Туман висел над восточным склоном, цепляясь за голые ветви старых дубов и оседая холодной изморосью на железных кольцах брони.
Даларин шагал во главе колонны, раздвигая грудью кусты бузины и влажный папоротник. На левом предплечье тяжело покачивался его старый, сшитый по живому сыромятным ремнём щит — грубый рубец через обе деревянные половины намок от росы и неприятно скрипел при каждом движении. В лавке припасов не нашлось ничего достаточно прочного на замену, а идти в бой с пустой левой рукой после тридцати лет в строю казалось ему сродни тому, чтобы выйти под стрелы голым.
За его спиной, растянувшись узкой цепочкой по заросшей козьей тропе, шёл его новый, наспех сколоченный отряд.
Сай двигался в двух шагах правее, держа лук наготове; его светлые, почти прозрачные глаза беспрерывно секли тени между стволами. Гутрин ступал следом, по обыкновению не издавая ни единого лишнего шороха. За друидом, высоко поднимая подол своего испачканного в дорожной глине платья и сжимая чешуйчатый посох, шла Орианна, чей хвост беспокойно чертил по мокрой траве. Замыкали шествие высокий, невозмутимый Апасний, брезгливо отводящий мокрые ветки кончиками пальцев, и неугомонный Финнен, чья лютня за спиной нет-нет да и отзывалась тихим дребезгом на крутых подъёмах.
— Тихая прогулка по живописным развалинам, — вполголоса пробурчал полурослик, перепрыгивая через скользкий корень. — Ни тебе знамён, ни барабанов. Даларин, признайся честно: ты специально выбрал самую колючую чащу, чтобы я оставил на репейнике последние штаны?
— Береги дыхание, музыкант, — не оборачиваясь, вполголоса отрезал воин. — Наверху за этими кустами — бывшая усадьба Тресендар. Если верить твоему утреннему рассказу, там под землёй полно людей со сталью.
Даларин невольно замедлил шаг, пропуская вперёд Сая, когда среди почерневших сосен наконец выступили угрюмые каменные остовы. От некогда богатого барского дома остались лишь обвалившиеся своды первого этажа, обугленные балки да пустые глазницы окон, заросшие плющом. Но они шли не к парадному крыльцу.
По наводке тётушки Квеллин Сай увёл группу в сырую лощину под южным фундаментом холма.
Следопыт опустился на одно колено у затянутого ежевикой каменного уступа, где в скальной породе темнел широкий сводчатый проход старого водостока. В грязи у входа чётко отпечатались следы тяжёлых подкованных сапог.
Поманив остальных рукой, Сай бесшумно скользнул в полумрак туннеля и остановился через двадцать шагов, где каменный коридор, казалось, упирался в глухую стену из тёсаного известняка. Пальцы полуэльфа быстро пробежали по вертикальному шву между блоками, нащупали скрытую за выступом железную скобу и плавно потянули её на себя.
Массивная каменная плита без единого скрипа подалась внутрь, открывая узкий лаз в обширный подземный погреб, уставленный пустыми винными бочками и ящиками с солониной. Из глубины помещения, со стороны деревянных мостков и лестницы, доносились приглушённые мужские голоса, запах чеснока и дешёвого кислого вина.
Там, при свете масляного фонаря, резались в кости четверо головорезов в грязных багровых плащах поверх клёпаных кожанок.
Даларин коротко переглянулся с Саем и шагнул из потайного проёма первым, поднимая щит.
Его тяжёлый сапог предательски хрустнул по рассыпанной на каменном полу крупной соли.
Игроки за бочкой мгновенно вскинули головы.
— Чужаки у склада! — заорал бритоголовый верзила с широким тесаком у пояса, опрокидывая табурет и выхватывая клинок. — Руби их!
Сай не дал ему договорить — тетива сухо щёлкнула у плеча Даларина, и первая стрела насквозь пробила горло второму бандиту прежде, чем тот успел выдернуть меч из ножен. Захлебнувшись кровью, разбойник повалился на груду пустых мешков.
Но остальные трое уже бросились в атаку, рассчитывая задавить незваных гостей в узком проходе между бочками.
Даларин шагнул навстречу бритоголовому, принимая рубящий удар тесака на верхний край своего сшитого щита и коротким ответным выпадом вгоняя меч противнику под рёбра. В ту же секунду справа, обогнув штабель ящиков по деревянным мосткам, выскочил третий Красноклеймённый с тяжёлой окованной дубиной и коротким мечом — прямо на стоявшего у входа Финнена.
Полурослик попытался отскочить назад, ударив по струнам и выкрикивая звонкое, сбивающее с толку ругательство, но скользкая каменная ступенька подвернулась под его босой пяткой. Бандит с хищным оскалом занёс клинок над головой упавшего на колено барда.
В груди Даларина что-то оборвалось — холодной, обжигающей вспышкой старой памяти о тех, кого он когда-то не сумел прикрыть.
