Blue days (гет)

Гастон конченый идиот. Это Луи понял ещё в детстве, когда его брат швырялся собранием Дюма в их борзую — её, в отличие от Гастона, Луи любил. Но собаку их отец тем же вечером пристрелил на заднем дворе, а Луи прилетело от матери за то, что не разъяснил брату, как именно этот суровый мир относится к даунам.

У Гастона остался шрам на предплечье, Луи же понял ещё кое-что: ему не повезло. Ну и, для справки, вряд ли когда-нибудь повезёт.

За шестнадцать лет можно было бы и привыкнуть вообще-то, но пока с принятием возникали проблемы (если не считать принятие косяков и батарей лицом). Учиться же Луи никогда не любил, так что последние полчаса он провёл в школьном туалете, развлекаясь попытками остановить кровь, хлещущую из его опухшего носа, единственной влажной салфеткой, которую он нашёл в своём рюкзаке.

Он в очередной раз сделал большую мысленную пометку: заказать для Гастона и его отбитых прихлебателей-второгодок какой-нибудь особенно несчастный случай в ближайшем будущем. Да, и выблюдка Кончини заодно. Это будет первым в списке того, что он сделает, как только вступит в наследство, и это определённо будет лучший день в его жизни.

— Эй, привет! Ты в курсе, что это женский туалет?

Ммм, отлично. Только свидетелей ему и не хватало.

— У меня п-п-проблемы поважней, — огрызнулся Луи, надеясь, что та-на-кого-ему-глубоко-положить решит, что он заикается из-за разбитого носа, а не потому, что психотерапевт, к которому мать таскает его семь лет подряд, бесполезный мудозвон.

— Тебе помочь?

— П-просто оставь меня в п-покое.

Его предельно вежливую просьбу благополучно проигнорировали.

— Я правда могу…

— Я с-сказал: не лезь! — рявкнул Луи, оборачиваясь и по дороге забрызгивая кровью зеркало.

Она была примерно его ровесницей. На вид не такая раздражающая, как на слух, но, судя по по тому же виду — из тех исключительно неприятных людей, которые суют свои носы туда, куда их не просят и именно потому, что не просят.

— У меня есть бумажные платочки, — она невозмутимо достала из сумки предусмотрительные две пачки и пластмассовый флакон. — И перекись водорода. Если тебя это оскорбляет, можешь не брать, но тогда я оставлю тебя в гордом одиночестве и скажу учителю, что ты здесь истекаешь кровью.

Луи благоразумно счёл, что спорить посреди женского туалета с особой, которая таскает с собой домашнюю аптечку и называет перекись «перекисью водорода» — себе дороже, поэтому молча забрал протянутые платки и бутылёк и отвернулся к раковине. Ещё несколько крупных темно-алых капель шлепнулось на белый борт, пока он рвал и скручивал платок.

— Ты же понимаешь, что тебе все равно придётся обратиться за помощью? — раздалось за спиной. — У тебя бровь рассечена, с ней нужно что-то сделать.

— Это в-вообще не твоя з-забота, — пробулькал Луи, с шипением заталкивая кусок платка в ноздрю.

— Это ты так думаешь.

Ну да, всем всегда было покласть на его мнение. Почему она-то будет с ним считаться?

— Ты же из моего класса, да? Я видела тебя вчера на истории.

Луи красноречиво не ответил. Вообще, если говорить о его привычках, то он предпочитал молчать. В большинстве случаев.

Тактика игнора помогала какое-то время, в отличие от его попыток остановить сраную кровь. Жгуты набухли за полминуты, и с них опять закапало в раковину. Он забористо и без всяких заиканий выматерился любимыми итальянскими ругательствами своей мамаши — единственная черта, которую ему было не стыдно делить с матерью — и принялся скручивать новый.

— Ты все-таки не пойдёшь в медпункт?

— Нет.

— Ладно, тебя все равно отправят туда, как только ты покажешься на людях. У тебя на лице написано, что ты с кем-то не поладил, — он понял по голосу, что она улыбнулась со своей охренеть какой остроумной шутки.

— Я не с-собираюсь выходить.

— То есть, ты намерен сидеть здесь до конца уроков? Это туалет для девочек, ты не забыл?

Нет. Он не забыл.

— Чего я т-точно не намерен делать, так это от-тчитываться перед л-левыми людьми, которые з-заигрались в Иисуса, — фыркнул Луи, запрокидывая голову. На самом деле, он не собирался идти ни на какие уроки сегодня, но в её активном словаре наверняка отсутствовало определение слова «прогул».

— Лучше наклонись обратно, а то крови наглотаешься. Это все равно не поможет, так что просто поменяй жгут.

— К-когда я сказал, что н-нуждаюсь в твоих советах? Мне что — п-послать тебя?

— На твоё усмотрение, — ответила она с лёгкой тенью разочарования и вытащила платок из другой пачки. Чтобы помочь, ну конечно же. — И я не Иисус.

Правда что ли?

Луи издал звук средний между хмыканьем и кряканьем задушенной утки, но все же промолчал.

— Уже получше, — со знанием дела сказала его назойливая благодетельница, глядя на очередной окровавленный жгут, который он швырнул в раковину. — Еще немного, и остановится. Хотя я бы на твоём месте все же показалась врачу.

Он закатил глаза. Кровотечение и правда стало слабее. Луи затолкнул последний жгут и, бросив взгляд в зеркало, принялся оттирать нос и подбородок от кровавых подтеков. Краем глаза он заметил, что бровь действительно была рассечена, хотя и не так сильно, как ему казалось по тому, как саднило это дерьмо. В медпункт он точно не потащится. Ещё объяснять, что с ним случилось. В базар про случайно наверняка не поверят: доложат мамаше и гребаному Кончини.

Его внезапная знакомая, тем временем, смывала багровые разводы с раковины, усердно делая вид, что её не интересует его ублюдочный вид.

— У тебя волосы тоже в крови, — все же заметила она.

— П-помоешь мне голову?

Она молчала несколько секунд, так что Луи уже подумал, что она не знает, что такое сарказм, но она пожала плечами и ответила:

— Извини, но шампунь я с собой не ношу.

Он поджал губы, чтобы не испортить свой мрачный вид каким-нибудь чересчур жизнерадостным выражением. Ещё решит, что ему приятна её компания, и он не отделается от неё до конца школы. Этот год и так обещает быть щедрым на события. Крайне. Отвратительно щедрым.

— Да, только р-рекомендованный п-перечень ВОЗ, — ответил он, выключая кран.

Она улыбнулась.

— У меня просто часто кровь идёт из носа, так что я привыкла брать везде перекись. Можно сказать, что тебе повезло.

Луи мог бы тысячу раз доказать, что ему никогда не везёт, но он уже догадался, что спорить с ней — плохая идея.

— Если бы ты не перепутал туалет, то, вероятно, провозился бы с этим ещё час. Учитывая твою странную неприязнь к квалифицированной медицинской помощи… — она вытащила последний чистый платок и протянула ему. — Вот, держи — промокни хотя бы. Но на твоём месте…

— Ты п-пошла бы к в-врачу, я понял, — перебил её Луи и взял платок. Он хмуро оглянулся на своё отражение, убрал спутанные волосы со лба и, стараясь не кривиться, коснулся салфеткой повреждённого места.

Два серых глаза крайне внимательно наблюдали за ним по ту сторону зеркала. Она определенно собиралась заговорить снова.

— Тебе наверняка это не понравится, но мы должны сказать учителям.

— М-мы? — Луи выразительно приподнял целую бровь.

— Я скажу, если ты не хочешь.

— И зачем?

— Потому что, если ты подвергаешься буллингу, взрослые должны знать, — произнесла она тоном заправской душнилы. — Это серьёзная проблема.

— Которая тебя не к-касается, — когда до нее дойдёт, наконец?

— Но…

— Все со мной н-нормально, — резко перебил он. — Я просто упал, д-довольна?

В конце концов, это не было неправдой.

— Говоришь, как типичная жертва насилия, — она взглянула на него с осуждением, как будто он совершил преступление против человечества.

— Если меня р-реально изнасилуют, я с-скажу тебе об этом.

— Если выживешь.

— Раз уж тебя т-так волнует, можешь прийти на мои п-похороны, — отмахнулся Луи, почти не надеясь, что эта жалкая попытка отшутиться подействует, но, внезапно, ему удалось соскочить с темы.

— Буду рада, — она усмехнулась. — Только скажи мне своё имя, чтобы я знала, за кого замолвить словечко перед Иисусом. Я, конечно, все ещё не он, но мы с ним неплохо ладим.

— И ты этим г-гордишься, да?

— Почему нет? — она пожала плечами. — Так ты скажешь мне, как тебя зовут?

Он тяжело вздохнул, медля.

— Л-луи.

— Мари-Мадлен, — она деловито протянула ему ладонь, немного запачканную его собственной кровью у кисти.

Луи неловко пожал её, тут же убирая руку в карман штанов.

Мари-Мадлен ничуть не смутилась этим жестом и стремительно нырнула в свою сумку, такую большую, что в неё наверняка можно было запихнуть двухместную палатку. Она извлекла оттуда ещё не вскрытую упаковку с каким-то батончиком и протянула ему.

— Вот, возьми — шоколад. Ты вроде как потерял много крови.

— У меня на него а-аллергия.

Она опять улыбнулась.

— Аллергия на гормон счастья?

— В-вроде того. У меня п-почти на все аллергия, если тебе интересно.

— Звучит так себе, — посочувствовала Мари-Мадлен и откусила кусочек шоколадки.

Она задумчиво жевала, прислонившись спиной к стене, пока Луи искал в рюкзаке мобильный, который как всегда валялся где-то на дне его бардака. Он почти готов был истерично вывернуть все на пол, когда телефон, наконец, нашёлся. Судя по времени, на урок уже можно было не идти — не то, чтобы он планировал, впрочем.

— Эй, мобильные телефоны в корпусах запрещены!

Да, это определенно тяжёлый случай.

— Ты вообще с-собираешься в класс? — поинтересовался Луи, тактично удержавшись от очередного закатывания глаз. — Уже минут п-пятнадцать тут торчишь.

— Что, правда? — она чуть не выронила недоеденный батончик. Вероятно, перспектива получить выговор за слишком долгие вояжи посреди занятий, повергала её в первобытный ужас. На втором курсе лицея. Боги, им шестнадцать. Это кто ещё тут жертва насилия?

— Я г-говорил тебе, чтобы ты з-занималась своим делом, — не без ехидства сказал Луи.

— О, замолчи, пожалуйста… — это было все, но если она и хотела добавить ещё что-нибудь, ей помешал хлопок.

Дверь открыла какая-то блондинка — возможно, из их параллели. Возможно, Луи даже был с ней знаком и, возможно, её звали Анна, но он не был уверен. Она смерила их обоих странным взглядом, поправила волосы и озвучила самую актуальную информацию на сегодня:

— Это туалет для девочек.

Мари-Мадлен открыла рот, чтобы сказать что-нибудь не менее важное — это, если говорить о её привычках — но Луи её опередил:

— М-может, я небинарная персона, т-тебе какое дело?

Он тут же поймал от подружки Иисуса укоризненный взгляд. Ну конечно, он ведь оскорбил все гендеры слева направо этим замечанием.

— Ой, да мне плевать, — скривилась в ответ блондинка и слилась в сторону окна. Она уселась там с явным намерением достать вейп или что-нибудь в этом роде, но благоразумно передумала.

Луи поймал на себе её брезгливо-презрительный взгляд, но не то, чтобы ему было не плевать. И торчать здесь он тоже не собирался. Он водрузил рюкзак на одно плечо и толкнул дверь.

Коридоры были ещё пусты, и пока не началась перемена, нужно было успеть найти какое-нибудь наименее заметное место, где никто до него не докопается. Он уже собрался ретироваться, но Мари-Мадлен его остановила. Луи раздраженно обернулся.

— Разве у нас не биология сейчас? — спросила она, для верности перепроверяя расписание в блокноте.

Луи живо представил, как она старательно переписывает его в начале каждого семестра и выделяет маркерами названия курсов.

— Я н-не хожу на этот класс, — соврал он.

— Тогда, извини, но, если тебе не трудно, не мог бы ты меня проводить? Я здесь меньше недели и путаюсь в расположении кабинетов.

Это он типа должен так выразить ей свою благодарность? А не пошла бы она…на биологию?

— По к-коридору до лестницы, оттуда на-аверх и направо. 421, там п-подписано, — протараторил он настолько быстро, насколько ему позволял его ущербный речевой аппарат, и направился в прямо противоположную сторону.

— Ладно, спасибо. Тогда, удачи тебе?

Луи только фыркнул на это. Но не успел он пройти и трёх метров, как Мари-Мадлен опять окликнула его. Он повернул к ней голову.

— Ты должен мне две упаковки носовых платков! — бросила она ему, прежде чем скрыться на лестнице.

Луи взял большой вдох и, выгнувшись дугой так, что можно было разглядеть каждый позвонок, прыгнул. Уши заложило приятным пенистым шумом, и несколько секунд он тонул в невесомости, позволяя прохладной воде объять его тело вместе с хлоркой.

На хлорку, кстати, у него была аллергия. Поэтому, в том числе, он не ходил в школьную секцию и не мог посещать бассейн чаще двух раз в месяц. Но не плавать вообще он тоже не мог, так что он готов был мириться с шелушащейся кожей, сыпью и экземами, которые он методично замазывал пантенолом две недели подряд только для того, чтобы прыгнуть в воду снова.

