Ург’аш и духи перепутья (джен)

Часть первая: «Море, которое пахло жасмином, или Почему гоблинские навигационные приборы не стоит спрашивать о смысле жизни — они начинают давать советы»

-

Если вы когда-нибудь покидали знакомые берега на судне, которое гоблины собрали из деталей трёх других судов, одного самогонного аппарата и, судя по звукам из трюма, как минимум одного недовольного духа, — вы знаете: это не путешествие. Это лотерея с очень своеобразными призами. Главный приз — выживание. Утешительный — быстрая смерть. Специальный выпуск — выживание с частичной амнезией, чтобы не помнить, как вы вообще на это согласились.

Фрегат «Несокрушимый-IV» был гордостью гоблинского кораблестроения. Что, честно говоря, примерно как гордиться тем, что твой табурет скрипит меньше, чем табурет соседа. Первые три «Несокрушимых» покоились на дне Великого Моря, и, как подозревал Угги, где-то там же, на дне, сейчас спорили о том, кому из них принадлежит сомнительная честь называться «наименее невезучим».

Капитан Кранкль Шустрила — уже знакомый нам гоблин с улыбкой, которая появлялась на его лице даже тогда, когда всё шло наперекосяк, а шло оно наперекосяк всегда, — стоял у штурвала и насвистывал что-то бодрое. Судя по ритму, это был либо гоблинский похоронный марш, либо свадебный гимн. У гоблинов эти два жанра часто совпадали.

— Капитан, — осторожно начал Угги, подходя к мостику, — что это за стук в трюме?

— Стук? — Кранкль прислушался. — А, это! Не обращайте внимания. Это навигационный прибор. Очень точный. Определяет местоположение с погрешностью всего в несколько миль. И настроение команды заодно определяет. Сейчас он играет что-то ритмичное — значит, мы на верном пути.

— Он вчера играл похоронный марш.

— Значит, мы были на верном пути, но с трагическим оттенком. У каждого пути есть оттенки. Это навигационный нюанс.

— А почему он иногда поёт фальцетом?

— Это когда мы сбиваемся с курса. Очень удобно: не нужно смотреть на карту. Достаточно послушать, как он фальшивит. Чем хуже курс — тем выше нота. Однажды он взял такую высокую, что у меня заложило уши на неделю. Оказалось, мы плыли в сторону водоворота.

Угги решил, что дальнейшие расспросы приведут только к новым вопросам, ответы на которые ему не понравятся. Он спустился на палубу, где разворачивалась привычная картина: Зин'джи спорил с крабом, Аларис читала книгу с таким видом, будто книга была виновата во всех её бедах, а Регар точил молот.

Точил он его с таким упорством, с каким другие люди не занимаются ничем. Угги иногда казалось, что Регар не точит молот — он медитирует. Или, может быть, молот был единственным существом, которое его не раздражало. С молотом у Регара были идеальные отношения: молот не спорил, не задавал глупых вопросов и всегда делал то, что от него требовалось.

— Опять точишь? — спросил Угги.

— Молот должен быть острым, — философски ответил Регар, проводя оселком по лезвию. Звук был похож на дыхание спящего зверя — ровное, мерное, успокаивающее.

— Он у тебя уже острый, как бритва.

— Бритва тоже должна быть острой. Я не могу допустить, чтобы мой молот уступал бритве. Это вопрос профессиональной гордости.

— А зачем молоту быть острым, как бритва? Он же не бреет.

— Молот должен быть готов ко всему. Вдруг мне придётся бриться в бою? А у меня тупой молот? Это позор.

Угги открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Спорить с Регаром о вопросах профессиональной гордости было так же бесполезно, как спорить с Клешнёй о преимуществах шарфов в тёплую погоду. Клешня, кстати, именно этим сейчас и занимался — сидел на бочке и всем своим видом показывал, что шарф ему не нужен. Шарф был новый — синий, с узором из серебряных рыбок, связанный Аларис в редком приступе рукодельной лихорадки. Клешня ненавидел его с той же страстью, с какой любил сушёную рыбу. Но, как и в случае с рыбой, отказаться не мог.

— Клешня говорит, что ему жарко, — сообщил Зин'джи, который взял на себя роль переводчика с крабьего.

— Здесь не жарко, — возразила Аларис, не отрываясь от книги. — Здесь нормальная температура.

— Он говорит, что шерсть колется.

— Это не шерсть, это альпака. Очень мягкая альпака. Я специально заказывала.

— Он говорит, что альпака кусается.

— Альпака не кусается. Альпака — это животное, которое даёт шерсть. Шерсть не может кусаться.

