Стриж и Ласточка (гет)

Ласточка

— С тобой всё в порядке, Аня?

Голос Стрижа, полный заботы и беспокойства, теплом разливается по моему телу, а кожа покрывается мириадами мурашек. Спасибо человечеству за то, что придумало телефоны.

Вчера день был очень насыщенный: Андрей оказался тем самым мальчиком, которого я дразнила в детском садике из‑за машинки, а его сестра завалила меня вопросами о наших отношениях. Я пыталась произвести хорошее впечатление, но не собиралась притворяться благородной леди, пьющей чай с оттопыренным мизинчиком и не знавшей ничего скромнее, чем стейк вагю на ужин.

— Кашель? Насморк? Горло?

Простуда или нервное перенапряжение? Не знаю, да и хочу ли знать сейчас? Мысли в голове путаются. Конечности тянет, будто в тисках выкручивает от ноющей боли. Тело бросает то в холод, то в жар.

— Температура.

Мои лёгкие охватил лёгкий приступ кашля, и в носу засвербело. Нет, всё же простуда. Вчера я была чуть ли не при полном параде и отринула свой главный принцип в одежде — комфорт. Настал час расплаты, Ласточкина. Надо было всё же надеть свитер крупной вязки, а не идти в кожанке и в джемпере цвета спелой вишни.

Красное всегда сочетается с чёрным… Ну, так в модных журналах пишут, да и я не раз видела в машинах то чёрные чехлы с красной строчкой, то оплётку в чёрно‑красных тонах. Мне тоже нравится это сочетание.

Не хотела быть благородной леди, да?

Тогда чего я так старалась ради того, чтобы произвести хорошее впечатление на сестру Стрижа?

— Ань? Аня? Ты точно в порядке?

— А‑а‑а, эм‑м… Да… Да, в порядке. Голова болит немного.

Бравада. Минут десять назад она болела немного, а сейчас болит уже прилично. Вроде в холодильнике обезболивающее было, да и пакетик «Терафлю» я тоже там видела, да только вот не просрочен ли он? Уже и не помню, когда в последний раз болела с температурой.

— Ложись, отдыхай, — его голос звучит почти как колыбельная.

Веки невольно прикрылись, и я представила, как Стриж кладёт меня в кроватку и качает, будто младенца. Один кисель в голове.

— Да, лягу…

Электронный градусник пронзительно запищал. Моя рука несколько раз промахнулась мимо градусника, запутываясь то в складках кофты, то футболки.

— Сколько?

— Тридцать во… тридцать семь и два.

— Ты хотела сказать: тридцать восемь и два.

Немножко соврала. Ну как немножко? Всего на полтора градуса — тридцать восемь и семь. Теперь понятно, почему меня так лихорадит.

— Тридцать восемь и два. Правда, — приступ сухого кашля сковал горло. — Со мной всё будет хорошо. Сейчас приму лекарства и лягу спать. Ты… ты не волнуйся.

— Точно?

— Стриж, не надо со мной как с маленькой — я девочка большая. Шестнадцать годиков. Уж навести себе «Терафлю», выпить таблеточку или укол поставить я в состоянии… Чёрт!

— Чёрт?

— Придётся до аптеки идти.

Я и забыла. Мама недавно проводила в аптечке ревизию и выкинула всё просроченное. Не сбивать же мне температуру перекисью водорода, а анальгин не факт, что поможет снять такую головную боль.

Надо дойти до аптеки, пока я ещё в состоянии.

— С такой температурой?

— А у меня, кха‑кха, выбор есть? Мама на работе. Не волнуйся — аптека тут, на углу дома.

— Ань…

— Иди.

Его беспокойству не сломить мою решимость. Девочка я и вправду сильная — восемь лет в волейбольной секции была. Что мне какая‑то там простуда?

— Иди, умный мой и заботливый мальчик, а то опоздаешь.

— Ты точно уверена?

— Уверена.

Я завершила вызов.

* * *

Ближайшая аптека находится на углу соседнего дома. Путь хоть и короткий, но по сложности ничуть не уступал тропе на вершину Эвереста, и оделась я как раз для её покорения: тёплые штаны на лямках. Толстая тёплая куртка в сочетании с кофтой делают из меня воздушный шарик. Перчатки. Шапка (не люблю их, но сейчас не время вредничать). Медицинская маска. Расстёгнутые зимние ботинки — до меня поздно дошло, что застегнуть их надо было до того, как во всю эту меховую броню облачилась. Пытаясь их застегнуть, я бы окончательно лишилась сил, так что пришлось идти так.