Коснуться ладонью дна с закрытыми глазами и ринуться вперёд наугад, не всплывая, бешено долбя ногами, задыхаясь во вздувшемся у рта пузыре кислорода. Луи делал это каждый раз, хотя он был без понятия, зачем ему эта странная гонка в пустоте. Когда он раненым дельфином выбрасывался на поверхность у другого борта, ему рвало легкие, и звенело в ушах, стягивало тошнотворным обручем голову, а перед глазами плясали чёрные пятна. Он жадно выхватывал едкую хлорку из душного влажного воздуха в попытках отдышаться, и это были лучшие минуты в его жизни.

Луи приходил сюда ранним субботним утром, когда через огромные окна только-только начинал проникать солнечный свет, а в здании не было никого, кроме дежурного охранника. У него было полчаса, может быть, чуть больше, до того, как сюда явятся синхронисты или сопляки из началки, мерзко визжащие на мелководье под раскатистые гарканья тренеров. Как только на пороге мелькала чья-нибудь жопа в купальнике, Луи сливался. Потому что, на самом деле, он ненавидел общественные бассейны.

Плавать брассом и баттерфляем он тоже не любил. Его вольный стиль был слишком вольным, с дерьмово поставленной техникой, но ему было плевать на это. Чаще всего он просто выплывал на середину, переворачивался на спину и лежал на поверхности, пялясь в зеркальный потолок, который отражал каждый звук и всплеск. Он прекрасно мог бы заниматься чем-то подобным и дома, на полу в своей комнате, и ему вовсе не обязательно было вставать в шесть утра, чтобы потупить в одну точку, но он все равно стабильно приходил.

Луи в очередной раз задержал дыхание, нырнул и заскользил в пяти сантиметрах от дна. Он обожал это ощущение давления на уши, хотя иногда ему казалось, что перепонки не выдержат и лопнут. Ему нравилось вырываться из-под воды за секунду до потери сознания, словно все это время он бежал от маньяка и остановка грозила ему смертью.

Лицо в этот момент у него наверняка было идиотское. Мари-Мадлен смотрела на него так, как будто готова была заплакать от смеха.

— К-какого ты здесь з-забыла? — прохрипел Луи, сверкая на неё волчьим взглядом снизу-вверх.

Она так и не рассмеялась, только выгнула темную бровь.

— С каких пор это частный бассейн?

Луи издал раздражённое «пффф» и поднырнул под трос в направлении лестницы. Он мог бы вылезти и так, но последнее, чего бы ему хотелось, это карабкаться неуклюжим тюленем на высокий бортик, пока она будет наблюдать.

Как он и опасался, эта святоша приклеилась к нему намертво, как будто он был её личным социальным исследованием. Его сокурсники ещё в прошлом году сошлись во мнении считать его немного более значительной вещью, чем мебель — что его самого вполне устраивало — и Мари-Мадлен была единственной, кто расшаркивался в бодрых и приторно добродушных как-ты-приветах каждое утро, стоило ему неосторожно попасться ей на глаза. Она садилась к нему на всех уроках, которые у них совпадали — к сожалению, их было немало — и они являли собой очаровательный контраст маниакального учебного задротства и полнейшего раздолбайства.

«Ты ничего не записал» — повторяла она с укоризной. Каждый гребанный раз, как будто кто-то ежедневно стирал ей память, и она забывала, что Луи — среднестатистический депрессивный балдапинатель, а не несчастная, нуждающаяся в сочувствии и наставлении жертва буллинга, которую ей рисовало её больное воображение.

Обычно Луи просто пожимал плечами на все эти бессмысленные сентенции, швырял учебники в сумку и валил в следующий класс, но если вдруг он у них был общий, Мари-Мадлен семенила следом и читала веские лекции о важности учебы и прочую нравоучительную лабуду. Его это раздражало. Он вспоминал почти с ностальгией свой тихий, спокойный и одинокий прошлый год и едва ли не мечтал вернуть эти славные времена, но, тем не менее, нахер Мари-Мадлен он не послал ещё ни разу. Почему-то.

Возможно, на этот раз стоило.

— Ты уже уходишь? — спросила она, отшаркивая шлёпанцами параллельно его траектории.

— Да, — ответил Луи. — В мужскую раздевалку. Или ты п-пойдёшь туда со мной?

— Ещё чего, — Мари-Мадлен поморщилась.

— Ты же в-везде за мной т-таскаешься.

— Не льсти себе.

— Ты прямо сейчас и-идёшь за мной, — он с резким всплеском остановил движение и повернул к ней голову.

— Да, потому что мне надо спуститься в воду, — сказала Мари-Мадлен, указывая на лестницу.

— Спускаешься по л-лестнице, потому что это п-прописано в правилах?

— Хочу и спускаюсь, — она обиженно повела плечом.

— Имей ввиду, — сказал Луи, первым хватаясь за обитую пупырчатой резиной ступеньку, чтобы вылезти. — Я плаваю здесь к-каждую вторую субботу, и я не собираюсь д-делить это время с т-тобой.

— Во-первых, не имеешь права, — осадила его Мари-Мадлен, скрещивая руки на груди. — Во-вторых, уйми свои королевские замашки — мы отлично поместимся тут вдвоём.

Луи стиснул зубы и сделал резкий рывок, так что лестница под ним жалобно скрипнула.

— Я, м-мать твою, прошу по-человечески, — прошипел он злобно.

Мари-Мадлен его угрожающий тон не впечатлил. По крайней мере, она сделала вид.

— Если волнуешься о том, как выглядит твоя задница в плавках, меня это не интересует, — против собственных слов, она опустила взгляд ниже, и Луи понял, что заливается краской. Это было фиаско.

— Ты г-глухая или как? — он с ненавистью сдернул с себя шапку — так резко, что чуть не выдрал себе волосы. — Е-еще раз: я хочу п-плавать один. Так что прояви свой с-сраный альтруизм и не с-суйся сюда, к-когда я здесь.

— Я не собираюсь согласовывать с тобой своё расписание, — холодно отрезала она, и это, вероятно, был первый раз, когда маска слащавого благодушия, которую она носила, не снимая, треснула. Под ней, конечно же, оказалась очередная сука.

Луи одновременно злорадствовал по этому поводу и давил в себе желание придушить её.

— Я в-все сказал. Если п-п-придёшь сюда с-снова, я-я…б-б-бл… — разумеется, именно на этом моменте он начал заикаться так, что буквально потерял дар речи, и ему пришлось заткнуться, чтобы это не превратилось в гребаные конвульсии.

— Ну и что ты сделаешь? — с вызовом спросила Мари-Мадлен.

Луи сделал то, что он всегда делал в подобных ситуациях. Он промолчал, развернулся и ушёл.

* * *

В понедельник она собиралась догнать его в вестибюле, но он умышленно проигнорировал её и скрылся в толпе. Учитывая его заурядную комплекцию и идиотскую школьную форму, которую они все носили, это было не трудно.

Он прогуливал все их совместные уроки два дня подряд, но на третий решил, что много чести, и все-таки явился на биологию.

Мари-Мадлен сидела на своём обычном месте — на его, мать вашу, месте — одухотворенно вытаращившись на изображение овечьего желудка, которое висело на стене напротив, и, вероятно, думала о проблеме мирового голода.

Луи увидел её прежде, чем она его, и она показалась ему расстроенной. И нет, на этот раз ему было не плевать, он был более чем доволен этим обстоятельством. Но виду не подал и демонстративно уселся за другую парту.

Он надеялся, что сейчас просто начнётся урок, и никто из них не нарушит статус-кво, но учитель, очевидно, пил чай где-то в своей сраной учительской, поэтому у Мари-Мадлен появилась возможность припаяться с…видимо, извинениями?

— Луи, мне очень жаль, — да, если он не разучился понимать французский, это значило что-то вроде «прости».

На всякий случай он ничего не ответил на это и посмотрел на неё так, как будто она загораживала ему вид на райские кущи.

— Я про субботу, — уточнила Мари-Мадлен, нервно заправляя за ухо гладкую блестящую прядку своего каре. — Я не хотела с тобой ссориться, ты неправильно все понял.

Луи пожал плечами и с показным безразличием подпер щеку рукой, принимаясь листать свой учебник — самая фальшивая сцена, которую он только мог сыграть.

— Я просто пришла туда в это время, потому что не думала, что там будет кто-то ещё, и, к тому же, ты повёл себя, как придурок, поэтому… наверное, я тоже повела себя немного инфантильно.

«Инфантильно» — какая прелесть. Так, наверное, разговаривают в сериалах вроде «Аббатства Даунтон».

— Хотя, если честно, ты мог бы быть повежливее, — с лёгким упреком заметила она.

— Ты могла бы за-бить и приходить д-дальше мне на зло, — сказал Луи, хотя вообще-то собирался молчать.

— Я не буду этого делать, — возразила Мари-Мадлен так, как будто он её в чем-то обвинял. — Если тебе так нужен твой бассейн — пожалуйста. Тем более, если ты ходишь туда только каждую вторую субботу. Мы можем разделить месяц на двоих.

— Как в-великодушно, — фыркнул Луи.

— Да, действительно, — согласилась Мари-Мадлен и, немного подумав, протянула ему ладонь. Снова. — Вопрос закрыт?

Луи едва заметно поморщился. Что за дурацкое стремление к физическому контакту? Как будто то, что они пожмут друг другу руки, имеет под собой что-то, кроме обмена бактериями и неловкостью. Он недовольно вздохнул, но все же пожал её пальцы — такие же холодные, как и его собственные.

Мари-Мадлен слегка улыбнулась, словно уже предвкушала момент, в который она закрасит кружочек напротив пункта: «помириться с тем патлатым ублюдком». Или нет, она бы использовала что-нибудь вроде «грубиян», потому что ублюдок — недостаточно формально для письменной речи.

— Ну, вот и отлично, — изрекла она, очевидно, довольная собой. — И, кстати, если у тебя ещё когда-нибудь возникнут со мной разногласия, тебе не обязательно прятаться от меня по всей школе.

Луи опять явственно ощутил, как у него краснеют щеки. Сегодня, правда, это вряд ли было заметно за сыпью от хлорки, но черт…какого вообще?

— Я н-не… — начал было он, но она уже шла к своей — к его — парте.

Луи проводил её взглядом, думая о том, что все это его очень бесит и что, вероятно, посылать куда-либо Мари-Мадлен было уже поздно.

Очередная стычка с теми, кто был виновен в его «случайном падении» в прошлый раз произошла довольно скоро, но это не была та жалостливая история, которую ждала от него Мари-Мадлен. Его никто не загонял в угол, чтобы отпинать ногами, не пихал мордой в унитаз, с гоготом снимая это на видео, ничего из того, что так любят эти слащавые борцы за общественную справедливость. Самое худшее, что его могло ожидать — пара оскорблений и, возможно, небрежный толчок в плечо. То, что после него Луи уже как минимум дважды разбивал себе лицо о близлежащую архитектуру — только его проблема. Возможно, вместо того, чтобы все свободное время просирать в бесполезное онлайн-дерьмо, смотреть сёнэны и тренькать на гитаре попсу, ему следовало ходить в какую-нибудь секцию по борьбе. Или читать умные книжки о том, как не попадать в тупые ситуации. Но Луи класть хотел и на книжки, и на борьбу, так что ему было некого обвинять.

Он, в общем-то, и не собирался. Все, чего он хотел, так это чтобы выродок, который звался его братом, и его ублюдские дружки горели в аду, а не учились с ним в одной школе.

— Как твои дела, Лулу? — на его плечо нахально опустилась огромная лапа и по-свойски стиснула его шею. — С лестниц не падаешь больше?

Луи в полном молчании скинул с себя клешню Монморанси и мрачно уставился на лыбящегося Шале, который преградил ему дорогу.

Их обоих звали Анри, и у них было много общего помимо имени. Во-первых, они смертельно задрали Луи ещё десять лет назад, в первый же год начальной школы. Во-вторых, с тех пор ни у кого из них не прибавилось мозгов, на что указывало так же и то, что они оба завалили почти все предметы на прошлом курсе. К большому сожалению Луи, этих мажоров не отчислили, а оставили на второй год, поэтому теперь они куковали на класс младше и терлись возле Гастона — что тоже говорило не в пользу их интеллекта.

Обычно вместе с ними ошивался ещё и Александр, мать его, Вандом, но сегодня его не наблюдалось — очень хорошая новость, в особенности потому, что именно он был причиной, по которой Луи «упал» в прошлый раз.

— Как невежливо, — скривился Монморанси. Он бездарно построил из себя обиженку секунд пять, затем схватил Луи за шиворот и резко притянул к себе. — Может тебе рассказать немного о том, как нормальные люди друг с другом общаются? Ммм?

— От-т-т-вали, — прошипел Луи, пытаясь вырваться.

— К-к-к логопеду так и не сходил? — гнусаво передразнил его Шале. Монморанси заржал. Гастон, стоявший у стены, фыркнул.

— Да он каждую неделю к мозгоправу ходит, ему не помогает, — выдал он с брезгливым презрением в лице. — Безнадежный случай.

— Эээ, сочувствую, парень, — Монморанси хлопнул Луи по плечу, так что тот едва не пошатнулся. — Ну ты не отчаивайся, даже для тебя найдётся шлюха, которая тебе даст. Или какой-нибудь спидозный гей, в крайнем случае.

— Так что тебе не обязательно будет говорить. Просто рот открывай пошире, знаешь, — поддакнул Шале и наглядным недвусмысленным жестом показал, что и для чего нужно будет открывать.