— Он говорит, что эта конкретная альпака была очень злой и теперь кусает его через шарф. Посмертно.

Аларис наконец подняла глаза от книги. Посмотрела на Клешню. Клешня посмотрел на неё. Между ними состоялся безмолвный диалог, в котором, судя по выражению крабьих глаз, победила дружба, но с оговорками.

— Ладно, — сдалась Аларис. — Я распущу шарф и свяжу что-нибудь другое. Может быть, носки.

— Крабу носки? — удивился Зин'джи.

— У него восемь ног. Ему нужно восемь носков. Это вызов. Я люблю вызовы.

— Он говорит, что предпочитает тапки.

— У вас что, с ним телепатическая связь? — поинтересовался Угги.

— Нет, — Зин'джи пожал плечами. — Просто я его давно знаю. Когда долго живёшь с крабом, начинаешь понимать его по движению клешней. Вот это, — он указал на клешню, сжатую в кулак, — означает «я недоволен». А вот это, — клешня раскрылась и снова сжалась, — означает «я очень недоволен, но согласен на компромисс, если мне дадут рыбу».

— А как он говорит «я тебя люблю»?

— Никак. Он краб. Крабы не говорят «я тебя люблю». Они говорят «дай рыбу». Это одно и то же.

К вечеру третьего дня море начало меняться. Угги заметил это первым — он вообще в последнее время стал замечать то, чего не замечали другие. Может быть, сказывались тренировки с духами. Может быть, просто опыт. А может быть, то, что он наконец-то выспался, редкость для шамана, который постоянно слышит духов, а духи, как известно, не имеют понятия о режиме сна.

Вода из бирюзовой становилась изумрудной. Она словно светилась изнутри, и этот свет был живым — он пульсировал, дышал, переливался. Как будто под килем проплывало какое-то огромное существо, подсвечивая воду своим телом.

— Смотрите! — крикнул Угги.

Все подошли к борту. Даже Регар отложил молот, что само по себе было событием исторического масштаба.

Под водой, глубоко-глубоко, скользила тень. Огромная — размером с их корабль. Она двигалась медленно, величественно, и от неё исходило мягкое, голубоватое сияние. Тень проплыла под днищем, на мгновение закрыв собой полмира, а потом исчезла, растворилась в глубине, словно её и не было.

— Дракон, — прошептал Зин'джи. — Точно дракон.

— Это была рыба, — возразила Аларис. — Очень большая рыба.

— Рыба не светится!

— Некоторые рыбы светятся. Я читала. Глубоководные. У них есть специальные органы.

— Органы? Какие органы? У рыбы не может быть органов, которые светятся! Это противоречит здравому смыслу!

— Здравый смысл, — наставительно произнесла Аларис, — это то, что мы считаем нормальным, потому что привыкли. Для глубоководной рыбы здравый смысл — светиться. Для тебя — нет. Это не значит, что кто-то из вас прав или не прав.

— Это значит, что я не рыба.

— Это твоё единственное преимущество в данном споре.

— И ещё у меня есть краб.

— У рыбы, наверное, тоже есть краб. Маленький. Глубоководный. Который вяжет ей носки.

Клешня издал звук, подозрительно похожий на фырканье.

Регар, который всё это время молча смотрел на воду, вдруг произнёс:

— Это был дух.

Все повернулись к нему.

— Дух? — переспросил Угги.

— Морской дух. Очень древний. Очень сильный. Я чувствовал его. Он смотрел на нас. Оценивал.

— И как? Оценил?

— Пропустил. Значит, мы ему понравились. Или, по крайней мере, не вызвали желания немедленно утопить.

— Это обнадёживает.

— Радуйся. Морские духи очень придирчивы. Однажды я видел, как один из них утопил целый флот только потому, что капитан флагмана неправильно завязал галстук.

— Морские духи разбираются в галстуках?

— Морские духи разбираются во всём. Они проводят под водой тысячи лет. Им скучно. Они наблюдают за людьми, изучают моду, сплетничают с рыбами. Я слышал, один дух коллекционирует корабельные колокола. У него их уже около трёх тысяч. Он звонит в них по ночам, и моряки думают, что это призраки.

— Это и есть призраки, — заметила Аларис.

— Призраки, которые звонят в колокола — это один вид призраков. Призраки, которые коллекционируют колокола — совсем другой. Это как разница между музыкантом и музыковедом.

Воздух между тем наполнялся запахами. Не просто морскими — соль, рыба, водоросли, — а какими-то другими. Сладкими. Пряными. Цветочными. Угги различал ноты жасмина, корицы, ещё чего-то, чему он не знал названия. Как будто они плыли не по морю, а по гигантской чашке с травяным чаем.