Дверь подъезда уж слишком громко пищит. Яркий солнечный свет бьёт по глазам до самых слёз.

Домой? Хочу домой и в кровать. Всё как‑нибудь само пройдёт.

Нет, не пройдёт.

Яркость убавляется. Я делаю шаг, за ним второй, третий. Аккуратно, опираясь о перила, спускаюсь. Отпускаю перила. Так, вроде стою, не падаю.

Шаг. Нога скользит, спина тянет назад. Кое‑как успеваю схватиться за перила и не пересчитываю позвоночником ступеньки. Лёгкие сжимает новый приступ кашля.

За ночь выпало немного снега, а под ним — корка льда.

Где эти коммунальные службы со своим песком и реагентами, когда они так нужны, а?

Встаю. Иду медленно и осторожно, проклиная горе‑папашу за то, что квартиру он купил в самом дальнем от аптеки подъезде.

Проклинаю? А почему я о нём сейчас вообще вспомнила? Какое мне дело до человека, который… Ай… Чёрт!

Поскользнулась и растянулась на тротуаре.

Не хочу!

Не буду я вспоминать об этом человеке!

Да пропади он навеки!

Поварись в адском котле!

Чтоб тебя черти задрали!

Ненавижу!

Глаза защипало от слёз.

Хватит! Я самой себе обещала, что больше никогда не буду думать об отце. Не буду, и точка, но воспоминания сами в голову лезут.

Помню… Помню, как в пять лет он качал меня на ручках, потому что я не могла уснуть из‑за температуры. Как ставил мне зелёнкой точки, когда я заболела ветрянкой. Как…

Я прикусила нижнюю губу чуть ли не до крови и громко шмыгнула носом.

Ложь! Все те воспоминания — лишь притворство! Он не любил меня никогда! И маму он не любил! Лжец! Обманщик! Предатель!

Живот свело от ярости. Пальцы вцепились в металлический низкий забор. Из моей глотки раздался тихий, но грозный рык.

Встала на ноги. Нетвёрдо, слегка пошатываясь.

Дышать тяжело. Хочу маску снять. Душит.

Телефон, где он? А, в кармане.

Сообщения… Ничего. Мама, ты опять? Снова?

Хватит! Заткнись! Заткнись, моя детская боль и обида!

ЗАТКНИСЬ!!!

Продолжаю идти к аптеке. Тело трясёт, несмотря на то что я, как в загадке про лук, — в ста одёжках. Глаза застилают слёзы, иду почти на ощупь.

Как же мне плохо.

— Девочка, у тебя всё в порядке? — спросила у меня сидящая на скамейке у подъезда старушка.

Я буркнула что‑то бессвязное, цепляясь за перила лестницы аптеки. Завтра обрасту новыми слухами по типу: «Труп ожил и в аптеку за боярышником пошёл».

Хе‑хе. Шутки прямо как у тёти Василисы, младшей сестры мамы.

Колокольчик звякнул, когда я потянула дверь.

— Внученька, а подскажи мне…

Надо было какому‑нибудь богу помолиться, чтобы в аптеке не было к моему приходу какой‑нибудь дотошной бабушки с рецептом размером в лист ватмана. Я подпёрла стену и принялась ждать.

Минута, две, три… Кашель сковал лёгкие и больно резанул по горлу… Четыре, пять. Стул, выйди меня искать — ноги подкашиваются.

Спустя минут десять, когда в аптеке скопилась изрядная очередь, бабушка наконец‑то купила всё и ушла. Я на негнущихся ногах дошла до кассы.

— «Терафлю», анальгин в ампулах, шприцы и… Кхе‑кхе‑кхе, ауч… От сухого кашля — сироп и… От насморка… Фух…

Фармацевт, что удивительно, довольно быстро собрала всё необходимое мне. Я уж, грешным делом, в полубреде подумала, что это фармацевт тормоз, ан нет, не она.

— Семьсот пятьдесят два рубля. Карта или наличные?

— Код.

Приложение банка. Ввод пин‑кода. Загрузка… Технические работы, попробуйте позднее.

— Твою же мать! — выругалась я хриплым голосом.

Ещё попытка. Не работает. Карточку дома оставила в кошельке.

Колокольчик снова звякнул. Какой уже это раз? Хочу обернуться и посмотреть на всю ту очередь, что недовольно сверлит меня взглядами, но сил нет. Нет сил и на ещё один марш‑бросок.