— Т-ты в этом эксперт, да? — огрызнулся Луи, оставив попытки выдернуть свой рукав из мертвой хватки Монморанси.

Гастон хмыкнул. Шале оскалился.

— Это ты зря…

— Нарываешься, Лулу, — с деланно серьёзным видом кивнул Монморанси, наваливаясь сильнее. — Мы, конечно, люди отходчивые, но можем и прописать. Ты потом жопу не соберёшь.

Луи знал, что они ничего не сделают. Какими бы отбитыми придурками они ни были, их петушиные угрозы — дерьмо собачье. Но сердце у него все равно предательски ёкнуло.

Вся троица переглянулась и одновременно расхохоталась, как будто это была самая смешная шутка на свете.

— Ладно, пошли, — Монморанси хлопнул Луи по спине в последний раз и отпихнул от себя, теряя к нему интерес. — Опоздаем к этой фригидной стерве Рамбуйе, она нам бошки снесет.

Они сбились в кучку и вразвалку пошли по коридору, словно Луи внезапно стал невидимым.

— А кто-нибудь в курсе, что она задавала?

— Да какой-то Сид — я вообще хз, что это за мудила.

— Лол, Гастон, мудила — это ты, а Сид — это пьеса. Такое дерьмо, кстати. Я вчера начало открыл, там какие-то гондоны в действующих лицах. Действующие лица Сида: Дон Фернандо, первый король кастильский. Донья Уррака, инфанта кастильская. Дон Дьего, отец дона Родриго. Дон Гомес, граф Гормас, отец Химены. И далее по списку… Ещё и в стихах вся эта залупа…

Как только этот содержательный разговор смолк за углом, Луи облегченно выдохнул и повернулся, чтобы пойти на свой урок, но столкнулся нос к носу с новой проблемой.

У проблемы было лицо Мари-Мадлен, и оно выражало то, что обычно выражают лица мамаш, чьих личинок обидели на детской площадке. А ещё на нем было ясно написано, что она прямо отсюда пойдёт в кабинет директора, чтобы зачитать там доклад о мерах предотвращения буллинга в школах и заодно утянуть Луи в ещё большую задницу с вызовами родителей и публичными разбирательствами.

— Это они? — обманчиво мягко спросила она. — Те, кто тебя достаёт?

Луи с минуту прикидывал, во что ему обойдётся убийство этой выскочки с чересчур активной гражданской позицией, но потом все же решил, что выходить из зоны комфорта он не станет даже ради такого заманчивого предприятия, и применил старую-добрую, не очень рабочую, но очень привычную стратегию избегания.

Он пожал плечами настолько безразлично, насколько ему позволяло отсутсвие актёрского таланта, пробубнил: «не важно», а потом зашагал в направлении класса.

Конечно же, это не помогло.

— Эй, я же видела, что они к тебе приставали. Или ты хочешь сказать, что вы друзья?

— Я х-хочу сказать то же, что и всегда: это не т-твоё дело.

Луи не сбавил темпа, но она упорно отказывалась распознавать его намёки.

— Игнорирование преступления — соучастие, ты в курсе?

— В нашей стране быть тупой мразью — не преступление.

— Может быть, но разбивать людям носы — да.

— Да с-сколько п-повторять! — Луи раздраженно выдохнул. — Я у-упал с гребанной лестницы — и в-все. А эти д-дауны достают меня с п-первого класса, и я как-нибудь д-доживу до выпуска без т-твоей помощи, окей?

Мари-Мадлен посмотрела на него тем же взглядом мамки, но ничего не ответила — Луи ещё подумал, что это странно. Но на математике его увлекло рисование голеностопного сустава, и он благополучно забыл об этом.

Зря, как оказалось.

* * *

Мари-Мадлен не собиралась исполнять его просьбы, приказы и угрозы. Она собиралась исполнять свой моральный долг.

После окончания уроков, полная решимости, она пересекла большой шумный холл и с видом амбассадора правосудия предстала перед тем пацаном, который назвал Сида мудилой. Пацан сидел на парапете у входа в школу, лениво пролистывая ленту соц-сети и блаженно не замечал нависшей над ним опасности до тех пор, пока она не кашлянула.

— Гастон — это ты? — воинственно спросила Мари-Мадлен.

Тот поджал губы, как будто его оторвали от чего-то несравненно более важного, чем мемы, и посмотрел на отвлекший его фактор с нескрываемой оценкой во взгляде, сосредоточенном в основном там, куда не доставала школьная юбка.

— Странно…мне казалось, у тебя были буфера получше, — изрёк он в конце концов с некоторым неудовольствием. — Ты же Мари? Ше.. Ро… Или как тебя там…

— Меня зовут Мари-Мадлен.

— Да, в общем, посрать. Я предлагаю разойтись мирно: ни тебе, ни мне проблемы не нужны.

— Я хочу поговорить серьезно, — нахмурилась Мари-Мадлен. — Если ты думаешь, что вам все сойдёт с рук…

— Слушай, сейчас сюда придёт моя маман, и ты, конечно, можешь перетереть с ней, но она скажет тебе все то же, что и я, только с итальянским акцентом. Кстати, это она, — он указал на белую Порше, которая только что притормозила у ворот.

Мари-Мадлен ничуть не смутилась этим вновь образовавшимся обстоятельством.

— Что ж, отлично, — кивнула она. — Я думаю, твоя мама — это как раз то, что нужно.

Гастон ухмыльнулся.

— Поверь мне, ты ошибаешься.

Из автомобиля выбралась эффектная блондинка, похожая на одну из тех моделей, на которой мог бы жениться Трамп. Она поправила солнечные очки, оглядываясь, заметила махнувшего ей Гастона, и направилась к ним, задорно отбивая высоким каблуком по плитке. Толпа школьников расступалась перед ней, как волны перед Моисеем, и чем сильнее она приближалась, тем менее уверенной становилась Мари-Мадлен.

Когда же она заговорила, стало понятно, что это будет беседа не из легких. И дело было не только в акценте.

— Это она? — Мари-Мадлен поймала на себе одновременно цепкий и пренебрежительный взгляд и в то же мгновение ощутила прежде не беспокоящую её ущербность собственной школьной формы и небрежно забранных пружинкой волос.

Гастон кивнул.

— Замечательно, — на искусно сделанных упругих губах появился претендент на самую натянутую улыбку года. — Пойдём, дорогая, я думаю, это сугубо женский разговор.

Почему — Мари-Мадлен не поняла, но позволила отвести себя в сторонку за локоть и пока женщина искала что-то в своей сумке, мысленно составила обвинительную речь, которая должна была все прояснить.

Она уже открыла было рот, но сказать ничего не успела.

— Итак, я понимаю, что это не самая приятная ситуация, — снова улыбнулась женщина, вытаскивая на свет какой-то сверток. — Но это все уладит, правда ведь?

И вручила объёмный конверт в руки растерянной Мари-Мадлен.

— Что это? — спросила та, смутно догадываясь, что это были наличные.

— Это на доктора.

— На какого доктора?

— На гинеколога, я полагаю, — её подведённые татуажем брови подлетели вверх. — Но там хватит и на психотерапевта, если тебе вдруг понадобится.

— Заберите это, — Мари-Мадлен протянула конверт обратно. — Мне кажется, вы что-то путаете. Я вообще-то…

— Послушай, милая, — её тон похолодел и стал резче, как будто кто-то крутанул тумблер любезности до отрицательного значения. — Давай откровенно: моему сыну не нужны такие шлюхи, как ты. Так что у тебя только два варианта: ты берёшь деньги, и мы с тобой расстаёмся друзьями, или ты можешь устроить скандал, но, будь уверена, тебе это совершенно не понравится.

Все в этой женщине вопило о том, что в скандалах ей нет равных, так что Мари-Мадлен была склонна согласиться. Она перевела взгляд на ухмыляющегося Гастона, который наблюдал за этой сценой со своего места на парапете и явно не собирался вмешиваться.

— Извините, мадам, но вы похоже с кем-то меня перепутали. Я не шлюха и я не беременна от вашего сына, так что мне это не нужно, — она вернула конверт озадаченной мамаше. — Я вообще-то хотела поговорить с вами о Луи.

— Луи? — брови женщины совершили очередной гранд батман. — А он что натворил?

— Он — ничего. Но ваш сын и ещё некоторые ученики, чьих имён я, к сожалению, еще не выяснила, разбили ему лицо на прошлой неделе. Он, правда, так и не признался, кто это сделал, но у меня есть все основания подозревать в том числе Гастона.

— Что за чушь? Луи сказал мне, что поскользнулся на лестнице.

— Мне он сказал то же самое, но… подождите, вы знаете Луи?

— Милочка, я его мать.

Вот это поворот.

Мари-Мадлен понадобилось некоторое время, чтобы сложить в своей голове два и два. Она снова посмотрела на Гастона: теперь его сходство с братом казалось очевидным.

— Что здесь происходит, в конце концов? Гастон! Кто это такая? Ты что, не можешь вспомнить, с кем ты переспал?

Мари-Мадлен, стоически переносившая абсурдность последних пяти минут, наконец, не сдержала нервную улыбку.

— В каком смысле? — беспечно отозвался Гастон.

— Кто это такая, я спрашиваю, и где та шлюха, которая беременна от тебя?

— Так это…она, нет?

Мари-Мадлен покачала головой.

— Дерьмо, — флегматично изрёк Гастон. — Ладно, я сейчас разберусь с этим, — он снова полез в свой телефон и в скоростном режиме принялся набирать сообщение.

Пока он это делал, из школы выполз Луи, и судя по тому, как изменилось его лицо, когда он заметил Мари-Мадлен в компании своих родственников, первой его мыслью было развернуться и уйти. Но он, против обыкновения, этого не сделал и медленно поплёлся в их сторону, провожаемый взглядами нескольких близстоящих школьников, которые с видимым интересом следили за ходом разговора.

— Сколько раз я тебе говорила не сутулиться! Мало тебе энтерита, ещё и сколиоз заработать хочешь? — бросила ему мать вместо приветствия и указала на Мари-Мадлен. — Это твоя подружка?

— Нет, — хмуро буркнул Луи, не поднимая глаз. — Она п-п-просто с м-моего к-к-курса.

— Она сказала, что ты с кем-то подрался.

— Она с-сама н-н-не знает. Её т-там н-не было.

— Там — это где?

— Н-нигде. Меня с-с-случайно т-толкнули, и я уп-пал.

Гастон, все ещё занятый перепиской, усмехнулся на это заявление.

— Как же вы меня достали! — устало вздохнула мадам-мать, для большей наглядности потирая висок. — Оба в своего папашу.

Она пробормотала ещё что-то на итальянском, которого Мари-Мадлен, на своё счастье, не знала. Но по едва различимому «бастардо» она поняла, что это было что-то не очень пристойное.

— С тобой я поговорю потом, иди в машину, — Луи вручили ключ, и он торопливо ретировался.

Мари-Мадлен кинула ещё один взгляд на его мать, которая с чувством распинала Гастона на франко-итальянской смеси из восклицаний и ругательств, и сочла за лучшее не вмешиваться в эту семейную разборку.

Луи она догнала почти у самой машины.

— Ч-чего ещё т-тебе надо? — процедил он сквозь зубы и сжал ручку дверцы так, что у него побелели пальцы.

— Ничего, — с жалостью в голосе пробормотала Мари-Мадлен. Ей действительно нечего было сказать. В такие идиотские ситуации она ещё не попадала. И хотя она была решительно ни в чем не виновата, почему-то ей хотелось извиниться.

— П-просто отвали уже от м-меня, — измученно выдохнул Луи, зашвыривая рюкзак в салон.

— Лу… — он не дослушал, плюхаясь в машину и захлопывая дверь с наглухо тонированным окном прямо перед носом у Мари-Мадлен.

Свой пятничный вечер Мари-Мадлен проводила в гостиной возле кофейного столика, делая уроки под Джо Дассена — дурацкая привычка, плохо сказывающаяся на её эффективности. Она мучилась с тригонометрией уже второй час, и у неё, несмотря на все её упрямые усилия, не выходило ничего порядочного. Уравнение, которое она решала, залипло намертво, но кто был виноват в этом — старина Джо или её собственная неспособность к математике, сказать было трудно.

Музыка на секунду прервалась, телефон вздрогнул, и на экране высветилось сообщение от Леона.

Л:

«Куку! Мы приземлились — завтра к вам заявимся)»

Мари-Мадлен улыбнулась, бросила ручку и принялась набирать ответ.

Леона Бутийе⁽¹⁾ она знала с пелёнок — их семьи дружили так давно, что никто уже не мог точно сказать, с чего все началось. Одно из первых детских воспоминаний Мари: маленький Леон, с веселым пыхтением пытающийся перелезть через спинку дивана у них дома на чьём-то дне рождения. В тот раз он не упал только благодаря проворству бабушки Франсуазы,⁽²⁾ проходящей мимо с тарелкой торта и умудрившейся поймать сорванца прежде, чем его лицо встретилось с полом. Торт, к слову, тоже оказался цел — как восьмидесятилетней мадам Рошешуар это удалось, по сей день оставалось для всех загадкой. Впрочем, Мари-Мадлен никогда не сомневалась в способностях своей прабабки.

С тех пор Леон мало изменился и стал, пожалуй, ещё большим раздолбаем, но несмотря на это, они с Мари-Мадлен неплохо ладили.

«Ждём) как отдохнули?» — написала она в ответ, пританцовывая на месте под «Les Champs-Elysees».