— Назад! — взревел воин.
Выдернув меч из оседающего бритоголового, Даларин в один широкий прыжок метнулся поперёк прохода, закрывая полурослика своим телом, и подставил латаный щит под опускающийся сверху клинок.
Удар пришёлся вскользь по железной полосе: сталь высекла сноп искр и соскользнула по наклонной доске, распоров рукав Даларина чуть выше локтя, но сама чудовищная инерция столкновения отбросила воина назад — прямо на Финнена. Оба кубарем покатились к каменной стене, и в гуле схватки раздался сухой, жалобный треск раздавленного дерева: корпус зажатой за спиной барда лютни лопнул под тяжестью кольчуги.
Гутрин тут же перехватил напиравшего бандита, с разворота впечатав ясеневую дубинку ему в челюсть, а Апасний коротким росчерком белых пальцев пустил вдогонку сгусток «Святого пламени», отбросивший оглушённого головореза на бочки.
Четвёртый Красноклеймённый — тощий, вертлявый малый с кривым ножом — понял, что дело дрянь, и со всех ног кинулся вверх по каменной лестнице к массивной двери, ведущей в глубь казематов, собираясь поднять на уши всю банду.
— Не уйдёшь! — звонко крикнула Орианна.
Воздух вокруг её вытянутой руки мгновенно покрылся колючей изморозью. Сорвавшийся с пальцев тифлинга бледно-голубой морозный луч ударил беглецу прямо по ногам; камень ступеней и голенища его сапог в миг сковало толстой коркой льда. Разбойник с воплем рухнул лицом на лестницу, пытаясь сбить ледяные кандалы рукоятью ножа, но Орианна в три стремительных шага взлетела по ступеням, наступила каблуком ему на запястье и коротким, безжалостно точным движением вогнала собственный кинжал ему под лопатку.
В подвале повисла тишина, нарушаемая лишь капающей из пробитого бочонка водой да тяжёлым дыханием бойцов.
Даларин опёрся рукой о стену и первым делом обернулся к Финнену:
— Цел, малый?
Полурослик медленно выбрался из-под рассыпанных мешков, морщась от ушибленного плеча, и снял с ремня свою лютню. По круглому кленовому корпусу от подставки до самого голосника змеилась широкая сквозная трещина, а две лопнувшие струны беспомощно свисали с грифа, точно перерезанные жилы.
Финнен провёл пальцами по расколотому дереву. На лице его проступила такая горькая, неприкрытая боль, словно ранили не инструмент, а живого человека, но уже через секунду он криво, через силу усмехнулся:
— Бывало и хуже, командир. Дека треснула, зато голова на плечах осталась. Спасибо за щит.
Орианна, вытерев лезвие кинжала о плащ убитого бандита, спустилась с лестницы. Нижний край её единственного красного платья зацепился за разбитую бочку и теперь висел неровным, залитым чужой кровью и рассолом лоскутом. Подойдя к Даларину, она молча коснулась его рассечённого предплечья — тёплая волна целительного света стянула края раны, остановив кровь.
— Дальше за этой дверью наверняка казармы и сам Стеклянный Посох, — тихо сказал Сай, осматривая тяжёлый засов на верхней площадке и проверяя уцелевшие стрелы. — А чтобы пройти по коридорам без лишнего шума и взломать внутренние замки, нам нужны воровские снасти, факелы и свежие силы.
— И одёжка по местной моде, — добавил Даларин, нагибаясь к поверженным разбойникам и сдирая с их плеч четыре более-менее чистых багровых плаща. — Снимем с них эти тряпки: в полумраке коридоров сойдём за смену караула, пока не подойдём на удар меча. А трупы здесь оставлять нельзя — если сменщики сунутся за вином и увидят бойню, уведут пленников через дальние ходы прежде, чем мы вернёмся завтра на рассвете.
Они вытащили тела всех четверых бандитов через потайной лаз наружу, в сырой туман под корнями векового дуба на южном склоне холма, и наскоро забросали камнями и пластами лесного дёрна в старой промывине.
Даларин стоял над невысокой насыпью, опираясь на меч. Для него это были просто разбойники, грабившие беззащитную деревню, но старый солдатский закон требовал предать мертвецов земле, кем бы они ни были при жизни.
Рядом на замшелый валун присел Финнен. Прижав к груди изувеченную лютню, бард осторожно тронул три оставшиеся струны. Из расколотого корпуса полилась тихая, глухая, надтреснутая мелодия — без слов и без привычной бравады. Звук плыл над свежей могилой и терялся в молочной мгле между дубами, провожая тех, кто выбрал не ту дорогу.
В Фандалин они спустились за час до заката.
Решив отложить полный штурм подземелий до утра, чтобы докупить у Линеи инструмент и дать Гутрину с Орианной восстановить магические силы, группа разделилась у рыночной площади. Орианна, брезгливо одёргивая изорванный в подвале и перепачканный бурой сукровицей подол, решительно направилась к лавке местного портного — сухонького, пугливого старикашки, торговавшего сукном у ратуши.