— Простите… Банк не могу открыть…

Глаза снова застилают слёзы.

— Отмените…

— Я заплачу.

На спину мягко опустилась рука, а затем раздался довольный писк банковского терминала. Краткое шуршание пакета, чьи‑то пальцы берут меня под локоть и аккуратно выводят из аптеки.

Кто ты, мой спаситель?

— Аня, — голос явно злится, а я не могу понять, кому он принадлежит, и боюсь поднять глаза. Чувство стыда накрывает меня с головой.

Смелая? Сильная? Я‑то?! Я даже с аптекой не справилась, а температура… растёт. Наверняка уже за тридцать девять перевалила.

— Аня, ты в порядке?

Пальцы осторожно поднимают моё лицо за подбородок. Сквозь пелену слёз я различила его черты, и губы расплылись в ломаной улыбке.

— Ты… дурак… Опоздаешь же…

— И?

— Что «и»? Ругать будут… Иди… Я… я дойду…

Я выхватила у него из рук пакет. Вернее, думала, что выхватила. Стриж вцепился в пакет мёртвой хваткой.

— Пожалуйста… Я верну тебе деньги… Иди…

— Нет, — холодной сталью звякнул его голос. — Никуда я без тебя не пойду. В каком подъезде ты живёшь? Квартира?

— Стриж.

— Ласточка.

Мы смотрели друг другу в глаза. Будь я здорова, то ни за что не проиграла бы в гляделки.

Аня, прекрати. Прекрати строить из себя рыцаря в сверкающих доспехах, которому море по колено, а дракон — не более чем жалкая букашка.

— Первый. Квартира… двадцать девять. У нас есть лифт…

* * *

Стриж

Восемь тридцать. В голове звенит звонок на первый урок, а под боком тяжело дышит и кряхтит Аня.

Как давно я прогуливал школу? Да никогда! Пропускал разве что по больничному, да два года назад ездили на похороны дедушки.

Сегодня мне дома от родителей влетит. Примерный сын посадил на своей безупречной репутации ещё одно пятно. И куда Стрижов Андрей катится? По наклонной — к хулиганам, злостным прогульщикам и прочим тёмным личностям. Про меня и так говорят, что я по вечерам с какими‑то «мутными типами» пиво глушу и постоянно ошиваюсь в гаражах.

Раньше я был равнодушен к этим слухам: злые языки и не такое придумают. Сейчас же, когда мы встречаемся, я очень хочу найти того сплетника и разоблачить его. Я более чем уверен, что, как только до этого гада дойдут сведения, он попытается очернить нас обоих.

Может, попросить учителей помочь? Я же их «любимчик», они не откажут мне… Нет, нельзя. Я не могу просить учителей об этом — они всю школу вверх дном перевернут, но никого так и не найдут.

Ладно. Подумаю об этом потом.

Я нажал на кнопку вызова лифта. Красная лампочка не загорелась. Ещё несколько попыток ни к чему не привели.

— Лифт не работает.

Аня что‑то буркнула, но за маской я не смог разобрать ни слова. Она крепче вцепилась мне в плечо ослабшими пальцами.

Я осмотрелся. На первом этаже пять квартир. Двадцать девять разделить на пять — пять целых восемь десятых. Квартира на шестом этаже. Подъём будет долгий…

* * *

Первые пару этажей мы преодолели довольно быстро. Ещё два этажа дались сложнее: Аня спотыкалась почти на каждой ступеньке, норовя скинуть нас обоих вниз. Последний этаж мне пришлось нести её чуть ли не на руках.

Лёгкие горят. Мышцы ноют, но мы всё же добрались.

Надо бы заняться спортом. Хотя бы немного. Хотя бы зарядку по утрам делать, не говоря уже о беге с первыми лучами солнца.

Нужная квартира нашлась быстро, даже дверь оказалась не заперта. Я посадил Аню на табурет в коридоре и принялся снимать с неё одежду: шапка, куртка, шарф, перчатки.

— Прости… я…

— Не говори ничего — береги силы.

Аня чуть ли не рывком стянула с себя маску и шумно вдохнула. Её снова разбил сильный приступ кашля.

— Градусник на кухне, на столе…

Я кивнул, но на кухню пошёл лишь тогда, когда проводил Аню до её комнаты и помог лечь в кровать. Отдав Ане градусник, я принялся хозяйничать на кухне. Чайник послушно щёлкнул и зашумел, стакан звякнул по столу, уголок пакетика «Терафлю» одним движением ножниц упал на пол.