— Пахнет, как в парфюмерной лавке, — заметил Зин'джи, втягивая воздух носом. — В очень хорошей парфюмерной лавке. Где работают симпатичные продавщицы.

— Откуда ты знаешь, как пахнет в парфюмерной лавке? — подозрительно спросила Аларис.

— Я однажды заходил. В Штормграде. По ошибке. Я думал, это таверна.

— Как можно перепутать парфюмерную лавку с таверной?

— Там тоже были бутылочки. Много маленьких бутылочек. Я подумал, это новый сорт эля. Оказалось — духи. Я чуть не выпил «Аромат ночной фиалки». С тех пор я осторожнее с бутылочками.

А потом на горизонте показался туман.

Он возник не постепенно — он просто появился. Раз — и вот он. Как будто кто-то провёл черту, за которой мир менялся. С одной стороны — чистое небо и бирюзовое море. С другой — стена белого, светящегося марева, уходящая в небо на сотни метров.

— Это он, — прошептала Аларис, и даже она, всегда скептичная, звучала... благоговейно? — Туман Пандарии. Тот самый, что скрывал континент десять тысяч лет.

— Он же рассеялся? — Зин'джи нервно сглотнул. — Ну, после Катаклизма? Я читал в отчётах.

— Рассеялся. Но не до конца. Остатки до сих пор висят. Как утренняя дымка после большой бури.

Туман приближался. Теперь было видно, что он не просто белый — он мерцал, переливался, как будто внутри него танцевали тысячи светлячков. Он был тёплым — Угги чувствовал это кожей, хотя они ещё не вошли в него. И он был... приветливым? Это было странное ощущение. Обычно туман — это угроза. В тумане прячутся враги. В тумане теряются корабли. В тумане водятся твари, которые не любят солнечный свет. А этот туман был... уютным. Как старое одеяло.

— Это магия, — Аларис поправила очки, которые немедленно запотели от влажности. — Древняя. Очень древняя. Я даже не могу определить её природу. Это не аркана, не Скверна, не элементальная магия. Это что-то... другое.

— Пандарены называют это «ци», — раздался голос Кранкля, который неслышно подошёл сзади, что для гоблина было достижением — гоблины вообще не умеют подходить неслышно, они везде ходят с шумом, грохотом и комментариями. — Жизненная энергия. Она течёт через всё живое. И через этот туман тоже.

— Ты разбираешься в пандаренской философии? — удивился Угги.

— Я разбираюсь во всём, что может принести прибыль, — ответил гоблин. — А понимание местной культуры — ключ к успешным деловым переговорам. Кстати, у меня есть амулеты, защищающие от злых духов Пандарии. Всего десять золотых. Купите два — третий в подарок. Четвёртый — со скидкой. Пятый — почти бесплатно. Шестой — я вам ещё и доплачу, потому что мне нужно освободить место в трюме.

— У нас есть свои амулеты.

— Ваши амулеты не сертифицированы. А мои сертифицированы. Лично мной. У меня есть печать. И штамп. И бланк. И ещё один штамп, на случай, если первый потеряется.

— Это не сертификация, это бюрократия.

— Бюрократия — это когда бумаги важнее дела, — наставительно произнёс Кранкль. — А сертификация — это когда я говорю, что амулет работает, и вы мне верите. Потому что я капитан. И у меня есть шляпа.

Он указал на свою шляпу — огромную, треуголку, украшенную перьями, блёстками и, кажется, кусочком сушёного сыра. Шляпа действительно внушала уважение. В основном потому, что было непонятно, как она держится на голове.

— Шляпа — это аргумент, — признал Зин'джи.

— Шляпа — это всегда аргумент, — подтвердил Кранкль. — Ладно, туман. Держитесь. Сейчас начнётся самое интересное.

Корабль вошёл в туман.

Мир исчез. Это было первое, что почувствовал Угги. Не стало неба, моря, горизонта — только белая, светящаяся пелена, обнимающая со всех сторон. Звуки изменились: голоса стали глухими, как будто говорили через подушку. Шаги — ватными. Даже собственное дыхание звучало иначе, словно он дышал в трубу. Время замедлилось? Или ускорилось? Он не мог сказать. Здесь, в тумане, исчезли все ориентиры — и пространственные, и временные.

— Все живы? — голос Регара прозвучал глухо.

— Живы, — отозвался Угги.

— Живы, — подтвердила Аларис.

— И я жив! — крикнул Зин'джи. — И Клешня! Он вцепился мне в плечо и не отпускает! Кажется, он нервничает!