Л:

«Вообще кайфово, ты зря с нами не поехала. Маман, кстати, будет тебе нудить по этому поводу, имей ввиду🙃»

М:

«Так ведь учеба. Я же не могу пропустить первые недели в новой школе»

Л:

«Вхах, папа только что сказал, что ты — маленький клон дяди Армана)))»

М:

«Сочту за комплимент)»

Л:

«Ты, кстати, не обиделась, что я свалил? А то бросил тебя там одну в нашей шараге»

М:

«Ничего, я уже почти привыкла. Да ты все равно не смог бы за мной везде ходить, мы же в разных классах»

Л:

«Ну хоть морально поддержал бы»

М:

«Ты можешь»

Л:

«А то🤡»

«Тебя там кстати никто не обижает?»

Мари-Мадлен вспомнила о Луи, но тут же выбросила его из головы — об этом она не будет думать. По крайней мере, не сейчас.

М:

«Нет, все в порядке) мы со всеми поладили»

Л:

«Ты если что сразу мне говори, я там объясню кому надо, что тебя трогать нельзя»

М:

«Хорошо) но я справляюсь»

Л:

«Ну кто бы сомневался. спорю, что ты сейчас делаешь дз»

М:

«Угадал)»

Л:

«Дочка маминой подруги блин»

М:

«Есть немного)»

Л:

«Ладно, удачи, мы завтра приедем поздравлять. Папа тут такую классную штуку из Дубая притащил дяде Арману на др»

М:

«Не кошка?»

Л:

«Ахах, нет)) завтра увидишь»

М:

«Просто я подарила кошку»

Л:

«Лол, серьезно? ты же сама говорила, что их так много, что они скоро выселят вас из квартиры»

М:

«Я просто помогала на каникулах одному приюту…ну и не смогла удержаться. Мы назвали её Сумиз)»

Мари-Мадлен прислала фотографию

Л:

«Ня)»

«Ещё одна в гаремник Люцифера»

М:

«Ахахах)))»

Л:

«Все, мы в туннель заезжаем — давай до завтра»

«Не засни там над учебниками;)»

М:

«Ага, постараюсь)»

Мари-Мадлен вздохнула, отложила телефон и несколько минут просидела над тетрадкой, сверля взглядом свои старательно выведенные вычисления, которые выглядели идеально, как работа каллиграфиста, но, увы, все ещё не сходились с ответом.

Как раз в тот момент, когда она уже почти отважилась оставить домашнюю работу до лучших времён, в прихожей хлопнула дверь, звякнули о тумбочку ключи, и спустя несколько мягких шагов по коридору, на пороге появился дядя Арман. На руках он держал трехмесячную крошку-Сумиз, а следом за ним, точно его собственная гвардия, семенили белоснежная Мими-Пайон и Серполе.

— Salut, — шутливо протянул он в такт очередной песни и наклонился к племяннице, чтобы поцеловать её в макушку. Мари-Мадлен приветственно улыбнулась, обнимая его за шею одной рукой.

— Чем занимаешься? — он с любопытством заглянул в её тетрадь. — Ооо, кошмар моей юности.

— Да ну! — Мари округлила глаза. — Ты не любил математику?

— Любил — она меня не очень.

— Она многое упустила!

— Да, это правда, — он растянулся на диване вместе с Сумиз, которая тут же свернулась у него на коленях. — Но я был настойчив, так что ей все равно не удалось устоять перед моим обаянием: я сдал экзамен первым в классе.

— Кто бы сомневался, — усмехнулась Мари-Мадлен. — Из-за тебя, месье  отличник, мне приходится вкалывать, чтобы потом я могла с чистой совестью говорить своим детям, что училась лучше всех в нашей семье.

— И как же ты собираешься переплюнуть мой идеальный аттестат, ммм? — самодовольно проворковал Арман, поглаживая кошку за ухом. — Выйдешь за пределы координат?

— Ты забыл про испанский.

— А что с ним?

— У тебя за него «хорошо».

— Не может быть, — он нахмурился. — У меня было «отлично» по всем предметам. Я точно помню.

— По всем, кроме испанского.

— Да нет же.

— Да да же! — воскликнула Мари-Мадлен, и её лицо озарило воинственное выражение. — Сейчас, погоди минутку.

Без лишних объяснений она вскочила на ноги и понеслась в соседнюю комнату, которая должна была быть гостевой спальней, но на самом деле служила складом нужных и не очень вещей, так и не разобранных после переезда. Мари порылась в одной из коробок, нагруженных друг на друга в углу, переворачивая вверх дном старые безделушки, документы и семейные фотоальбомы, нашла то, что ей было нужно и вернулась в гостиную с коварным видом триумфатора.

— Вот, сам посмотри! — и она торжественно протянула дяде его школьный аттестат.

— Черт возьми, — пробормотал Арман, неохотно открывая слегка потрёпанную обложку. — Я надеялся, что ты его не нашла.

— Так ты блефовал? — Мари рассмеялась, устраиваясь рядом с ним на диване.

— Еще бы, я этого проклятого испанского до конца жизни не забуду — такое жестокое оскорбление моему перфекционизму. Всегда терпеть его не мог.

— Ну, зато теперь у меня есть шанс тебя обскакать, — она улеглась на спину и закинула ноги на подлокотник, любуясь своими носочками-енотами. — У меня с испанским все в порядке.

— Да, а что насчёт математики?

— Con paciencia y tajo se termina el trabajo⁽³⁾, — убежденно заявила Мари-Мадлен. — К тому же, я тоже не лишена некоторого обаяния, — она заискивающе взглянула на дядю снизу-вверх. — Правда же?

— Само очарование, — усмехнулся Арман. — Но, пожалуй, тригонометрия вечером пятницы — это уже слишком. Тебе бы стоило отдыхать иногда.

— Это мне говорит человек, который приходит с работы в одиннадцать!

— Что поделать, я слишком стар, чтобы меня можно было исправить…дорогая, эти брюки стоят как ты, только в десять раз больше, — пробормотал он Мими-Пайон, которая ревниво уцепилась коготками за его штанину. Она до сих пор не привыкла к новому котёнку, который мгновенно  стал главным любимцем хозяина — должно быть, это разбивало ей сердце.

— Ты просто упрямый, как пень, — поджала губы Мари-Мадлен. — Оставишь меня сиротой когда-нибудь.

— Не дождёшься. Моя душа отправится в тело Люцифера, и я буду все свои девять жизней каждое утро ныть под твоей дверью.

Мари-Мадлен фыркнула, и в эту минуту сам Люцифер, точно услышав, что разговор коснулся его персоны, сунул в гостиную свою огромную чёрную морду.

— Вспомни черта, — хмыкнул Арман, глядя на него.

Кот, возможно, оскорбился на это замечание, потому что заходить он не стал, независимо махнул хвостом и ушёл дальше по коридору.

— Ты ужинал?

— Да, — отозвался Ришелье, но Мари-Мадлен провести было не так просто.

— И когда же?

— Вероятно… — он бросил взгляд на часы. — Ну… полагаю, что где-то в обед.

— Дядя! — она резко села и обернулась к нему. — Твой врач сказал тебе регулярно питаться!

Арман поморщился.

— Да, а ещё он сказал мне уволиться и уехать на Средиземное море. Очевидно, чтобы я умер там от скуки.

— А ты бы предпочёл умереть от инсульта в сорок! — взвилась Мари-Мадлен, и её слова прозвучали гораздо серьёзней, чем она рассчитывала.

— Я постараюсь дотянуть до пятидесяти, — пообещал ей Ришелье с виноватым видом, но Мари-Мадлен это не успокоило.

— Это вообще не смешно, — буркнула она, отворачиваясь.

Арман вздохнул, без колебаний согнал кошку с коленей и притянул племянницу к себе за плечи.

— Не забывай, что в следующей жизни я стану Люцифером, — сказал он без намёка на иронию. — Спорим, что котом я понравлюсь тебе больше?

— Я одену тебя как клоуна и заставлю танцевать под Деспасито, — пригрозила Мари-Мадлен обиженным тоном.

— Я даже не знаю, что это.

— Твоё счастье.

Она прижалась к нему и закрыла глаза, утыкаясь носом в воротник его рубашки. Одеколон подвыветрился за день, но его все ещё можно было различить: мягкий и яблочно-душистый, без тяжелой основы, больше похожий на женские духи — от слишком резких парфюмов у дяди болела голова.

Он пользовался им уже много лет. Мари-Мадлен всегда нравился этот запах — настолько, что когда ей было четыре, она стащила флакон и решила попробовать его на вкус.

— Ты чего? — спросил Ришелье, глядя как она сдавленно хихикает.

— Я вспомнила, как пыталась выпить твой одеколон, — пояснила Мари-Мадлен, отстраняясь со смехом и закрывая лицо рукой. — Боже, это было отвратительно.

Арман улыбнулся.

— Я помню. У тебя было такое забавное лицо весь вечер: бабушка смеялась до слез! Мне кажется, у нас где-то даже осталась фотография.

— Кошмар! Ребёнок мог отравиться этиловым спиртом, а им было весело! Как я вообще дожила до взрослого возраста в этой семье?

— Понятия не имею, — насмешливо покачал головой Ришелье. — Тебя все время тянуло в неприятности. Как в тот раз, когда ты чуть не захлебнулась в соседском пруду.

— Я пыталась спасти карпов. Они были моими друзьями, а из них хотели сделать матлот!

— Несчастный месье Дебурне, он бы не простил себе, если бы ты утонула у него на заднем дворе.

— Несчастные карпы! Их все равно съели.

— Они родились для того, чтобы их съели, Мари, — усмехнулся Арман и получил от племянницы толчок в плечо.

Из колонки, подпирающей учебник алгебры, опять послышалось меланхоличное насвистывание “Salut”.

— Ты что, слушаешь это на повторе?

— Наверное, плейлист перемешался заново, — ответила Мари-Мадлен, устраиваясь в его объятиях поудобней. Она задумчиво промурылкала несколько тактов мелодии, а потом призналась: — Однажды я плакала под эту песню за шторой.

— За шторой?

— Да. Мне было семь — это были летние каникулы. Утром я поссорилась с мамой, она запретила мне гулять и ушла на работу, а я весь день просидела в гостиной за шторой. Мне казалось, что моя жизнь кончена.

— Это в семь-то лет? Жестоко.

— Угу. Ещё из окна было слышно, как другие дети играют, и я чувствовала себя самым несчастным ребёнком на земле. Бабушка готовила что-то на кухне, и у неё по радио играла эта песня. А я ревела весь день.

— Что, прямо с утра до вечера?

— Ну…может быть, с перерывом на обед. Но все остальное время я честно страдала.

— Не сомневаюсь, — тихо рассмеялся Ришелье, рассеянно проводя рукой по её волосам.

— Теперь твоя очередь, — сказала Мари-Мадлен, снова переворачиваясь на спину и по-хозяйски укладывая голову на его коленях. — Мне нужна какая-нибудь очень глупая история из твоего детства.

— Любая из глупых историй моего детства связана с дядей Анри⁽⁴⁾, и ты слышала все.

— Можешь ещё раз рассказать ту, в которой ты чуть не застрелил его из дедушкиного пистолета — это моя любимая.

— А ты кровожадна, защитница карпов! — заметил Арман, поднимая брови.

— Но ведь все же нормально закончилось, — со смешком возразила Мари-Мадлен.

— Как сказать: с тех пор я не прикасаюсь к огнестрельному оружию.

— Я думаю, это к лучшему. Иначе ты бы застрелил его всерьёз.

— Я был близок к этому, — признался Арман. — Но это было бы не совсем честно с моей стороны: в конце концов, он спас мою дружбу с Клодом.

— Вы когда-то поссорились с месье Бутийе? — удивленно нахмурилась Мари-Мадлен.

— Не совсем. Я был влюблён в его жену.

Мари-Мадлен подскочила на месте и в шоке уставилась на дядю.

— Да ладно! В тетю Мари?

Арман скромно улыбнулся.

— Это было давно. Мы учились в школе.

— Обалдеть! А она знает?

— Боже, я надеюсь, что нет, — он поморщился. — Это было бы неловко.

— Погоди, ты рассказал об этом дяде Клоду, и он разозлился?

— Нет, я написал признание — в стихах — и бросил его в почтовый ящик Бражелонамдевичья фамилия Мари Бутийе. Мари прочитала и показала его Клоду, но он решил, что это дело рук Анри, потому что я подписался как А.Ришелье.

— И что было потом?

— Ну, потом Клод пришёл с этим письмом к нам домой и дал Анри в нос.

Мари-Мадлен расхохоталась, откидываясь на мягкую спинку дивана.

— Бедный дядя Анри! Он тебя не выдал?

— Нет, и, между прочим, это все ещё секрет. Так что никому ни слова.

— Леону тоже нельзя?

— Ни в коем случае.

— Лааадно, — разочарованно протянула Мари и, все ещё посмеиваясь, вернулась на свое прежнее место у дяди на коленях, но её любопытство выдержало не дольше тридцати секунд молчания: — Тебе она все ещё нравится?

— Я же сказал: я был влюблён.

— А теперь?

— А теперь это не имеет значения.

Мари-Мадлен прищурилась.

— Она до сих пор тебе нравится, да?

Арман красноречиво посмотрел в потолок и сказал:

— Знаешь, мне кажется, что пора спать. Что там говорил мой врач о соблюдении режима?

— Я никому не скажу: правда, — пообещала Мари-Мадлен, умоляюще глядя на него. — Ну, пожалуйста…да или нет?

Ришелье вздохнул.

— Не да и не нет.

— Это как?