Градусник еле слышно запищал. Я тут же вернулся к Ане.

— Я сам.

Она не могла справиться с одеждой. Моя рука скользнула ей под футболку. Горячая. Очень. Моя рука слегка задела её грудь и замерла. Спустя мгновения, когда я поборол в себе жжение чуть ниже живота, я всё же достал градусник.

— Я звоню в скорую.

Тридцать девять и пять. Телефон остался в куртке. Я хотел пойти за ним, но пальцы вцепились мне в рубашку с такой силой, что, если бы я и выбрался из этой хватки, то только ценой порванной рубашки.

— Не надо, — сдавленно сказала Аня и протянула мне свой телефон. — Позвони тёте Васе… Она… она приедет… Не надо скорую…

— Как не надо? — возмутился я, но всё же взял её телефон.

Её глаза смотрят на меня умоляюще. Так, будто, если я позвоню в скорую, то мир перестанет существовать.

— У тебя такими темпами температура под сорок скоро будет.

— Пожалуйста… Тётя… Она приедет быстрее скорой. Прошу…

На Аню без слёз не взглянешь. Почему она сопротивляется? Почему не хочет вызывать скорую? Почему просит позвонить тёте? Я не понимаю, но и спросить сейчас не могу.

Я открыл книгу контактов на телефоне Ани и набрал тётю Васю.

— Алло? — раздался тихий и очень спокойный женский голос. — Ань, извини, я сейчас на работе. Перезво…

— Простите. Ане плохо. Она попросила позвонить вам.

— Что?! Кто ты?! — женщина чуть ли не рявкнула в телефон. Я будто бы ощутил, как на моей шее сжимаются чьи‑то невидимые холодные пальцы.

— Я…

— Что я? Головка от часов «Заря»?!

— Я её парень.

— Парень? И когда у Ани появился парень? Врёшь ведь, да?

Ещё никогда со мной не говорили так уничижительно. Не веря ни единому моему слову, ставя всё под сомнение и подозревая меня в худшем. Меня? Кем бы ни была эта тётя, но она задела меня за живое.

— Так, тётя, — я сам чуть ли не рычал в динамик. Голос оброс стальной коркой и похолодел. — Засуньте свои подозрения куда подальше. Аня лежит с температурой под сорок и отказывается от скорой. Она просит вас приехать. Ёрничать будете потом. Сейчас Ане плохо, и она не хочет вызывать скорую. Приезжайте. Срочно!

— О‑о‑о, а парень‑то зубастый, — голос тёти ощутимо смягчился. Он больше не был колючим и не пытался уколоть побольнее. — Включи громкую связь.

Я сделал, как меня попросили, и поднёс телефон поближе к Ане.

— Ань! Слышишь?

— Слышу, — сдавленно прохрипела Аня. — Плохо мне. Очень. Приезжай.

— До матери опять не дозвониться?

— Да… Телефон выключен.

— Твою ж! Я твою мать когда‑нибудь прибью.

Из динамика послышался звук работающего поворотника.

— Простите, но поездка окончена.

Ого! А тётя умеет даже быть вежливой.

— Понимаю, — едва слышно раздался мужской голос. Послышалось, как открывается дверь машины.

— Возьмите в качестве компенсации.

— Не надо. Поезжайте.

— Хорошо… Спасибо.

Дверь машины с лёгким хлопком закрылась. Щелчки поворотника пропали, а двигатель будто бы взревел.

— Держись, Ань! Я буду где‑то через полчаса. Постараюсь побыстрее, но сама понимаешь — везде пробки.

— Понимаю… Спасибо, Вася.

— Сам ты Вася. Василиса я. Запомни уже, балда.

— Хе‑хе, помню… кхе, не обижайся, тётя.

— Не обижаюсь.

Вызов завершился.

* * *

Время тянулось нещадно долго.

Экран моего телефона то вспыхивал и трясся от вибрации, будто в припадке, то замолкал. Сперва позвонила Екатерина Львовна, моя классная руководительница. Потом мама начала звонить чуть ли не каждую минуту.

Я не хотел отвечать. Не из вредности. Моё сердце нещадно щемило и болело при виде своей девушки. Температура продолжает подниматься. Я держу её руку в своих. Она бредит и плачет.

— Мама… Снова… Ты снова меня одну оставила… Снова… За что?

Я глажу её тыльную сторону ладони. Она крепче цепляется за мою руку.

— Тебя никогда нет рядом, когда… когда мне плохо… Никогда… Папа… Он был… Всегда был, а ты?

