Blue days (гет)

Итак, месье Люинь обратился к ней с просьбой. Не то, чтобы очень уж обременительной, но Мари-Мадлен в любом случае имела полное, несомненное и совершенно заслуженное право отказаться. Действительно имела. Потому что во-первых — она уже сделала более, чем достаточно, и во-вторых — ей ясно и очень неоднократно дали понять, что ей не стоит вмешиваться.

В конце концов, у неё есть и свои заботы. И без приглашения она приходить не привыкла — что бы там ни думал о ней Луи. 

Да, отказаться было бы бесспорно правильным решением, и для рационального человека — а Мари-Мадлен была рациональна примерно на восемьдесят девять с половиной процентов — это означало спокойную совесть и чувство исполненного долга, но никак не перманентную потребность в оправданиях. 

Она ведь никому ничего не обязана, верно? 

Когда этот вопрос пришёл к ней за завтраком, она только раздраженно плюхнула ложку в розетку с джемом, вызвав негодующее ворчание Люцифера, который разлёгся на соседнем стуле.

Этот кот был невыносим — кроме того, что он, кажется, полагал себя безраздельным владельцем этой квартиры, включая всех её обитателей, он к тому же обладал удивительной способностью внушать окружающим впечатление о своём неоспоримом превосходстве перед всей человеческой расой. 

На Мари-Мадлен, впрочем, его аура потустороннего высокомерия не особенно действовала — даже если она была почти уверена в том, что это ходячее инферно умеет читать чужие мысли и устраивает ведьминские шабаши с жертвоприношениями, пока хозяев нет дома. 

— Какие-нибудь неприятности? — поинтересовался дядя Арман, внимательно поглядывая на племянницу поверх очков, без которых он не мог читать последние два года. Перед ним в кое-то веки была книга, а не вкладка с почтой или документ с отчетом, и он мирно цедил Шекспира за чашкой кофе. 

Мари макнула тост в джем и подняла его над тарелкой, наблюдая за маленьким кусочком апельсина, яростно утопающем в янтарно-сахарной гуще. 

— Ты когда-нибудь был вынужден беспокоиться об одном упрямом депрессивном при…человеке, который нуждается в твоей помощи, но не хочет тебя видеть? — спросила она задумчиво. 

Дядя усмехнулся в свою чашку. 

— Если не брать в расчёт высокопоставленных бездарей, которые ненавидят меня, потому что боятся, что я их подсижу, но на самом деле не могут без меня обойтись — кажется, нет, — пробормотал он с самодовольной ехидцей. — Говоря откровенно, я в основном задаюсь вопросом, как эта страна до сих пор не развалилась. Это натуральный зоопарк, который притворяется госаппаратом. 

— Ну, зоопарк — это весело, — улыбнулась Мари, откусывая тост. — Там продают сладкую вату? 

— За вашу совесть — все, что угодно, — хмыкнул Ришелье. — Так что у тебя за проблема? Мне следует волноваться? 

Она покачала головой. 

— Нет, ничего такого. 

Утро было единственным временем, которое у них получалось проводить вместе, но оно, к сожалению, имело неприятное свойство очень быстро заканчиваться. Иногда даже раньше, чем положено. 

Они вообще-то собирались душевно позлословить о правительстве или поболтать об английской литературе — в крайнем случае Мари пожаловалась бы на кого-то с именем Луи — но дядин телефон внезапно разразился четвёртой частью генделевской сюиты ре минор, и по суровому выражению, которое мелькнуло на его лице, когда он взглянул на экран, Мари-Мадлен поняла, что разговоры — особенно душевные — придётся отложить до другого раза. 

— Извини, это Трамбле, — виновато пояснил Арман и встал из-за стола, отвечая на звонок. — Да, Франсуа… что-нибудь срочное? 

Мари проводила его тоскливым взглядом в другую комнату и грустно облизнула ложку.

Это всегда что-нибудь срочное — вряд ли кто-то вроде месье Трамбле будет названивать с утра пораньше для того, чтобы посоветоваться о выборе галстука для первого свидания. Такие…уникальные экземпляры как дядя Альфонс ⁽¹⁾ обитали только в их семье. 

Мари бы даже посмеялась над этим глупым происшествием недельной давности, если бы оно не случилось в час ночи — потому что её второй по старшинству дядя, живя почти восемь лет в Канаде, благополучно забыл о существовании часовых поясов. А также о хронической бессоннице, которой страдал его младший брат и о том, что у него было примерно ноль времени на все, что не начиналось с «да, Франсуа…». 