— Трудно объяснить.

— Это значит, что ты все ещё любишь её, но скрываешь, потому что вы с дядей Клодом друзья?

— Тебе уже хочется сочинить об этом слезливую трагичную историю, да?

Мари-Мадлен снова рассмеялась.

— Да, если честно.

— Ну, тогда могу сказать, что мое сердце было разбито, — произнёс он патетически. — Какое-то время. Но потом я справедливо решил, что в этом нет никакого смысла, тем более, что Мари выбрала Клода. И очень правильно сделала — я был бы кошмарным мужем.

— Неправда, — качнула головой Мари-Мадлен. — Ты очень хороший.

— Мне приходится притворяться ради тебя.

— Тогда у тебя очень хорошо получается.

— Я работаю в правительстве. Обманывать людей — моя профессия.

— Эй, ты служишь нации, — хихикнула она и добавила значительно: — Вместо обеда, между прочим. Франция должна быть тебе благодарна.

— Вряд ли я дождусь от неё чего-нибудь в этом духе.

— Когда-нибудь ты покоришь её, как и математику, — сказала Мари, покачивая ногой в такт Индейскому лету“L’été Indien” Joe Dassin. — Эти женщины все такие одинаковые, знаешь.

— Я думаю, что меня интересует только одна.

— Кто? Мадам Бутийе? — снова встрепенулась Мари-Мадлен.

Ришелье закатил глаза.

— Вот и признавайся в любви после такого.

— В смысле…аааа, — понимающе протянула она и с довольной улыбкой улеглась обратно. — Ну, это само собой.

Немного помолчав под вкрадчивое бормотание Джо, она заметила:

— Знаешь, все-таки, признания — это не твоя сильная сторона.

Арман усмехнулся:

— Стоит признать.

---

1) сын Клода Бутийе, близкого друга Армана де Ришелье; по некоторым сведениям был сыном самого кардинала, но это все слухи, не верьте им

Вернуться к тексту

2) Франсуаза дю Плесси, в девичестве Рошешуар — бабушка кардинала Ришелье по отцу, прабабушка Мари-Мадлен

Вернуться к тексту

3) испанская пословица вроде русского «терпение и труд все перетрут»

Вернуться к тексту

4) старший брат кардинала Ришелье, погиб на дуэли в 1619 году

Вернуться к тексту

В очередное донельзя мерзотное сентябрьское утро Луи, к сожалению, проснулся. Он был в отключке от своей дивной реальности в лучшем случае часа четыре, и этого было явно недостаточно, чтобы успеть соскучиться.

Отражение в зеркале беззастенчиво намекало, что ему не обязательно покупать маску на ближайший Хэллоуин: цвет синяков под глазами почти сравнялся с его угольно-чёрной радужкой, лоб и правый висок сочились свежими акне, волосы ему было лень расчесать вчера, и сегодня на это понадобилось бы больше сил, чем у него имелось на ближайшую неделю. У него не было сил даже на то, чтобы сплюнуть злобу в раковину вместе с зубной пастой, как он обычно это делал. Лицо Кончини, впрочем, все ещё было там.

Оно было везде, черт возьми. И ярче всего в его воспоминаниях, заботливо зафиксированных бесполезной субстанцией, которую по ошибке залили ему в голову вместо мозга — все взгляды от разочарованных до брезгливых стояли там трофеями из школьной витрины с «достижениями наших любимых студентов», и его подсознание протирало стекло, как безумная бабка, складирующая мусор с помойки у себя под диваном.

Его школьная форма выглядела так, как будто её он тоже притащил с городской свалки, но сегодня его мать притворилась, что не замечает этого.

— С Днём Рождения, mio tesoroмое сокровище(итал.), — произнесла она, точно надеялась, что её родной язык поможет словам звучать менее слащаво. С тем же успехом она могла бы спеть их — у неё не было слуха.

Луи привычно слизывал липкий сахар с зубов, терпеливо пережидая, пока его поцелуют, сотрут с щеки помаду и вручат коробку с новым айфоном. Давно пора было смириться с тем, что он не получит в этот день ничего более удовлетворяющего, чем распаковывание полиэтилена — кто-то поумнее так бы и поступил. Кто-нибудь вроде Мари-Мадлен, ведь «негативные эмоции разрушительны, и тебе обязательно нужно поговорить об этом с психотерапевтом!». Но Луи не был поумнее. Он ненавидел психотерапевтов. И Боже упаси — он не был Мари-Мадлен.

Гастон оторвался от очередной бравл старс, чтобы засвидетельствовать брату своё почтение:

— Выглядишь дерьмово.

Луи проигнорировал это наблюдательное замечание так же, как это сделала их мать, и уселся на своё место, пытаясь втиснуть в уравнение стабильное утреннее отвращение к еде, сраные врачебные рекомендации и длинную истеричную нотацию, которая последует в случае, если он откажется их соблюдать.

Его медитативные размышления прервал подарочный конверт, упавший рядом с его тарелкой, и Луи замер, уставившись на пестрое блестящее «happy birthday», как загипнотизированный. Он не мог сказать, почему именно его затошнило в этот момент, но он сглотнул вязкую и отвратительную на вкус слюну с громким натужным звуком, как будто проталкивал в горло что-то сухое и твёрдое.

— Мои поздравления, парень, — у Кончини был красивый тягучий голос, уходящий в глубокий баритон. Совсем не похожий на кукареканье.

И все же он был петухом.

— Мне н-н-не нужно, — с нервозной упертостью преодолевая заикающуюся дрожь, выговорил Луи и отодвинул конверт от себя.

Кончини, вернувшийся было к просмотру новостей на ноутбуке, вопросительно нахмурился в его сторону. В контрасте с его собственной непрезентабельностью, этот клоун светился, как гребаная Галерея Лафайет, и Луи отчётливо слышал вычурный парфюм с удушливым сандалом, который перебивал даже ядерный гуччи его матери. Да, это могло быть одной из причин, почему его так тянуло блевать сегодня.

— Это подарок. В чем проблема?

Ни в чем. Ни одной, мать её, проблемы.

— Заб-б-б-ерите, — процедил Луи, стискивая в кулаки свои и без того помятые штанины.

— Ну что ещё за детский сад? — Кончини закатил глаза, пихая деньги обратно. — Просто возьми и скажи «спасибо». Давай, приятель, это от чистого сердца.

Стул грохнул по полу позади Луи, когда он подскочил на ноги и швырнул конверт в лощёную рожу этого мудака. Он разумеется промахнулся, и картонка с тихим «клац» приземлилась на клавиатуру ноутбука, отрезая последнюю возможность разминуться с последствиями. Он не придумал ничего лучше, чем свалить.

Его отец назвал бы это «паршивой итальянской драмой» и был бы, вероятно, прав. Но отца здесь не было, а Луи трясло так, что он чуть не навернулся на ступеньках лестницы, пока бежал наверх. От Кончини в спину ему прилетело что-то, что заканчивалось на cazzo, а его мать истошно вопила, чтобы он «сейчас же вернулся с извинениями!», но Луи хлопнул дверью своей комнаты, и отзвуки этого балагана притихли до минимально терпимого уровня.

Он был идиотом. На самом деле. Потому что он разумеется знал, что его демонстративное одиночество будет длится ровно столько, сколько его матери потребуется для того, чтобы подняться вслед за ним на второй этаж.

Его позвоночник сводило судорогой от звука её шагов и того, как требовательно костяшки её пальцев били по дереву.

— Открой немедленно!

Луи не пошевелился. И он все ещё был идиотом, потому что точно так же он знал, что ей не составит труда открыть защелку с внешней стороны.

Её глаза были тёплыми и голубыми, как летнее небо в Тоскане на дядиной вилле. И сверкали натертым гневным блеском, как ледяной мрамор у него в холле.

— Что это было, Луи? — никто не умел шипеть его имя так, как она это делала. Он чувствовал каждую букву остервенело въедавшуюся в его кожу.

— Я с тобой разговариваю!

Он продолжал стоять перед ней с безмолвно опущенной головой до тех пор, пока её рука не схватила его за челюсть, дергая вверх типично злодейским жестом. Для кого-то настолько властного у неё были слишком нежные пальцы.

Все взгляды — от разочарованных до брезгливых пронеслись перед ним за то мгновенье, что она смотрела на него, а потом она отпустила его подбородок, и к разорительной свистопляске в его голове прибавилось ещё одно опустошающее воспоминание.

— Я позвоню месье ЭроаруЖан Эроар…или Эруар (поправьте, если вы шарите) был личным врачом Людовика 13 почти 30 лет и оставил подробнейшие записи о его болезнях, распорядке дня и главных событиях его жизни сегодня. В конце концов, если разговоры не помогают, пусть назначит тебе что-нибудь. Мне осточертело терпеть твои выходки, — её акцент становился сильнее, когда она злилась. Твёрдое «р» перекатывалось в воздухе между ними, как удаляющееся рычание мотора.

— Собирайся в школу.

С этим она повернулась и ушла, оставляя Луи глазеть на мягко развевающуюся ткань её пепельно-розовых брюк-палаццо.

Только когда она исчезла в коридоре, он заметил своего брата, подпирающего плечом косяк двери. Его хлебало лопалось от злобного самодовольства, как будто он только что проспойлерил кому-то концовку сериала.

— Т-тебе ч-чего надо? — оскалился Луи.

— Расслабься, — фыркнул Гастон с той же ублюдской ухмылкой, отлипая от косяка. — Никому ты нахер не сдался.

* * *

К последнему уроку солнце успело нагреть подоконник так, что на него было почти больно садиться. Но Луи сел, прислоняясь к прохладному стеклу затылком, и вытащил из рюкзака хрустящий свёрток с шоколадным пончиком.

Его диета запрещала буквально все, что было в составе, так что он чувствовал себя особенно счастливым, пока жевал первый кусок. От наслаждения он даже закрыл глаза, и это было довольно глупо с его стороны, потому что он чуть не подавился, когда раздавшийся совсем рядом голос пожелал ему приятного аппетита.

Он испуганно вытаращился на месье Люиня, ⁽¹⁾ мрачно гадая, забрёл куратор их курса на чердачный пятый этаж случайно или он уже давно подозревал, что лестница, ведущая на крышу, служит Луи местом для внеурочного времяпрепровождения.

— Неплохо ты устроился, — заметил он, прищуриваясь на яркое послеполуденное солнце. — Нашёл себе уютную жердочку, а?

Луи с трудом заставил себя проглотить то, что успел прожевать, и приготовился выслушать много дерьма в свой адрес. Но вместо того, чтобы приняться за выговор, Люинь уставился в окно и долго задумчиво пялился на соседний дом — очень долго и очень задумчиво, как будто он тоже пришёл сюда потому, что ему хотелось послать этот мир в ад.

— Ладно, — произнёс он, наконец отвисая и доверительно устраиваясь на другой стороне подоконника. — Давай обозначим: я не хочу строчить на тебя жалобу и не хочу капать тебе на мозги важностью твоего образования. Но это вроде как моя работа, поэтому оставить тебя в покое я тоже не могу.

Луи судорожно размышлял, в каком случае он будет выглядеть большим кретином: если останется сидеть со своим гребанным пончиком или если начнёт шуршать оберткой, запихивая его обратно в сумку.

— Безвыходное положение, как ты понимаешь.

Да. Именно.

Люинь как-то странно улыбнулся. Он вообще был странным человеком. Кроме того, что он был единственным сотрудником этой привилегированной шараги, который помнил, как зовут Луи, ему, кажется, действительно не было дела до всякой дичи вроде школьных правил.

— Ты не против? — спросил он, доставая из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет и в очередной раз доказывая, что ему было определенно класть на свои должностные инструкции.

Луи несколько неловко пожал плечами, наблюдая за тем, как его учитель приоткрывает окно и закуривает.

— Итак, мне придётся спросить тебя, в чем дело, — сказал Люинь после первой затяжки. — Я понимаю, что все это может порядком подзадолбать, но ты пропустил больше уроков, чем посетил, а ещё только сентябрь.

Ветер подхватил дым, который он выдохнул, и пепел с его сигареты шлёпнулся на подоконник снаружи.

Луи молчал. Не потому, что он так уж принципиально не хотел отвечать — хотя, конечно, он не хотел отвечать — но…в конце концов, что он мог сказать? Он не был болен или безответно влюблён, и у него не было любимой шавки, чья внезапная смерть довела его до депрессивного бунта — его мать ненавидела всех собак без исключения.

Всех, кроме Кончини, разумеется.

— Ты неплохо справлялся в прошлом году, — продолжил Люинь. — Что-нибудь случилось или это просто…сезонный кризис?

— Б-без понятия, — пробормотал Луи, глядя на жирное пятно, проступающее через бумагу обертки, которую он все ещё держал в руках.

Люинь проследил за его взглядом и усмехнулся.

— Ну, по крайней мере, ты все ещё получаешь удовольствие от сладкого.

Да, так оно и было. Хотя ему приходилось безбожно переплачивать за любую самую ничтожную радость в этой жизни, он все ещё любил сладкое. И, кстати, Люиня это вообще не касалось.

— Да, раз уж ты здесь. Насчёт святого А-трио…

Луи напрягся. Под А-трио он имел ввиду союз двух Анри и Вандома. Хороших новостей вряд ли стоило ждать.

— Я говорил с твоей матерью, и она попросила меня разобраться с этой ситуацией.

Блеск. И кто только укусил за жопу эту выскочку-Виньеродевичья фамилия Мари-Мадлен?