— Тише, тише. Я рядом, и тебя не брошу.

По телу Ани пробежала крупная дрожь. Она смотрит на меня пустым взглядом, а я снова кошусь на телефон. Надо было всё же вызвать скорую. Пусть бы потом хоть тысячу раз дураком назвала, мне было бы это неважно.

— До чего же трогательно.

От голоса за спиной я чуть было не подпрыгнул.

— Простите. Старая я совсем стала — падка на сентиментальности.

Возле кровати села женщина. Точно не могу сказать, сколько ей лет, но на Аню она чем‑то похожа. Худая, высокая, пепельная блондинка с голубыми глазами. Уши проколоты точь‑в‑точь как у Ани, а на предплечье левой руки татуировка.

— Как давно мерил температуру?

Не дожидаясь моего ответа, тётя взяла с прикроватной тумбочки градусник и шустро сунула его под мышку Ани.

— Пять минут назад было тридцать девять и шесть.

— Дура, — тётя сложила пальцы, явно желая выписать Ане щелбан, но передумала. Пальцы расслабились, и их подушечки коснулись её лба. — Ай… Хоть яичницу жарь!

— Я могу чем‑то помочь?

— Да. Скажи, ты давал ей что‑нибудь?

— «Терафлю». Она кое‑как половину выпила, а потом… Ну, вы сами видите.

— Вижу, — тётя рыкнула и слабо ударила кулаком по полу. — Сестра… дура безмозглая! Ладно, иди пока на кухню — дальше я сама.

— Но…

— Иди-на-кухню, — каждое из этих слов сопровождалось рыком и паузой. — В школу не гоню — понимаю, что не пойдёшь. Иди на кухню и жди. Ты будешь мне только мешать.

Мой телефон снова зазвонил. Я взял его и ушёл на кухню осознавать своё бессилие.

* * *

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

Пятнадцать пропущенных вызовов от мамы. Я смотрю на телефон пустым взглядом и не знаю, что мне делать.

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

Ответить? А что сказать? Найдутся ли у меня слова, чтобы объяснить маме всё как есть?

Звонок. Вибрация. Пропущенный.

«Понимаешь, мама? А у меня тут девушка появилась. Да, я прогулял. Из‑за неё? Да! Да, мама! Я прогулял, потому что моей девушке стало плохо, и первым делом я подумал о ней, а не о школе. Меня ждёт наказание? Хорошо, наказывай».

— Фух… — тяжело выдохнула тётя. Её пальцы била мелкая дрожь, а на лбу была испарина. — Поставила ей укол и ещё пару мелочей сделала. Она уснула.

На часах уже десять утра. Тётя пробыла с Аней в комнате не меньше часа.

Я облегчённо выдохнул. Уже в восемнадцатый раз мой телефон завибрировал. Снова мама. Хочу ответить, но пальцы будто одеревенели и не слушаются.

Страх за Аню сменился страхом перед мамой.

Мама наверняка уже в полицию позвонила, в больницу, может, даже в морг.

Что я ей скажу?

«Привет, мама. Всё в порядке. Просто я не отвечал — не мог».

И всё? Так просто? Так просто я не отделаюсь.

— Чего не отвечаешь? — спросила тётя, доставая из настенных полок сахар, банку кофе и печенье в глубокой тарелке. — Дай угадаю: прогулял ради моей племянницы, а теперь боишься гнева материнского?

Я кивнул. Телефон снова замолк.

— Позвони.

— А-а… простите, что?

— Матери позвони, дурак. Она переживает, а ты тут строишь из себя Нехочуху или Неможуху. Сам выбери, что тебе ближе, но позвони. Мать у тебя одна и на всю жизнь.

Девятнадцатый раз зазвонил мой телефон.

— Если меня стесняешься, то выйди на балкон.

Я взял телефон и вышел на балкон. Пока открывал окно, желая немного охладиться после всех переживаний, я снова пропустил звонок.

К моему удивлению, двадцатого звонка от мамы не было даже через несколько минут. Я застыл в нерешительности: слова роились и смешивались в голове, как снежный ком. Не знаю ни как начать разговор, ни что говорить, ни как правильно вести себя, чтобы минимизировать потенциальный удар по мне, по Ане, по нашим отношениям.

В кухонное окно постучали. Я обернулся и встретился с грозным взглядом тёти, агрессивно размешивающей содержимое пузатой чашки.

«Звони, или я тебя на заднем дворе закопаю», — так и говорил её взгляд.