— С чего ты взял?

— Он щёлкает клешнёй в ритме «спаси-те-ме-ня-от-э-тих-су-ма-сшед-ших»!

Клешня действительно щёлкал — тревожно, часто, и в его щелчках явно слышался ритм.

— Сколько мы уже идём? — спросил Зин'джи.

— Минуту, — ответил Регар.

— А мне кажется, час. Или день. Или неделю. Я уже начал забывать, как выглядит солнечный свет.

— Это туман. Он искажает восприятие.

— А может, мы умерли, и это загробный мир? — с надеждой спросил тролль. — В хорошем смысле. Где всегда тепло и пахнет цветами.

— Если это загробный мир, то где музыка? В хороших загробных мирах всегда играет музыка. Арфы. Хоры. Ну, или хотя бы гоблинский оркестр.

Где-то в трюме навигационный прибор заиграл что-то отдалённо напоминающее гоблинский оркестр. Все переглянулись.

— Не будем делать поспешных выводов, — сказала Аларис.

А потом всё кончилось. Так же внезапно, как началось. Туман расступился, разошёлся в стороны, как театральный занавес после антракта, и...

— Ого, — выдохнул Угги.

— Ого, — эхом откликнулся Зин'джи.

— Ого, — подтвердила Аларис.

— Хорошее слово, — согласился Регар. — Ёмкое.

Пандария лежала перед ними. И это было... невозможно. Нет, правда — если бы Угги дали лист пергамента и велели нарисовать рай, он бы нарисовал именно это. Только он не умел рисовать. Да и красок таких не существовало в природе.

Зелёные холмы уходили к горизонту мягкими, плавными волнами — не дикими, как в Награнде, а ухоженными, почти причёсанными. Рисовые террасы спускались по склонам, как гигантские ступени для какого-то великана, который любит порядок. Вода в них блестела на солнце, как осколки зеркала, и в каждой террасе отражалось небо — яркое, синее, с облаками, похожими на куски ваты, которую кто-то забыл убрать.

Между террасами вились тропинки, мощённые светлым камнем, и по ним двигались фигурки — чёрно-белые, круглые, похожие на ожившие клубки шерсти. Пандарены. Леса, покрывающие вершины холмов, были не тёмными и мрачными, как в Нордсколе, где каждое дерево выглядело так, будто хочет тебя съесть, а светлыми, просторными. Храмы венчали самые высокие точки — изящные, многоярусные, с крышами, загнутыми вверх на углах, как будто здания улыбались небу. Водопады срывались со скал, но не падали вниз с грохотом, а как-то... струились? Скользили по камням, разбиваясь на тысячи брызг, и в каждой брызге горела радуга.

А над всем этим, в небе, парили воздушные змеи. Не птицы — именно змеи. Огромные, яркие, раскрашенные в красные, золотые, зелёные цвета. Они кружили в потоках воздуха, и от них доносился едва слышный звон — колокольчики, привязанные к хвостам. Или, может быть, сами змеи звенели от удовольствия.

— Это... это... — Зин'джи не мог подобрать слов.

— Да, — согласилась Аларис. — Именно.

— Я хочу здесь жить, — твёрдо сказал тролль. — Я хочу здесь жить, варить пиво, медитировать и больше никогда не видеть снега. Никогда. Вообще. Даже на картинках.

— Ты не умеешь варить пиво, — заметила Аларис.

— Научусь! Здесь, кажется, все умеют. Даже крабы, наверное.

Клешня на его плече издал щелчок, который можно было перевести как «я и так всё умею, просто не показываю».

Кранкль Шустрила, стоявший у штурвала, втянул воздух носом и мечтательно прищурился.

— Новые рынки, — прошептал он. — Новые товары. Новые налогоплательщики. Я назову свою торговую сеть «Шустрила и Сыновья». У меня нет сыновей, но это деталь. Усыновлю кого-нибудь. Или сделаю сыновьями гоблинов из команды. Они всё равно меня так называют. За глаза. И в глаза. В основном с использованием непарламентских выражений.

— А как они вас называют за глаза? — полюбопытствовал Зин'джи.

— Лучше тебе не знать. У гоблинов очень богатый язык. Особенно в части описания начальства.

На причале их уже ждали. Пандарен — огромный, чёрно-белый, одетый в оранжевую рясу, подпоясанную верёвкой, — стоял, опираясь на посох, и улыбался. У него была такая улыбка, от которой хотелось немедленно рассказать ему все свои проблемы и попросить совета. Или хотя бы рецепт пива.