Его желудок свело от тягостного ощущения, когда он понял, что был причиной чужих неприятностей. Не то, чтобы ему было хоть какое-нибудь дело до проблем Люиня, но он вроде как не сделал ему ничего плохого. И вообще, у Луи было смутное подозрение, что его собственные дела были бы в куда большей заднице, попадись ему другой куратор.

— Она в-вам н-не угрожала? — спросил он без особой надежды.

Люинь снова улыбнулся.

— Я работаю в школе двенадцать лет. Так что бывало и хуже.

В это Луи трудно было поверить. Если бы кто-нибудь решил сделать видеоигру о срачах, его мать была бы финальным боссом.

— В любом случае, ещё что-нибудь подобное с их стороны, и их родителям придётся найти им другую школу. Тем более, что Шале и Монморанси уже на испытательном сроке.

Луи почти пожелал, чтобы кто-нибудь из этих придурков снова спустил его с лестницы.

— Только сразу говори обо всем мне, окей? — Люинь внимательно посмотрел на него, чтобы убедиться, что он был услышан. — Никому из нас не будет лучше, если ты будешь молчать.

Луи не оставалось ничего другого, кроме как кивнуть, хотя он наперёд мог сказать, что не будет жаловаться, если «следующий раз» все же случится.

— Ну, значит, мы договорились, — Люинь стряхнул пепел в форточку коротким движением пальцев. — И насчёт прогулов — сбавь обороты. Глупо просить тебя ходить на все уроки, но если продолжишь в том же духе — я тебя не прикрою, сам понимаешь. Я уже не говорю об успеваемости…

Луи снова обреченно кивнул. Вот они и добрались до полоскания мозгов.

— Впрочем, это, конечно, только твоё дело, — небрежно напомнил Люинь, — Но имей ввиду, если останешься на второй год — попадёшь в класс к своим старым знакомым. Твой брат, кажется, тоже учится с ними?

— Д-да, — выдавил из себя Луи, чтобы не кивать в третий раз, как болванчик с лобового стекла.

— И вы не очень-то ладите.

— Не очень.

Мягко говоря.

— Бывает, — вздохнул Люинь с таким видом, как будто он действительно мог понять, насколько все было плохо. — Ну, уверен, тебе хватает его и дома, так что подумай об этом.

Луи не собирался об этом думать — он знал, что сойдёт к херам с этой планеты, если Гастон будет учиться с ним в одном классе. Но он не был уверен, что это можно было использовать как мотивацию.

Месье Люинь прикончил сигарету и отправил окурок в полёт, а Луи наконец-то набрался смелости для того, чтобы запихнуть сраный пончик в карман рюкзака.

— Так, ну, видимо, это все. Вроде бы я ничего не запамятовал…кстати, ты меня не видел, если кто вдруг спросит. Ты ведь не из болтливых, верно?

Луи дёрнул одной стороной рта в подобии улыбки.

— Знаешь, ты отличный парень, — Люинь хрипло рассмеялся и сунул руку за телефоном, чтобы глянуть на время. — А мне пора бы шагать…работу работать. Ты обращайся, если что.

Да, что-то в нем все же было странное. Если бы Луи рисовал его фурри версию, он бы наверняка изобразил его кем-нибудь вроде джек-рассела. Маленький и добродушный в общем пёсель, который может завалить лису, если вдруг очень понадобится. Ну или… растормошить пару курятников как минимум.

Люинь махнул ему рукой в знак прощания и зашаркал вниз по лестнице. На повороте пролёта он вдруг затормозил с громким «о!».

— Да, точно! — и обернулся. — С днём рождения, Луи.

---

1) Шарль Д’Альбер де Люинь — один из первых фаворитов Людовика 13, его большой товарищ по соколиной охоте, который также подсуетился по поводу покушения на Кончини (все прошло отлично, кстати — Кончини уложили посреди Лувра, и Луи стал королём этой вечеринки)

Вернуться к тексту

Итак, месье Люинь обратился к ней с просьбой. Не то, чтобы очень уж обременительной, но Мари-Мадлен в любом случае имела полное, несомненное и совершенно заслуженное право отказаться. Действительно имела. Потому что во-первых — она уже сделала более, чем достаточно, и во-вторых — ей ясно и очень неоднократно дали понять, что ей не стоит вмешиваться.

В конце концов, у неё есть и свои заботы. И без приглашения она приходить не привыкла — что бы там ни думал о ней Луи. 

Да, отказаться было бы бесспорно правильным решением, и для рационального человека — а Мари-Мадлен была рациональна примерно на восемьдесят девять с половиной процентов — это означало спокойную совесть и чувство исполненного долга, но никак не перманентную потребность в оправданиях. 

Она ведь никому ничего не обязана, верно? 

Когда этот вопрос пришёл к ней за завтраком, она только раздраженно плюхнула ложку в розетку с джемом, вызвав негодующее ворчание Люцифера, который разлёгся на соседнем стуле.

Этот кот был невыносим — кроме того, что он, кажется, полагал себя безраздельным владельцем этой квартиры, включая всех её обитателей, он к тому же обладал удивительной способностью внушать окружающим впечатление о своём неоспоримом превосходстве перед всей человеческой расой. 

На Мари-Мадлен, впрочем, его аура потустороннего высокомерия не особенно действовала — даже если она была почти уверена в том, что это ходячее инферно умеет читать чужие мысли и устраивает ведьминские шабаши с жертвоприношениями, пока хозяев нет дома. 

— Какие-нибудь неприятности? — поинтересовался дядя Арман, внимательно поглядывая на племянницу поверх очков, без которых он не мог читать последние два года. Перед ним в кое-то веки была книга, а не вкладка с почтой или документ с отчетом, и он мирно цедил Шекспира за чашкой кофе. 

Мари макнула тост в джем и подняла его над тарелкой, наблюдая за маленьким кусочком апельсина, яростно утопающем в янтарно-сахарной гуще. 

— Ты когда-нибудь был вынужден беспокоиться об одном упрямом депрессивном при…человеке, который нуждается в твоей помощи, но не хочет тебя видеть? — спросила она задумчиво. 

Дядя усмехнулся в свою чашку. 

— Если не брать в расчёт высокопоставленных бездарей, которые ненавидят меня, потому что боятся, что я их подсижу, но на самом деле не могут без меня обойтись — кажется, нет, — пробормотал он с самодовольной ехидцей. — Говоря откровенно, я в основном задаюсь вопросом, как эта страна до сих пор не развалилась. Это натуральный зоопарк, который притворяется госаппаратом. 

— Ну, зоопарк — это весело, — улыбнулась Мари, откусывая тост. — Там продают сладкую вату? 

— За вашу совесть — все, что угодно, — хмыкнул Ришелье. — Так что у тебя за проблема? Мне следует волноваться? 

Она покачала головой. 

— Нет, ничего такого. 

Утро было единственным временем, которое у них получалось проводить вместе, но оно, к сожалению, имело неприятное свойство очень быстро заканчиваться. Иногда даже раньше, чем положено. 

Они вообще-то собирались душевно позлословить о правительстве или поболтать об английской литературе — в крайнем случае Мари пожаловалась бы на кого-то с именем Луи — но дядин телефон внезапно разразился четвёртой частью генделевской сюиты ре минор, и по суровому выражению, которое мелькнуло на его лице, когда он взглянул на экран, Мари-Мадлен поняла, что разговоры — особенно душевные — придётся отложить до другого раза. 

— Извини, это Трамбле, — виновато пояснил Арман и встал из-за стола, отвечая на звонок. — Да, Франсуа… что-нибудь срочное? 

Мари проводила его тоскливым взглядом в другую комнату и грустно облизнула ложку.

Это всегда что-нибудь срочное — вряд ли кто-то вроде месье Трамбле будет названивать с утра пораньше для того, чтобы посоветоваться о выборе галстука для первого свидания. Такие…уникальные экземпляры как дядя Альфонс ⁽¹⁾ обитали только в их семье. 

Мари бы даже посмеялась над этим глупым происшествием недельной давности, если бы оно не случилось в час ночи — потому что её второй по старшинству дядя, живя почти восемь лет в Канаде, благополучно забыл о существовании часовых поясов. А также о хронической бессоннице, которой страдал его младший брат и о том, что у него было примерно ноль времени на все, что не начиналось с «да, Франсуа…». 

Нет, конечно же, Мари-Мадлен была очень рада, что дядя Альфонс наконец нашёл себе кого-то нормального — то есть, кого-то, кто не пытался заманить его в околорелигиозную секту, предварительно убеждая переписать все имущество на организацию сомнительной легальности — но ему все же невероятно повезло, что между ним и его маленькой рассерженной племянницей был океан в этот момент, потому что в противном случае Мари-Мадлен не поленилась бы приехать к нему домой и сделать все, чтобы у него больше никогда не возникало проблем с галстуками. 

Тост ей пришлось дожевывать в гордом одиночестве — если не считать Люцифера и маячащую у ножки стула Сумиз, которая повадилась использовать очарование своей милой кошачьей юности для наглого попрошайничества. 

Утомительная дилемма, перед которой её так некстати поставил месье Люинь, снова пробралась в мысли Мари-Мадлен, и она без особенного труда смоделировала в своей голове диалог, который вполне мог произойти между ней и дядей Арманом, если бы месье Трамбле поспал подольше этим утром: 

— Итак, ты хочешь сказать, дорогая, что ваш куратор попросил тебя помочь человеку, который не выносит твоего присутствия и выглядит так, как будто ежедневно набирает максимум баллов по шкале Бека. Очень интересно… он не уточнил, зачем тебе тратить на это своё время? 

— Наверное…он думает, что это мог бы быть полезный опыт на случай, если когда-нибудь мне придётся работать на телефоне доверия для желающих сигануть с Эйфелевой башни..?

— Очаровательно. И ты действительно считаешь, что тебе стоит этим заняться? 

— Ну, разумеется, нет. Я уверена, что не должна этого делать. 

— Это правильный ответ. Но тогда в чем твоя проблема?

Она погладила за ушком запрыгнувшую к ней на колени Сумиз и грустно вздохнула. 

Её проблема была в том, что она не умела вовремя останавливаться. Если бабушка Сюзанна чувствовала себя хорошей христианкой, ограничиваясь воскресной службой и помощью местному приходу по праздникам, Мари-Мадлен казалось, что единственным местом, где она найдёт покой, был монастырь. 

— Только через мой труп, Мари, — на всякий случай предупредил её гипотетический дядя Арман. 

— С твоим образом жизни — это случится даже раньше, чем я успею определиться с орденом! — парировала Мари-Мадлен, гипотетически закатывая глаза. 

— Вызов принят, милая. 

— Отлично! 

Если бы настоящего дядю было бы так же легко взять на слабо… быть может даже, что он дожил бы до своих двоюродных внуков. 

— Или внучатых племянников? — сказала она вслух и вопросительно взглянула на Сумиз. — Ты не знаешь? 

Та лишь неопределённо махнула своим маленьким котеночьим хвостиком, явно затрудняясь с ответом. 

Люцифер посмотрел на них обеих как на чокнутых. 

Мари-Мадлен показала ему язык и отвернулась. Этот кот все ещё был невыносим.

* * *

Итак, Люинь оказался обыкновенным мудаком, а никаким не джек-расселом. Чего и следовало ожидать, на самом деле, потому что мудаки среди людей встречаются заметно чаще. 

Луи даже не чувствовал себя обиженным. С чего бы, собственно? Но просто по привычке он пожелал своему куратору как можно скорее сдохнуть в страшных мучениях от какой-нибудь мерзости вроде стрептококка — что бы это ни было. Да, он бы посмеялся и ему бы не было стыдно. 

Но на его желания как обычно всем было покласть, поэтому очень даже живой и вполне себе здоровый Люинь сегодня утром объявил, что мадмуазель Виньеро любезно согласилась разделить с Луи свой проект по социологии для этого семестра. 

— Ведь ты до сих пор не определился с темой и предметом, верно? — уточнил Люинь на его возражения. — Вы должны были сделать это ещё неделю назад, так что я записал тебя к ней. Вы двое неплохо ладите, разве нет? 

— Вам п-показалось, — мрачно процедил Луи. То, что Мари-Мадлен была единственным человеком в классе, с которым он разговаривал в этом году, ещё не возводило их коммуникацию до уровня «неплохо ладить». 

— Ну, в любом случае, партнёрство — важное умение для вашей профессиональной состоятельности. Так что это будет отличной возможностью поработать в команде, — торжественно произнёс этот в высшей степени подлый человек. — И кто знает…может быть, вы даже неплохо проведёте время. 

В этом месте он подмигнул, и Луи готов был поклясться, что однажды даст ему по роже. Определенно даст. В какой-нибудь другой вселенной — там, где от него все отстанут, и он будет вечно играть в Хойку⁽²⁾, обжираясь пиццей, синнабоном и шоколадным мороженым без перспективы отъехать с анафилактическим шоком или заворотом кишок. 

Прекрасная была бы вселенная, по всей видимости. Но пока что он был в лучшем из миров — и здесь он был вынужден ходить в свою чёртову шарагу, отсиживать гребанные уроки и делать никому нахрен не упавшие проекты по социологии вместе с мадмуазель Виньеро, которая любезно соглашается ему помогать. 

Сама Мари-Мадлен, впрочем, тоже не казалась особенно воодушевленной, когда несколько часов спустя уселась напротив Луи, шаркнув стулом по полу в тишине так громко, что пустой класс показался им обоим огромным террариумом, в который их заточили ради какого-то жуткого эксперимента. 