Я нервно сглотнул. Двадцатый звонок от мамы.

— Мам…

Я всё же нашёл в себе силы и ответил. Будь что будет. Нет никаких идей. Нет никаких планов. Есть только я, мама и моё желание расставить всё по местам.

— Сынок! Ты куда пропал? Почему не отвечал? Я… я уж думала, что ты…

— Подожди! Я всё объясню!

— С тобой всё в порядке?

— Да. Я жив, цел, но не в школе.

На балконе стоял табурет. Я присел на него, понимая, что рассказывать придётся долго и во всех подробностях.

— Я…

Я закусил губу. Эгоизм больно кольнул под рёбрами. Когда‑нибудь я бы представил Аню своим родителям, но я хотел, чтобы это произошло явно не так, как произойдёт сейчас.

— Помнишь, две недели назад я пальто испачкал? Да, это было мороженое, но не моё. На меня…

Я издал чуть истеричный смешок и провёл рукой по лбу. Наверное, всё то нервное напряжение, которое держало меня будто в тисках всё это утро, наконец‑то начало спадать.

— На меня девушка упала. Мы поговорили немного, и между нами… Как бы так сказать? В общем, мы… мы… мы влюбились друг в друга. Ты знаешь эту девушку, но едва ли помнишь — это Аня Ласточкина. Мы в один детский садик ходили, а ещё она на спор в фонтан прыгнула.

— Помню, помню, — мама будто бы кивнула. — Ты тогда ещё плакал и говорил, что «ни за что и никогда не отдашь этой девочке свою машинку».

На щеках вспыхнул стыд. Я правда это говорил?

— И ты с ней встречаешься, так?

— Угу.

— Понятно…

Повисло молчание. Мама о чём‑то думала, а я ждал её ответа.

Теперь мама знает о том, что у меня есть девушка. Не просто девушка, а самая настоящая сумасбродка. Только сумасбродка прыгнет на спор в фонтан и упадёт с мороженым поздней осенью на человека.

— А школу ты прогулял из‑за неё?

— Мам, не делай поспешных выводов.

— Я и не делаю — просто думаю логически. Раз уж ты начал разговор о девушке, то в школу не пошёл из‑за неё. Что‑то случилось? Знаю, ты бы просто так школу не пропустил.

— Да, ты права, — согласно кивнул я да так, что голова на несколько секунд закружилась. — Перед школой я разговаривал с Аней по телефону. Она заболела. Сильно. Извини, но я решил, что мне нужно быть рядом с ней, а не в школе.

— Фух! — мама облегчённо выдохнула, а дальнейшее ею сказанное повергло меня в шок. — Я рада, сынок. Рада тому, что у тебя есть жизнь и ты не тратишь всю свою юность только на учёбу. По правде говоря, я уже даже отчаяться вместе с отцом успела.

— Мама? Ты… ты серьёзно?

Голос предательски дрогнул. Я не ожидал от мамы понимания, но получил его. Я получил даже больше, чем просто понимание.

— Серьёзно! Или ты всё это время думал, что мы какие‑то звери и любить тебя перестанем, если ты не будешь отличником? Да будь ты хоть троечником, мы бы тебя всё равно любили — это ничего бы не изменило.

— П… прости, — слова комом в горле застряли. К глазам слёзы подступили и тут же осели на рукаве рубашки. — Да, я действительно так думал.

— Ох, правда? В этом есть наше с отцом упущение. Надеюсь, теперь ты понимаешь, что мы так не думаем?

— Понимаю.

Я правда так думал: Плохие оценки = плохое отношение.

Когда я начал так думать? Ладно, учителя, они к подобным мне ученикам склонны проявлять излишнее рвение, но родители? Почему я начал думать, что снижение успеваемости как‑то повлияет на их отношение ко мне?

— Хорошо, Андрей. Я тебя выслушала и поняла. Екатерине Львовне позвоню и что‑нибудь совру, а вот ты, игнорирующий мои звонки девятнадцать раз подряд, сынок, придёшь домой и всё‑всё мне расскажешь.

— Хорошо. Расскажу.

Мама завершила звонок. Не успел я перевести дух, как на балконе показалась тётя с двумя кружками наперевес.

— Чай или кофе?

— Чай, — тётя протянула мне кружку поменьше. Чуть терпкий аромат ромашки разлился в промёрзшем воздухе.

— Как я полагаю, теперь твоя мама в курсе того, что у тебя есть девушка? Как восприняла это?