Нет, конечно же, Мари-Мадлен была очень рада, что дядя Альфонс наконец нашёл себе кого-то нормального — то есть, кого-то, кто не пытался заманить его в околорелигиозную секту, предварительно убеждая переписать все имущество на организацию сомнительной легальности — но ему все же невероятно повезло, что между ним и его маленькой рассерженной племянницей был океан в этот момент, потому что в противном случае Мари-Мадлен не поленилась бы приехать к нему домой и сделать все, чтобы у него больше никогда не возникало проблем с галстуками. 

Тост ей пришлось дожевывать в гордом одиночестве — если не считать Люцифера и маячащую у ножки стула Сумиз, которая повадилась использовать очарование своей милой кошачьей юности для наглого попрошайничества. 

Утомительная дилемма, перед которой её так некстати поставил месье Люинь, снова пробралась в мысли Мари-Мадлен, и она без особенного труда смоделировала в своей голове диалог, который вполне мог произойти между ней и дядей Арманом, если бы месье Трамбле поспал подольше этим утром: 

— Итак, ты хочешь сказать, дорогая, что ваш куратор попросил тебя помочь человеку, который не выносит твоего присутствия и выглядит так, как будто ежедневно набирает максимум баллов по шкале Бека. Очень интересно… он не уточнил, зачем тебе тратить на это своё время? 

— Наверное…он думает, что это мог бы быть полезный опыт на случай, если когда-нибудь мне придётся работать на телефоне доверия для желающих сигануть с Эйфелевой башни..?

— Очаровательно. И ты действительно считаешь, что тебе стоит этим заняться? 

— Ну, разумеется, нет. Я уверена, что не должна этого делать. 

— Это правильный ответ. Но тогда в чем твоя проблема?

Она погладила за ушком запрыгнувшую к ней на колени Сумиз и грустно вздохнула. 

Её проблема была в том, что она не умела вовремя останавливаться. Если бабушка Сюзанна чувствовала себя хорошей христианкой, ограничиваясь воскресной службой и помощью местному приходу по праздникам, Мари-Мадлен казалось, что единственным местом, где она найдёт покой, был монастырь. 

— Только через мой труп, Мари, — на всякий случай предупредил её гипотетический дядя Арман. 

— С твоим образом жизни — это случится даже раньше, чем я успею определиться с орденом! — парировала Мари-Мадлен, гипотетически закатывая глаза. 

— Вызов принят, милая. 

— Отлично! 

Если бы настоящего дядю было бы так же легко взять на слабо… быть может даже, что он дожил бы до своих двоюродных внуков. 

— Или внучатых племянников? — сказала она вслух и вопросительно взглянула на Сумиз. — Ты не знаешь? 

Та лишь неопределённо махнула своим маленьким котеночьим хвостиком, явно затрудняясь с ответом. 

Люцифер посмотрел на них обеих как на чокнутых. 

Мари-Мадлен показала ему язык и отвернулась. Этот кот все ещё был невыносим.

* * *

Итак, Люинь оказался обыкновенным мудаком, а никаким не джек-расселом. Чего и следовало ожидать, на самом деле, потому что мудаки среди людей встречаются заметно чаще. 

Луи даже не чувствовал себя обиженным. С чего бы, собственно? Но просто по привычке он пожелал своему куратору как можно скорее сдохнуть в страшных мучениях от какой-нибудь мерзости вроде стрептококка — что бы это ни было. Да, он бы посмеялся и ему бы не было стыдно. 

Но на его желания как обычно всем было покласть, поэтому очень даже живой и вполне себе здоровый Люинь сегодня утром объявил, что мадмуазель Виньеро любезно согласилась разделить с Луи свой проект по социологии для этого семестра. 

— Ведь ты до сих пор не определился с темой и предметом, верно? — уточнил Люинь на его возражения. — Вы должны были сделать это ещё неделю назад, так что я записал тебя к ней. Вы двое неплохо ладите, разве нет? 

— Вам п-показалось, — мрачно процедил Луи. То, что Мари-Мадлен была единственным человеком в классе, с которым он разговаривал в этом году, ещё не возводило их коммуникацию до уровня «неплохо ладить». 

— Ну, в любом случае, партнёрство — важное умение для вашей профессиональной состоятельности. Так что это будет отличной возможностью поработать в команде, — торжественно произнёс этот в высшей степени подлый человек. — И кто знает…может быть, вы даже неплохо проведёте время. 