Молчание было не очень долгим, но очень неловким — вполне закономерно, учитывая то, что в последний раз, когда их диалог не ограничивался «добрым утром» и «угу», Луи велел ей отвалить, а она — внезапно — так и поступила. 

Ему не было обидно. И он даже не желал ей умереть от стрептококка, потому что любой адекватный человек, встретившийся лицом к лицу с его матерью, сделал бы то же самое. Кроме того, её гуманитарная миссия была выполнена, а значит она могла с чистой совестью заняться какой-нибудь другой общественно-полезной хренью. 

И, кажется, это было именно то, чего он и хотел от неё, но почему-то теперь она бесила его ещё больше. 

— Хорошо, мы начнём, если ты не против, — наконец перешла к делу Мари-Мадлен. 

Луи разумеется был против и вообще он лично предпочёл бы начать с того момента, в который они попрощаются и разойдутся по домам, но в его распоряжении вряд ли была такая опция. 

Он промолчал, и она принялась друг за другом выгружать на парту новенький молескин в матовой обложке, серебристый ноутбук со стандартным девчачьим набором стикеров на крышке и какую-то огромную папку, едва влезавшую в её ни разу не маленькую сумку. 

— Итак, — её голос был полон удивленной претензии, как будто она действительно рассчитывала, что Луи тоже сейчас достанет ящик шариковых ручек, десять килограммов записных книжек и будет приплясывать на месте от нетерпения поработать в команде. 

Но потом она вспомнила, что он — безответственный раздолбай и скорбно вздохнув, подвинула ему свою папку. 

— Я ещё не приступила к этому серьезно, так что ты особенно ничего не пропустил. Вот здесь — все, что я успела сделать. Можешь ознакомиться, но если что — я скину тебе электронную копию на почту. 

— З-зачем ты вообще это р-распечатала? — скептически поинтересовался Луи, даже не пытаясь вчитываться в то, что, кажется, было выдержками из какой-то статистики. Здесь было не меньше пятнадцати станиц, и он совершенно точно не хотел знать, что в понимании Мари-Мадлен было «приступить серьезно».

— Мне так удобней, — ответила она, набирая что-то на ноутбуке. 

— А как же эк-кология и все такое? — фыркнул он, краем глаза наблюдая за её пальцами, скользящими над клавиатурой с деловой грацией секретаря как минимум зампреда ООН. 

— Я думаю, планета потерпит это, пока я не закончу своё образование, — отозвалась Мари-Мадлен с откуда-то подувшим холодком. 

Ух ты, у кого-то плохое настроение? Ну тогда им есть, о чем поболтать. 

Но Луи не стал поддерживать светскую беседу. Он уронил голову на руку и меланхолично уставился на «fuck it all — i’m punk», сердечно выцарапанное чёрной ручкой посреди грязно-белой парты. 

Ему было ещё труднее жить эту жизнь с тех пор как его мать начала кампанию по поиску подходящего антидепрессанта для его безмолвного протеста, надеясь таким образом нивелировать собственные педагогические просчеты. Пока что счёт был 2:0 — в пользу Луи, что месье Эроар неодобрительно списывал на индивидуальную непереносимость, не подозревая, что она называлась «три острых бокмастера подряд, запитых литром ледяной кока-колы, при необходимости — повторить». Луи предполагал, что ему грозило оказаться в стационаре с обострением в ближайшее время и его в прямом смысле тошнило от одного только вида полковника Сандерса, но справедливости ради — не он начал эту войну. 

Из бонусов: он мог на законных основаниях прогуливать школу, отходя от своих гастрономических подвигов. Из очевидных минусов: на месте его жкт теперь был настоящий адище, от которого почти не спасала гора препаратов, положенная ему на завтрак, обед и ужин, а за последние три дня уже как минимум два учителя предложили вызвать ему скорую, так дерьмово он выглядел.

Так что со стороны Люиня было крайне тупо ждать от него интереса к чему-либо, кроме возможности добраться до той самой заветной другой вселенной, в которой, кроме всего прочего, у людей не будет надобности переваривать пищу — и своих кошмарных родственников тоже. 

Он поднял взгляд, когда стук пальцев по клавиатуре умолк, и понял, что Мари-Мадлен смотрит прямо на него — с ещё большей претензией, придававшей её лицу сходство с высокомерным бурундуком. 

— Что? — буркнул Луи тем тоном, который обычно выводил из себя его мать. 

— Ты можешь хотя бы сделать вид, что тебе не все равно? — спросила Мари-Мадлен, жестом обиженного художника притягивая к себе свой дурацкий проект.

— Т-то есть, делать то, ч-чем ты обычно з-занимаешься? 

Она настороженно замерла, потом снова посмотрела на него и нахмурилась. 

— В каком смысле? 

— Ты х-ходишь на д-двести секций с-сразу, состоишь в студсовете и участвуешь д-даже в этих с-снобских вечерах мадам Рамбуйе, — не без труда перечислил Луи. — А ещё н-наверняка делаешь всю домашку на ч-четыре урока вперёд и болтаешь с Иисусом на д-досуге. 

— И? 

— И я н-ни за что не п-поверю, что тебя на-а с-самом деле интересует в-все это дерьмо. 

— То, что меня интересует — тебя не касается, — процедила Мари-Мадлен с едва скрываемой пассивной агрессией.

— П-правда? — хмыкнул Луи желчно. — Т-тогда, н-наверное, я заткнусь и не б-буду соваться в чужие дела: п-прямо как ты, д-да?

Она в эту минуту наверняка колебалась между «подставить другую щеку» и как следует врезать ему своим драгоценным исследованием, название которого Луи даже не удосужился запомнить. Он бы точно не сказал, какой из двух вариантов понравился бы ему больше. 

Мари-Мадлен не стала его бить, но и до другой щеки её внутренняя терпила явно не дотягивала. 

— Да, знаешь ли, было бы здорово, если бы ты заткнулся прямо сейчас, потому что ты ведёшь себя как невоспитанный идиот! — выпалила она, краснея от гнева. — Что вообще плохого я тебе сделала? 

Она ничего ему не сделала, на самом деле. А он все ещё должен был ей две упаковки носовых платков и тот факт, что А-трио больше не лезло к нему в коридорах между уроками. 

Но в этом была его главная проблема — он не умел останавливаться, когда нужно было остановиться, и жестко тормозил там, где стоило поддать газу. А ещё ему казалось, что он прав, поэтому он только криво улыбнулся и фыркнул: 

— Я г-говорил тебе от-твалить, но ты все равно с-суёшься ко мне, когда д-думаешь, что можешь построить из себя с-святошу, хотя на с-самом деле — тебе плевать. 

— Если бы мне было плевать — я бы не совалась. И ты ничего обо мне не знаешь, если думаешь, что я притворяюсь, когда пытаюсь помочь. 

— Как будто ты что-то з-знаешь обо мне. Но ты все равно х-ходишь и делаешь вид, что ты с-самая умная, лезешь со своими с-советами, а к-когда понимаешь, что тебя не п-похвалят за это — притворяешься, что ты ни п-при делах; а потом Л-люинь просит тебя помочь, и ты великодушно соглашаешься, потому что ты т-такая хорошая! 

Это могло звучать как отличная обвинительная речь — если бы он не заикался через слово. Но даже его убогое исполнение произвело на Мари-Мадлен очевидно неизгладимое впечатление: она заметно дернулась, выпустив папку из рук, и как будто не зная куда деться, хлопнула крышкой ноутбука. 

Затем Луи имел удовольствие наблюдать, как она пакует свои манатки обратно в сумку, красноречиво запихивая пенал в отделение для тетрадей, и покидает класс, стуча по полу подошвой оксфордов. 

Дверь захлопнулась за ней, и он почувствовал, что его опять тошнит. На этот раз полковник Сандерс был здесь ни при чем.

---

1) Альфонс-Луи дю Плесси де Ришельё, кардинал и архиепископ Лиона, ещё один старший брат Армана дю Плесси, из-за которого последнему пришлось расстаться с военной карьерой и в срочном порядке становиться епископом ради диоцеза, кормившего их семью — потому что его брат внезапно решил уйти в монахи 

Вернуться к тексту

2) Hearts of Iron — компьютерная игра в жанре стратегии

Вернуться к тексту

— Это что? — спросил Луи, впервые за субботу выползший из своей берлоги для того, чтобы натащить в неё провианта и не вылезать из колды примерно до четырёх утра понедельника. 

Кухонный стол ломился от трехлитровых бутылок с пестрой газировкой, коробок с пиццей, суши и золотистых банок пива, запеленутых в шеренги полиэтиленом. Гастон как раз хвастался всем этим добром в истории, когда Луи вошёл, так что ему пришлось отскочить в сторону, чтобы не угодить в кадр. 

Маман оставила его «за старшего», когда укатывала в свою Италию на уик-энд вместе с Кончини, и это должны были быть лучшие выходные за последние два месяца, но его брат, как всегда, собирался все испортить.

— Тебе запретили устраивать тут всякое дерьмо, — напомнил Луи, но без особого энтузиазма. Если Гастон хотел творить херню — он творил херню, и не то, чтобы ему потом прилетало за это. 

Их мать считала, что в их возрасте нужно весело проводить время, и хотя она была немного недовольна тем, что в прошлый раз ей пришлось разбираться с «весельем» Гастона лично, все что она сделала — это прочитала им обоим лекцию о вреде наркотиков и пользе контрацепции и сказала Луи «приглядеть за братом», чтобы найти козла отпущения в том случае, если все снова выйдет из-под контроля. 

— Тебя это трахать не должно, — проворковал Гастон, с философским видом застывший перед буфетом, в котором Кончини хранил крепкий алкоголь и к которому — смешно сказать — запрещено было прикасаться без разрешения.

— Я д-даже не буду п-притворяться, что не сдам тебя, — буднично предупредил Луи, глотая предательскую слюну. От запаха пиццы можно было заплакать, но его только вчера выписали после очередного обострения, и хотя он был бы рад обойтись ещё пару недель без школы, платить за эти импровизированные каникулы воспалением всех возможных внутренностей ему больше не хотелось. Так что он стоически открыл холодильник и достал оттуда контейнер с малоприятной на вкус (если у этой дряни вообще был вкус) субстанцией, которую его гастроэнтеролог называл едой. 

— Да срать я хотел, знаешь, — Гастон с лёгким жизнерадостным звоном захлопнул дверцу буфета и заботливо водрузил на стол бутылки Хеннесси и Реми Мартена. 

Луи щелкнул кнопкой чайника, закинул свои недохарчи в микроволновку и прислонился к кухонному шкафу, глядя на брата, который фуфырился между делом в камеру своего телефона. Над волосами, обычно в хаосе вьющимися во все стороны, он явно бился в ванной не меньше получаса, потому что сейчас они были гладко зачёсаны назад — в пародии на марвеловского Локи, судя по черно-зелёному костюму, который он на себя напялил. 

Клоун. 

— Твои придурки б-будут?

— Че за тупой вопрос — будут, конечно, — фыркнул Гастон. — Так что советую тебе сдристнуть из дома раньше, чем они придут. 

Это было бы разумно. Но Луи так поступать не собирался. 

— Р-размечтался, — бросил он и резко заткнул пищащую микроволновку. — Я останусь здесь для того, чтобы б-бесить тебя. 

— Тогда старайся лучше, — усмехнулся Гастон, в очередной раз поправляя прическу. — Пока что я просто ловлю с тебя немного кринжа, и это скорее забавляет, чем бесит. 

Луи не успел хорошенько обдумать эту мысль, но в один момент ему показалось, что баланда в его тарелке отлично подойдёт к маскараду его брата, а в следующий ему заложило уши от пронзительно визжащего мата, которым разродился Гастон, когда по его волосам и одежде потекло пюре из спаржи. 

— Сука, я тебя угандошу! 

Он успел увернуться от первого удара и даже умудрился дать Гастону в ухо, но тот уже два года превосходил его по физическим параметрам, так что драки с братом обычно заканчивались для Луи разбитой рожей и выволочкой от матери. 

Очередная атака Гастона привела его котелок к столкновению с углом холодильника — не очень острым, но удар был достаточно сильным, чтобы у Луи потемнело в глазах. Следом он получил в живот и понял, что самое время ливать. 

Ворот толстовки врезался ему в горло, когда Гастон ухватился за его капюшон, но Луи все же удалось вывернуться и сбежать из кухни. В столовой он предусмотрительно уронил позади себя несколько стульев, а в гостиной швырнул в брата пультом от телевизора и даже попал, судя по озлобленному ору, так что ему удалось скрыться и юркнуть к себе прежде, чем Гастон догнал его и опрокинул на пол — что означало бы верное поражение, потому что сбросить с себя эту крысу-переростка было крайне непросто, даже для кого-то, кто весил бы больше шестидесяти килограмм. А Луи, к тому же, пришлось расстаться с довольно значительным количеством собственной массы в этом месяце — во имя психической свободы — и он был, мягко говоря, не в лучшей форме. 

Ещё несколько минут они насиловали дверь в его комнату с обеих сторон — Луи подпирал её всем телом и сжимал ручку до боли в запястьях, а Гастон долбился из коридора, извергая из себя потоки не особенно изобретательных ругательств со звуком, напоминающим вопящую овцу, потому что его голос, все ещё не избавившийся от подростковой ломки, подскакивал на пол-октавы выше обычного, когда у него горела жопа. 

А потом в холле раздался звонок, и веселье закончилось. 

— Считай, что тебе повезло, мудачила, — припечатал Гастон, со всей силы пиная дверь напоследок. — Только выйди — я тебя зарою. 