— Удивительно, но она даже обрадовалась, — я сделал глоток. Тепло чая, как мне показалось, ещё сильнее ослабило натянутые струной нервы. — Дома я с ней поговорю по этому поводу.

— Молодец, — тётя похлопала меня по плечу. После она отодвинула скрученный в рулон старый ковёр, достала ещё один табурет, стряхнула с него пыль и села. — Ах, холодина.

Тихий смешок сорвался с моих губ, за что тут же получил удивлённый взгляд. Тётя отпила глоточек кофе, посмаковала, потом залезла рукой в карман толстовки, достала оттуда пачку сигарет, покрутила её в руке, посмотрела на меня вопрошающе и убрала обратно.

— Курите, если хотите.

— Спасибо, но нет. Не сейчас. Сейчас я хочу поговорить с тобой об Ане, а точнее — об её семье.

Не могу сказать, что мне не любопытно. В бреду Аня ругала мать и вспоминала отца, причём хорошими словами. При этом от самой Ани я знаю, что она живёт только с мамой, а о папе вообще не говорит.

— Сперва я хочу перед тобой извиниться. Когда с номера твоей племянницы звонит какой‑то парень, то плохие мысли сами собой в голову лезут. Извини, я нагрубила тебе, толком не разобравшись в ситуации.

— Ничего страшного. Я уже и забыл об этом… Тётя Вася, да?

— Василиса, — процедила Василиса сквозь зубы. — Просто Василиса. Это Аня меня тётей Васей называет. Лет пять отучить пытаюсь, а она ни в какую. Маленькая паразитка.

Я прыснул от смеха. Аня не только меня подкалывать любит, но ещё и свою родную тётю. Надо запомнить.

— Ладно, не важно. Я расскажу тебе то, что тебя, скорее всего, может отпугнуть от Ани. Может, вы даже расстанетесь, но я искренне надеюсь, что нет.

— Говорите. Я слушаю.

— Так… с чего бы начать? Хм… Ладно, я закурю — негоже мне пить, будучи за рулём.

Василиса достала из кармана толстовки пачку сигарет, ловко выудила одну оттуда, сунула между губ, поискала глазами зажигалку и покрутила колёсико несколько раз. Зажигалка упорно не хотела работать, что вызывало у женщины приступ тихого ворчания. Когда зажигалка наконец‑то выдала пламя, Василиса прикурила и закашляла.

— Ух… С непривычки. Ты это, не думай ничего такого — я очень редко курю. В основном когда нервы шалят, а сейчас они у меня шалят.

— И не думал.

— И правильно. Тебе не предлагаю — дрянь ещё та. Сестра вон по пачке в день стабильно курит, а всё из‑за своей работы. Кстати, ты знаешь, кем мама Ани работает?

Я покачал головой. Понятия не имею, да и не рассказывала мне Аня об этом.

— Она врач. Если точнее, то хирург в неотложке. Наверняка ты слышал о Елизавете Ласточкиной? Врач от Бога, золотые руки, холодный расчёт, хирургическая точность и всё тому подобное и бла‑бла‑бла‑бла, — Василиса сложила пальцы и на каждое «бла» шевелила ими, будто открывая рот.

— Елизавета Ласточкина? — мои глаза округлились. — Я думал, что фамилии одинаковые, а она — мама Ани?

— Всё же знаешь о ней, — Василиса притянула к себе стоящую на подоконнике банку из‑под кукурузы и стряхнула в неё пепел. — Откуда?

— Два года назад у папы случился инфаркт. Ласточкина тогда его оперировала.

Тогда мы все были на нервах из‑за смерти дедушки. Папа как узнал, так его удар хватил, и, если бы не вызвавшие скорую коллеги, то и его бы пришлось хоронить. Его оперировала Ласточкина.

— Повезло твоему папе — в хорошие руки попал.

— Да, в хорошие, но это не отменяет того факта, что вы уже несколько раз назвали её дурой. Почему?

— Да потому, что она и есть дура. Моя сестра — золотой человек, когда дело касается работы, но вот личную жизнь она успешно про… пролюбила. Сестра дома может неделю не появляться, а племянница, дурёха, с этим смирилась и старается лишний раз мать не беспокоить… Ладно, вру. Не смирилась Аня ни разу — она лишь делает вид, что всё хорошо.

Василиса тяжело выдохнула и посмотрела на потолок так, будто пыталась что‑то на нём найти. Ничего там не найдя, она угрюмо посмотрела на меня.