Даларин, зашедший под навес соседней шорни за новым ремнём для щита, через открытую дверь видел всю сцену как на ладони.
Старый портной сперва заломил за добротное платье из плотного алого сукна втрое против честной цены, косясь на рога и хвост покупательницы. Но Орианна не стала ни кричать, ни пугать его искрами. Она просто оперлась локтями о прилавок, посмотрела старику прямо в глаза своим тягучим янтарным взглядом и заговорила — так мягко, певуче и убедительно, рассказывая, какую славу принесёт его лавке наряд главной спасительницы Фандалина от Красноклеймённых, что уже через пять минут совершенно очарованный мастер сам обрезал ножницами лишнюю тесьму, аккуратно выкроил сзади изящную прорезь для хвоста и отдал обновку за сущие гроши, ещё и присовокупив моток шёлковых ниток.
Когда стемнело, они все собрались в общем зале «Каменного Холма».
Финнен весь вечер просидел у камина, выпросив у Тобина баночку горячего столярного клея, сосновую живицу и пару тонких деревянных планок: его быстрые пальцы с ювелирной нежностью стягивали треснувшую деку лютни, зачищали шов и натягивали запасные жильные струны.
К восьми часам в корчму потянулись деревенские — угрюмые, пришибленные дневными слухами лесорубы, шахтёры и фермеры. Они жались по углам, как привыкли за месяцы страха, пока Финнен, проверив высохший шов на корпусе, вдруг не вскочил на длинную дубовую лавку посреди зала.
— А ну-ка, честной народ, выше носы! — звонко крикнул полурослик, и его залатанная лютня вдруг выдала такой залихватский, плясовой перебор, что звякнули оловянные кружки на полках. — Хватит глядеть в кружки так, будто там плавает дохлая жаба! Сегодня в Фандалине поют живые! Орианна, подсоби!
Орианна, сиявшая в своём новом, ладно сидящем красном платье у очага, улыбнулась, тряхнула головой — и вступила чистым, глубоким, грудным голосом, в котором слышались и тепло далёкого южного солнца, и звонкая мощь её непростой крови.
Даларин сидел в углу за шахтёрским столом, положив тяжёлые ладони на кружку, и смотрел, как на глазах меняется угрюмая таверна.
Сначала робко застучал каблуком в такт старый возчик. Потом рассмеялась кухарка, выглянувшая из-за занавески с горячим противнем. А через четверть часа, когда Финнен перешёл на быструю портовую жигу, а голос Орианны взлетел под самые закопчённые балки, половина зала уже вовсю хлопала в ладоши, сдвигала столы и топала сапогами по половицам, сбрасывая с плеч многомесячное оцепенение. Даже Сай в своём тёмном углу чуть заметно улыбнулся краем губ, а Гутрин прикрыл глаза, слушая, как гудит под музыку старое дерево стен.
Когда последняя песня отзвучала под дружный рёв и свист захмелевших сельчан, к их столу вышел сам Тобин. Трактирщик молча смахнул с ресниц влагу, развязал кожаный фартук и с глухим звоном высыпал на доски перед бардом и певицей целую горсть серебряных и золотых монет — щедрую плату от заведения и гостей.
Финнен расплылся в довольной ухмылке, откинув со лба мокрые кудри:
— То-то же, папаша Тобин! Как видишь, мы не только драться в подвалах умеем!
Народ понемногу начал расходиться по домам и комнатам. Когда за последним рудокопом закрылась входная дверь, а Тобин ушёл на кухню гасить угли, Орианна сгребла со стола все заработанные за вечер монеты — и свою долю, и долю полурослика — и молча протянула полную пригоршню Финнену.
Бард удивлённо моргнул, сразу растеряв всю свою кабацкую спесь:
— Эй, рыженькая, ты чего? Уговор был пополам, пела ты не меньше моего...
— Бери, — тихо, но твёрдо сказала Орианна, вкладывая монеты прямо в его раскрытую ладонь и сжимая его пальцы своими. — Тётушка Квеллин днём заходила к портному за нитками и всем рассказала, кто утром оставил ей на срубе последние пятнадцать золотых. Тебе сейчас нужнее. И на новую деку для лютни пригодится.
Даларин из своего угла видел, как дрогнули губы полурослика. Впервые за весь этот длинный день Финнен не нашёлся ни с одной шуткой — не подмигнул, не отпустил прибаутку, а только молча, очень серьёзно кивнул Орианне и бережно прижал заклеенную лютню к груди.
Воин допил остывший эль и поднялся со скамьи, беря в руку свой сшитый ремнём щит. Завтра на рассвете их ждали скелеты, ловушки и главные казематы под поместьем на холме, но сейчас, глядя на своих людей у догорающего камина, Даларин впервые за много лет точно знал: за этот строй ему не придётся краснеть.