С этим он утопал вниз, и как только его сердитые шаги добрались до последней ступеньки лестницы, Луи отпустил дверную ручку и, трясясь от беззвучного хохота, сполз на пол. 

Ради этого стоило жить. 

* * *

Переступая порог шикарно особняка в одном из самых помпезных пригородов Парижа, Мари-Мадлен точно знала, что у нее не было ни одной разумной причины прийти сюда. 

Во-первых, она не праздновала Хэллоуин. И если бы бабушка Сюзанна увидела сейчас свою внучку в этой комнате, полной пьяных орущих подростков, разодетых в вырвизглазные наряды не слишком благочестивого свойства, у нее случился бы припадок. 

Во-вторых, последний раз Мари-Мадлен употребляла алкоголь в четыре года, в виде одеколона своего дяди — а чтобы вынести местную музыку в течение целого вечера нужно было как минимум наполовину состоять из пива. Или чего-то покрепче. 

В-третьих…

— Марион перетрахалась со всей школой, даже с уборщиком. 

— Вы видели её задницу? Она точно пластику делала. 

— Тайланд это реально кринж. 

— Я думала, они не такие бедные. 

— Его отец ездит на работу на метро. 

— Жеееесть. 

— Вы кстати слышали, что батя Лавалетта бухой подрался с кем-то на улице? 

— Рил? И че ему было? 

— Да ниче, ахах. 

— Девочкиии, что я вам сейчас расскажу… Короче, Шевретта развела Гастона на бабки. Набрехала его мамке, что беременна! 

— Лоооол. Ну и шлюха. 

Ладно, это было почти забавно. Мари-Мадлен даже улыбнулась — хотя и не без подспудного желания сделать фейспалм — и невольно покосилась на Гастона, который на спор с Шале уделывался в щи под бодренький ремикс. Был ли он в курсе, если об этой истории уже говорила вся школа? 

Даже если и да, вряд ли его интересовало то, что болтали у него за спиной — Гастон явно был парнем без комплексов. Он уже лишился верхней половины своего костюма, и судя по тому, что Шале обгонял его почти на целую банку пива, рисковал прощеголять в труселях до конца вечера. 

Мари-Мадлен решила, что такое зрелище её нервы сегодня не выдержат, и с неловкой улыбкой извинившись перед «девочками», стала пробираться к лестнице, которая вела на второй этаж — потому что именно там полчаса назад исчезла сволочь, притащившая её сюда. 

На самом деле, она не осуждала Леона за то, что он был экстравертом — по крайней мере, старалась (в конце концов, их тоже создал Бог). Но иногда ей хотелось произвести над ним некое насилие. Дружеское, кончено же.

Для начала, то, что они вообще были здесь, а не сидели у него дома, поедая выпечку мадам Бутийе под старые ужастики, было более чем полностью виной Леона. Он целую неделю канючил о том, что его не отпустят на эту дурацкую вечеринку, если Мари-Мадлен туда не пойдет (потому что в глазах его родителей Мари-Мадлен была гарантом пристойности мероприятия).

«Только полчасика, и мы уйдем, если тебе не понравится!» 

И почему она до сих пор доверяла людям? 

Они торчали тут уже часа два, если не больше, а Леон ныкался от нее по всему дому, как пятилетний избалованный ребенок, который не хочет уходить из магазина с игрушками. 

Бродя по второму этажу, Мари-Мадлен мысленно молилась о том, чтобы не обнаружить его в одном из укромных уголков с какой-нибудь дрянью за щекой — местные развлечения наверняка не ограничивались алкоголем. Но в основном комнаты были либо пусты, либо заперты (в остальных случаях изнутри раздавались такие звуки, что заглядывать совсем не хотелось). 

Последняя дверь была открыта, и Мари-Мадлен готова была поспорить, что эта комната принадлежала Луи. Из-за царившего здесь бардака она напоминала огромный чулан с хламом: одежда (преимущественно черная) валялась вперемешку с грязными тарелками и упаковками из-под еды на всех возможных поверхностях — в той же куче школьные учебники, наушники, комиксы и смятая в небрежные комки изрисованная бумага. В углу, по соседству с одиноким кроссовком, пылилась гитара, а его не менее одинокий собрат валялся на противоположном конце комнаты, запинутый под кровать. Электронное пианино было завалено нотами — в тетрадях, папках и на листах А4 — и укрыто сверху толстовкой с логотипом какой-то группы. 

Замерев посреди этого бедлама, Мари-Мадлен внезапно представила, как Луи ежедневно просыпается на этой кровати посреди сбитого постельного белья, роется в горах неглаженой одежды и сидит перед монитором, скрючившись в креветку в окружении пустых пакетов из-под чипсов и банок газировки. Ничего удивительного, что у него были проблемы с желудком. 

Если бы Мари-Мадлен была его матерью, она следила бы лучше за тем, что он ест (и, возможно, заставила бы его прибраться). К счастью, она не была членом его семьи и вообще никак не была с ним связана, поэтому ей стоило убраться отсюда, пока он сам здесь не появился, но что-то — дурацкое чувство, которое на самом деле было частью её мотивации прийти сюда — заставило её остаться. 

Не то, чтобы она очень уж хотела увидеть человека, который так очевидно послал её к черту. Но две недели назад она нашла на своей парте две пачки носовых платков, и хотя Луи, кажется, прогулял абсолютно все уроки с тех пор, как они виделись в последний раз, вряд ли это могло быть презентом от зубной феи. 

Он так и не появился в школе, и Мари-Мадлен уже начала было думать, что его наконец-то отчислили, но когда она пришла к месье Люиню узнать, жив ли он вообще, куратор известил её о том, что её горе-напарник загремел в больницу и в ближайшее время в школе не появится. И ей должно было быть без разницы вообще-то, но что-то не давало ей покоя. Наверное, с ней что-то было не так. 

— Т-ты? — услышала она у себя за спиной и резко обернулась. Луи стоял на пороге комнаты примерно в том виде, в каком она ожидала его увидеть. То есть в трениках с отвисшими коленками и необъятном выстиранном свитшоте. Волосы, кажется, он не расчесывал все эти две недели. 

— И тебе привет, — бросила Мари-Мадлен небрежно. 

— Теперь ты меня с-сталкеришь? — вместо ответного «привет» спросил Луи и оглядел её с ног до головы.

Мари-Мадлен фыркнула. 

— Делать мне больше нечего. Я пришла на вечеринку твоего брата. 

— Ммм, — изрек он и швырнул на стол бутылку воды. — Т-только это м-моя комната. 

— Да, я догадалась, — сказала Мари-Мадлен, машинально засовывая руки в карманы юбки. — Но вообще-то я искала Леона Бутийе, а не тебя. Ты его не видел? 

— К-кто это? — поморщился Луи, плюхаясь в свое геймерское кресло, мерцающее в полутьме подсветкой. 

— Один мой друг. Он пришел сюда э-э-э… в костюме пива. 

Луи поперхнулся водой. 

— Н-нет, я его не в-видел, — вытерев рот рукавом, он бросил на Мари-Мадлен еще один взгляд и вдруг сказал: — Зач-четные колготки, к-кстати. Любишь м-мелодрамы? 

Мари-Мадлен опустила глаза на свои ноги. На ней был последний образ Лу Кларк из «До встречи с тобой» — он тоже был отчасти причиной, по которой она все же решилась посетить это дурацкое мероприятие. Ей очень хотелось выгулять этот наряд. 

— Вроде того, — ответила она, слегка смутившись.

— Я почему-то так и п-подумал, — сказал Луи и внезапно улыбнулся. 

Мари-Мадлен покосилась на него, стараясь не выглядеть шокированной. Она успела насмотреться на усмешки, закатывания глаз, презрительные хмыканья и брезгливые гримасы, но улыбался в её присутствии он определено впервые. Не говоря уже о том, что это, кажется, был еще и комплимент. Как мило. 

— Н-не осуждаю. Если что, — добавил Луи, делая еще один глоток из бутылки. 

— Эм. Спасибо? — пробормотала Мари-Мадлен, не совсем понимая, как реагировать на этот внезапный приступ доброжелательности. 

Луи завинтил крышку бутылки, неловко кашлянул и поджал под себя ногу. На несколько мгновений воцарилось неуклюжее молчание, сопровождаемое битом с первого этажа. 

Наверное, ей следовало уйти, но теперь это ощущалось как капитуляция (хотя, конечно, все это было очень глупо). Почему её вообще волновало, как она будет выглядеть в его глазах? Он ей даже не нравился. С независимым видом поправив волосы, Мари-Мадлен направилась к выходу — но напоследок все-таки спросила:

— Это ведь ты оставил мне те платки? 

Пришла его очередь чувствовать себя смущенным. Вместо ответа он издал утвердительное «мгм» и поджал под себя вторую ногу. Но потом как будто собрался с духом и выпалил: 

— В-вообще-то… я с-собирался из-звиниться. По-нормальному. Я п-просто… н-не успел. 

Ого.

— Я, ну… я п-п-перегнул немного, — продолжил он, заикаясь еще сильнее, чем обычно. — П-просто у м-меня д-дерьмовый был д-день… хотя, это п-полная херня, к-конечно. В общем, з-забей. Я п-просто идиот. 

Мари-Мадлен застыла, глядя на него как на восьмое чудо света. Не то, чтобы она совсем не могла представить себе такого развития событий, но… что ж, это было неожиданно. 

— Да уж, — только и сказала она, не зная, что еще говорить. 

Луи открутил крышку бутылки и закрутил её снова. 

— В общем… из-звини, — сказал он еще раз. — Л-ладно? 

И потом вдруг протянул ей руку. 

— Даже так? — подняла брови Мари-Мадлен. 

— Ну… т-типа, — пробормотал он, и поскольку она продолжила стоять, призывно встряхнул ладонью. 

— Месье Люинь сказал, что ты лежал в больнице, — недоверчиво сказала Мари-Мадлен, все же пожимая его руку. — У тебя сотрясение было что ли?

Луи поморщился. 

— Н-нет. Тебе л-лучше не знать, что это б-было. 

— Лаадно, — слегка нервно усмехнулась Мари-Мадлен, наблюдая за тем, как он вытирает ладонь о штаны и прячет её под бедро. 

— К-когда я не п-прав, я из-звиняюсь. В-вообще-то, — сообщил он с некоторой претензией. 

— И часто такое случается? 

Он неопределенно мотнул головой. Если бы он расчесал волосы, это даже могло бы выглядеть драматично. 

— Не т-то, чтобы я много с кем имел дело. Д-до тебя. И н-не то, чтобы мне б-было дело. 

— Ничего себе, — хмыкнула Мари-Мадлен, скрещивая руки на груди. — Ну, это почти что признание в любви. 

— В-все, как ты любишь, — в тон ей ответил Луи. 

— Надеюсь, в конце обойдется без свадьбы, — отшутилась Мари-Мадлен, невольно чувствуя, как напряжение спадает. 

— Я с-скорее выберу эвтаназию, — усмехнулся он и сделал очередной глоток из бутылки. — Так что н-не дождешься. 

— Ты действительно смотрел этот фильм, — скрывая веселое удивление, сказала Мари-Мадлен. 

— Я м-много всякой х-херни смотрю. 

Она не стала закатывать глаза. 

— Ладно, теперь я действительно пойду. Ты возвращаешься в школу в понедельник? 

— Да, — сделав скорбное выражение, ответил Луи. — А ты что, с-соскучилась? 

— По твоей унылой физиономии? Вот еще, — в свою очередь, поморщилась Мари-Мадлен. — Но мы все еще делаем проект вместе. 

— С-серьезно? 

— Представь себе. Я пришлю тебе файл, чтобы ты хотя бы знал, о чем идет речь. Защита будет в конце следующей недели. 

— П-постой, ты п-правда укажешь м-мое имя? Я же нихера не д-делал. 

— Мне несложно. А у тебя будет много проблем помимо, когда ты выйдешь. Ты очень много пропустил. 

Он посмотрел на нее таким скептичным взглядом, как будто она пыталась убедить его в истинности теории плоскоземельщиков — не меньше. 

— З-зачем ты это делаешь? 

— Делаю что? — не поняла Мари-Мадлен. 

— П-помогаешь мне и так д-далее… ты реально д-думаешь попасть в рай за это или т-типа того? 

Она слегка замешкалась с ответом. Вообще-то, она и сама задавала себе этот вопрос. И рай, конечно, имел значение, но он был скорее следствием, чем причиной. На самом деле, Мари-Мадлен знала, в чем было дело, но ей не хотелось признавать проблему — в этом тоже было что-то от позорной капитуляции. Наверное, примерно также чувствовал себя Луи в тот день на школьной парковке, когда она впервые увидела его мать, и хотя он вел себя не слишком вежливо, она могла понять — почему. Наверное, это и был ответ. 

— Я не знаю, — соврала она в конце концов. — Не знаю, зачем. Но мне действительно не все равно. Можешь считать, что я просто странная. 

Некоторое время он молча смотрел на нее, как будто ждал, что она все-таки скажет что-нибудь более вразумительное, но потом вдруг улыбнулся одной стороной рта и бросил: 

— Х-хорошо. Я, в общем, т-так и думал. 

Она тоже (почти против воли) улыбнулась. И откуда это чувство облегчения, интересно? Ведь он ей даже не нравился. 

— Ну, тогда до понедельника? — сказала Мари-Мадлен, приоткрывая дверь. 

— Ага, — с нарочитой безучастностью кивнул Луи, и она сделала вид, что не заметила, как он проводил её взглядом.