— Моя сестра препарировала свою жизнь скальпелем, забыв его предварительно обработать спиртом, и занесла туда инфекцию. Это я утрирую. Если говорить прямо, то моя сестра из‑за работы лишилась действительно любящего мужа. Племянница по вине своей же матери лишилась юности и теперь ненавидит отца‑предателя, который просто устал стучаться в закрытую дверь.

Теперь те слова Ани, что она сказала в бреду, начали иметь смысл. Мамы никогда не было рядом, когда она в ней больше всего нуждалась. Отец был, но почему тогда он стал предателем?

— Артём пытался с Лизой поговорить бессчётное количество раз, но тщетно. Он всегда спрашивал у меня совета, просил как‑то посодействовать. Я пыталась помочь, даже несмотря на то, что у меня в отношениях всё шло к чертям, а толку? Послушала ли сестра Артёма хоть раз? А меня? Ни разу! Ненавижу ли я бывшего мужа сестры? По сестринской солидарности ненавижу, но как человек понимаю и принимаю его выбор.

Василиса взяла паузу, чтобы перевести дух и допить уже остывший кофе. Сигарету она давно потушила.

— Годы идут. Время не щадит никого и ничто. Даже самая крепкая любовь может сточиться о время, как камни о воду. Вот и любовь Артёма сточилась до такой степени, что он нашёл любовницу в лице той, кому был дороже, чем работа. Сестра не смогла это принять и подала на развод. Боги! Не знаю, осознаёт ли она хоть толику своей вины в произошедшем. Да нет, даже не толику — целый гружённый состав. Он ведь действительно любил её. Я помню, какими горящими были их глаза, когда они только начали встречаться — прямо как у тебя, когда ты на Аню смотришь.

— Правда? Таким же взглядом?

— Один в один, — Василиса встала, покачалась на носках, разминая затёкшие ноги, и уставилась в окно. — Послушай. Не хочу тебя пугать, но иногда мне кажется, что у всех женщин нашего рода, рода Вороновых, на роду написано — терять своё счастье. Может, мы прокляты… Или слишком упрямы, чтобы признаваться в своей глупости и том, что мы не умеем ценить то, что имеем.

— Аня не из таких.

Знаю, звучит уж слишком самоуверенно, но что‑то подсказывает мне, что Аня не будет такой. Что у нас всё будет не так, как было у её матери. Может, это юношеский максимализм во мне говорит, а может, интуиция подсказывает — не знаю.

Не знаю, но буду верить в лучшее… Или создавать это лучшее.

— Нет? Рада, что не я одна так считаю. Есть в ней то, чего нет у меня с сестрой, — мозги. Да‑да, мы обе глупы и… несчастны, но каждый топит свою тоску как умеет. Я вот работаю вплоть до того, что вечером даже думать нет сил, а сестра за работой ни о чём, кроме работы, не думает. Вот так мы и бегаем от суровой реальности и… извини, что загрузила тебя своими стариковскими мыслями. Я всего лишь глупая тридцатитрёхлетняя тётя со своими маразматичными тараканами в пустой башке.

Услышанное действительно кое‑что проясняет в плане Ани, но вопросов всё ещё много. Самое поганое в этом то, что я не знаю, с кем обсудить это… Или знаю?

— А можно ваш номер?

— Ох, какой прыткий! — Василиса прикрыла пальцами губы и хихикнула. — Шучу‑шучу! Если у тебя будут какие‑то вопросы или совет будет нужен, то обращайся. Я не самый лучший в мире советчик, но помогу чем смогу. Главное, Аню не обижай, а то я только с виду добрая тётя — по факту же могу и проклянуть.

— Проклятий не существует.

— Все вы так говорите, а потом не понимаете, почему у вас всё валится из рук, а жизнь вдруг теряет все краски.

Василиса продиктовала свой номер. Хотелось в шутку подписать её как «Тётя Вася», но я быстро выбросил эту мысль из головы, поняв, что она уж слишком очевидно отражается на моём лице.

— У меня вопрос есть. Он может прозвучать странно.

— Удиви.

— Если всё действительно так, как вы говорите, то почему Аня осталась с матерью, а не с отцом?

— Удивил так удивил. По правде говоря, я не знаю. Аня всегда была с отцом в хороших отношениях, а тут вдруг раз — и возненавидела. Наверное, она не может простить отцу предательство… Или причина в чём‑то другом, но в чём? Блин, а интересный ты вопрос всё же задал. Я с этой точки зрения даже и не думала…