В этом месте он подмигнул, и Луи готов был поклясться, что однажды даст ему по роже. Определенно даст. В какой-нибудь другой вселенной — там, где от него все отстанут, и он будет вечно играть в Хойку⁽²⁾, обжираясь пиццей, синнабоном и шоколадным мороженым без перспективы отъехать с анафилактическим шоком или заворотом кишок. 

Прекрасная была бы вселенная, по всей видимости. Но пока что он был в лучшем из миров — и здесь он был вынужден ходить в свою чёртову шарагу, отсиживать гребанные уроки и делать никому нахрен не упавшие проекты по социологии вместе с мадмуазель Виньеро, которая любезно соглашается ему помогать. 

Сама Мари-Мадлен, впрочем, тоже не казалась особенно воодушевленной, когда несколько часов спустя уселась напротив Луи, шаркнув стулом по полу в тишине так громко, что пустой класс показался им обоим огромным террариумом, в который их заточили ради какого-то жуткого эксперимента. 

Молчание было не очень долгим, но очень неловким — вполне закономерно, учитывая то, что в последний раз, когда их диалог не ограничивался «добрым утром» и «угу», Луи велел ей отвалить, а она — внезапно — так и поступила. 

Ему не было обидно. И он даже не желал ей умереть от стрептококка, потому что любой адекватный человек, встретившийся лицом к лицу с его матерью, сделал бы то же самое. Кроме того, её гуманитарная миссия была выполнена, а значит она могла с чистой совестью заняться какой-нибудь другой общественно-полезной хренью. 

И, кажется, это было именно то, чего он и хотел от неё, но почему-то теперь она бесила его ещё больше. 

— Хорошо, мы начнём, если ты не против, — наконец перешла к делу Мари-Мадлен. 

Луи разумеется был против и вообще он лично предпочёл бы начать с того момента, в который они попрощаются и разойдутся по домам, но в его распоряжении вряд ли была такая опция. 

Он промолчал, и она принялась друг за другом выгружать на парту новенький молескин в матовой обложке, серебристый ноутбук со стандартным девчачьим набором стикеров на крышке и какую-то огромную папку, едва влезавшую в её ни разу не маленькую сумку. 

— Итак, — её голос был полон удивленной претензии, как будто она действительно рассчитывала, что Луи тоже сейчас достанет ящик шариковых ручек, десять килограммов записных книжек и будет приплясывать на месте от нетерпения поработать в команде. 

Но потом она вспомнила, что он — безответственный раздолбай и скорбно вздохнув, подвинула ему свою папку. 

— Я ещё не приступила к этому серьезно, так что ты особенно ничего не пропустил. Вот здесь — все, что я успела сделать. Можешь ознакомиться, но если что — я скину тебе электронную копию на почту. 

— З-зачем ты вообще это р-распечатала? — скептически поинтересовался Луи, даже не пытаясь вчитываться в то, что, кажется, было выдержками из какой-то статистики. Здесь было не меньше пятнадцати станиц, и он совершенно точно не хотел знать, что в понимании Мари-Мадлен было «приступить серьезно».

— Мне так удобней, — ответила она, набирая что-то на ноутбуке. 

— А как же эк-кология и все такое? — фыркнул он, краем глаза наблюдая за её пальцами, скользящими над клавиатурой с деловой грацией секретаря как минимум зампреда ООН. 

— Я думаю, планета потерпит это, пока я не закончу своё образование, — отозвалась Мари-Мадлен с откуда-то подувшим холодком. 

Ух ты, у кого-то плохое настроение? Ну тогда им есть, о чем поболтать. 

Но Луи не стал поддерживать светскую беседу. Он уронил голову на руку и меланхолично уставился на «fuck it all — i’m punk», сердечно выцарапанное чёрной ручкой посреди грязно-белой парты. 

Ему было ещё труднее жить эту жизнь с тех пор как его мать начала кампанию по поиску подходящего антидепрессанта для его безмолвного протеста, надеясь таким образом нивелировать собственные педагогические просчеты. Пока что счёт был 2:0 — в пользу Луи, что месье Эроар неодобрительно списывал на индивидуальную непереносимость, не подозревая, что она называлась «три острых бокмастера подряд, запитых литром ледяной кока-колы, при необходимости — повторить». Луи предполагал, что ему грозило оказаться в стационаре с обострением в ближайшее время и его в прямом смысле тошнило от одного только вида полковника Сандерса, но справедливости ради — не он начал эту войну. 

Из бонусов: он мог на законных основаниях прогуливать школу, отходя от своих гастрономических подвигов. Из очевидных минусов: на месте его жкт теперь был настоящий адище, от которого почти не спасала гора препаратов, положенная ему на завтрак, обед и ужин, а за последние три дня уже как минимум два учителя предложили вызвать ему скорую, так дерьмово он выглядел.

