. Или оно всегда было Розалией? Он не знал. Он не мог отличить свои воспоминания от иллюзий.

Зачем я ищу Розалию?

Это был самый главный вопрос, который он задавал себе тысячи лет. И на него не было ответа. Он чувствовал, что она важна. Он чувствовал, что она — ключ ко всему. Но почему? Что связывало их? Любовь? Долг? Случайность? Он не помнил. Только имя. Только образ, который ускользал, когда он пытался его схватить.

Почему я бессмертен?

Он не просил об этом. Он не заслужил этого. Он просто существовал — год за годом, век за веком, тысячелетие за тысячелетием. Его тело не старело, не уставало, не умирало. Оно было тюрьмой, которая не открывалась. Он пробовал убить себя — заклинанием «Чёрный Жнец», другими способами, более жестокими. Ничто не работало. Он просто продолжал существовать, как проклятие, которое не снимается.

Какова моя цель?

Он думал, что цель — найти Розалию. Но если он найдёт её, что дальше? Он не знал. Может быть, она знает. Может быть, она ответит на все его вопросы. А может быть, она не знает ничего. Может быть, он ищет не ответы, а просто что-то, что заставит его чувствовать.

Где она?

Он шёл по её следам. Он знал, что она где-то здесь, в этом мире, ищет его так же, как он ищет её. Но где именно? Он не мог знать. Её следы вели его через пустыни, горы, города, но она всегда была на шаг впереди. Как будто она убегала от него, хотя на самом деле искала его.

Почему я ничего не чувствую?

Он смотрел на Айро — на его улыбку, на его страх, на его надежду — и не чувствовал ничего. Ни тепла, ни жалости, ни сострадания. Он мог наблюдать за его страданиями с тем же равнодушием, с каким наблюдал за тем, как ветер гонит песок. Он был пуст. Абсолютно пуст.

Почему я не сострадаю, не страдаю, не боюсь, не переживаю?

Он пытался вспомнить, когда в последний раз чувствовал что-то. Боль от раны? Она была механической, неэмоциональной. Гнев? Он исчез тысячи лет назад. Страх? Он не помнил его вкуса. Он был как камень, как песок, как ветер — часть мира, но не его обитатель.

Человек ли я вообще?

Он посмотрел на свои руки. Они были покрыты шрамами, но под ними была кожа — такая же, как у любого человека. Но внутри? Внутри не было ничего. Ни души, ни сердца, ни жизни. Может быть, он был вампиром. Может быть, демоном. Может быть, чем-то, чему нет названия. Он не знал. И не мог узнать.

Или вампир, или что-то иное?

Он солгал Айро. Он не был полукровкой. Он был кем-то другим — чем-то, что не вписывалось ни в одну категорию. Может быть, он был проклят. Может быть, он был ошибкой природы. Может быть, он был всего лишь тенью человека, который когда-то жил и умер, а его тень продолжала блуждать по миру, не зная покоя.

Почему я будто кукла, подвешенная на нити, не имеющая ничего в своих руках?

Он поднял руки и посмотрел на них. Они были пусты. В них ничего не было. Ни силы, ни власти, ни даже иллюзии контроля. Он был марионеткой, чьи нити тянул кто-то, кого он не видел. Розалия? Судьба? Сама вселенная? Он не знал. Он только чувствовал, как его ведут куда-то, чего-то хотят от него, чего-то требуют. А он — он просто шёл. Потому что не мог остановиться.

Он открыл глаза.

Луна всё так же висела над пустыней, холодная и недосягаемая. Айро всё так же спал у костра, свернувшись калачиком. Ветер всё так же гнал песок по пустыне.

Бродяга сидел у камня и смотрел в никуда.

Вопросов было больше, чем ответов.

Но он продолжал ждать. Продолжал искать. Продолжал существовать.

Потому что это было единственное, что он умел делать.