Так что со стороны Люиня было крайне тупо ждать от него интереса к чему-либо, кроме возможности добраться до той самой заветной другой вселенной, в которой, кроме всего прочего, у людей не будет надобности переваривать пищу — и своих кошмарных родственников тоже. 

Он поднял взгляд, когда стук пальцев по клавиатуре умолк, и понял, что Мари-Мадлен смотрит прямо на него — с ещё большей претензией, придававшей её лицу сходство с высокомерным бурундуком. 

— Что? — буркнул Луи тем тоном, который обычно выводил из себя его мать. 

— Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе не все равно? — спросила Мари-Мадлен, жестом обиженного художника притягивая к себе свой дурацкий проект.

— Т-то есть, делать то, ч-чем ты обычно з-занимаешься? 

Она настороженно замерла, потом снова посмотрела на него и нахмурилась. 

— В каком смысле? 

— Ты х-ходишь на д-двести секций с-сразу, состоишь в студсовете и участвуешь д-даже в этих с-снобских вечерах мадам Рамбуйе, — не без труда перечислил Луи. — А ещё н-наверняка делаешь всю домашку на ч-четыре урока вперёд и болтаешь с Иисусом на д-досуге. 

— И? 

— И я н-ни за что не п-поверю, что тебя на-а с-самом деле интересует в-все это дерьмо. 

— То, что меня интересует — тебя не касается, — процедила Мари-Мадлен с едва скрываемой пассивной агрессией.

— П-правда? — хмыкнул Луи желчно. — Т-тогда, н-наверное, я заткнусь и не б-буду соваться в чужие дела: п-прямо как ты, д-да?

Она в эту минуту наверняка колебалась между «подставить другую щеку» и как следует врезать ему своим драгоценным исследованием, название которого Луи даже не удосужился запомнить. Он бы точно не сказал, какой из двух вариантов понравился бы ему больше. 

Мари-Мадлен не стала его бить, но и до другой щеки её внутренняя терпила явно не дотягивала. 

— Да, знаешь ли, было бы здорово, если бы ты заткнулся прямо сейчас, потому что ты ведёшь себя как невоспитанный идиот! — выпалила она, краснея от гнева. — Что вообще плохого я тебе сделала? 

Она ничего ему не сделала, на самом деле. А он все ещё должен был ей две упаковки носовых платков и тот факт, что А-трио больше не лезло к нему в коридорах между уроками. 

Но в этом была его главная проблема — он не умел останавливаться, когда нужно было остановиться, и жестко тормозил там, где стоило поддать газу. А ещё ему казалось, что он прав, поэтому он только криво улыбнулся и фыркнул: 

— Я г-говорил тебе от-твалить, но ты все равно с-суёшься ко мне, когда д-думаешь, что можешь построить из себя с-святошу, хотя на с-самом деле — тебе плевать. 

— Если бы мне было плевать — я бы не совалась. И ты ничего обо мне не знаешь, если думаешь, что я притворяюсь, когда пытаюсь помочь. 

— Как будто ты что-то з-знаешь обо мне. Но ты все равно х-ходишь и делаешь вид, что ты с-самая умная, лезешь со своими с-советами, а к-когда понимаешь, что тебя не п-похвалят за это — притворяешься, что ты ни п-при делах; а потом Л-люинь просит тебя помочь, и ты великодушно соглашаешься, потому что ты т-такая хорошая! 

Это могло звучать как отличная обвинительная речь — если бы он не заикался через слово. Но даже его убогое исполнение произвело на Мари-Мадлен очевидно неизгладимое впечатление: она заметно дернулась, выпустив папку из рук, и как будто не зная куда деться, хлопнула крышкой ноутбука. 

Затем Луи имел удовольствие наблюдать, как она пакует свои манатки обратно в сумку, красноречиво запихивая пенал в отделение для тетрадей, и покидает класс, стуча по полу подошвой оксфордов. 

Дверь захлопнулась за ней, и он почувствовал, что его опять тошнит. На этот раз полковник Сандерс был здесь ни при чем.

1) Альфонс-Луи дю Плесси де Ришельё, кардинал и архиепископ Лиона, ещё один старший брат Армана дю Плесси, из-за которого последнему пришлось расстаться с военной карьерой и в срочном порядке становиться епископом ради диоцеза, кормившего их семью — потому что его брат внезапно решил уйти в монахи 

Вернуться к тексту

2) Hearts of Iron — компьютерная игра в жанре стратегии

Вернуться к тексту