— Добро пожаловать! — прогудел он, когда сходни были спущены. Голос у него был как тёплый мёд — густой, сладкий, обволакивающий. — Добро пожаловать в Пандарию, путники! Меня зовут Чи-Вэй. Я монах. И пивовар. И немного философ. И повар. И садовник. И, когда нужно, — боевой мастер. Но сегодня я — встречающий.

— У вас много профессий, — заметила Аларис.

— В Пандарии мы не делим жизнь на профессии, — ответил он. — Мы просто живём. А жизнь включает в себя всё. И варку пива, и медитацию, и битьё морд врагам. Хотя последнее — пореже. Враги отнимают много времени, которое можно потратить на пиво.

— Мудро, — признал Регар.

— Мудрость — это когда ты понимаешь, что пиво важнее врагов, — пояснил Чи-Вэй. — Потому что враги приходят и уходят, а пиво остаётся. Идёмте. Я провожу вас в монастырь. Там вас накормят, напоят и, возможно, попытаются научить медитировать. Не пугайтесь: это не больно.

— А если у нас не получится? — спросил Зин'джи.

— Тогда мы просто накормим и напоим. В Пандарии не принято заставлять. Даже медитировать. Даже есть. Хотя с едой обычно проблем не возникает.

-

Часть вторая: «Монастырь Нефритовой Змеи, или О том, как я впервые в жизни наелся до состояния просветления и чуть не достиг нирваны через пельмени»

-

Дорога до монастыря заняла около часа, но Угги не заметил, как пролетело время. Всё вокруг было настолько... чужим? Нет, не чужим. Незнакомым, но при этом удивительно уютным. Как будто он вернулся домой, в дом, которого у него никогда не было.

Тропа вилась между рисовых террас, и вода в них была такой прозрачной, что видны были камушки на дне и маленькие рыбки, снующие между стеблями риса. Крестьяне-пандарены, работавшие на полях, поднимали головы и махали лапами. Некоторые кланялись. Дети бежали за процессией и показывали пальцами на Клешню, который сидел на плече Зин'джи с видом королевской особы, принимающей парад.

— Они что, никогда не видели крабов? — удивился тролль.

— Видели, — ответил Чи-Вэй, шагающий впереди. — Но не в шарфах. И не на плечах у синих троллей. Для них вы — как пришельцы с другой планеты.

— Мы и есть пришельцы с другой планеты, — заметила Аларис.

— Ну да. Но они об этом не знают. Они думают, вы просто из-за моря.

— А какая разница?

— Пришельцы с другой планеты — это страшно. Гости из-за моря — это интересно. Разница в формулировке.

Монастырь открылся им внезапно — только что вокруг были деревья, и вдруг они расступились. Комплекс зданий раскинулся на склоне холма, и выглядел он так, будто его строили не люди или не пандарены, а сама природа. Крыши, покрытые зелёной черепицей, изгибались, как спины дремлющих драконов. Колонны, увитые резьбой, напоминали стволы деревьев. Мостики, выгнутые дугой, перекидывались через пруды, заросшие лотосами, и в воде отражались облака, проплывающие над головой.

В садах цвели деревья с розовыми лепестками, и ветер, проносясь сквозь кроны, срывал их, закручивал в воздухе, устилал землю мягким ковром. Лепестки хрустели под ногами и пахли сладко, по-детски, как самое начало лета. Где-то звенели колокольчики, подвешенные к ветвям, и их звон сливался с журчанием ручья.

— Здесь красиво, — сказал Угги. Это было самое глупое, что можно было сказать, но других слов не находилось.

— Спасибо, — Чи-Вэй улыбнулся. — Мы старались. Десять тысяч лет старались. Если за десять тысяч лет не навести порядок в саду — ты плохой садовник.

— Десять тысяч лет? — Зин'джи поперхнулся. — Этому монастырю десять тысяч лет?!

— Плюс-минус пара веков. Мы не считали точно. В какой-то момент счёт становится бессмысленным. Как считать песчинки на пляже.

— И он всё ещё стоит?

— Хорошая архитектура стоит долго. А хорошая архитектура, замешанная на магии, — ещё дольше. Плюс мы его ремонтируем. Постоянно. Вечность требует ухода. Как борода. Или как хорошее пиво. Кстати, о пиве — вас ждёт обед.

Обед ждал их в главном зале. И это был не просто обед. Это было... произведение искусства? Симфония вкусов? Философский трактат, написанный на языке кулинарии? Угги не знал, как это назвать. Но когда он увидел стол, у него на мгновение перехватило дыхание.

Десятки блюд — маленьких, аккуратных, украшенных зеленью и цветами, — выстроились на столе, как солдаты на параде. Но это были не солдаты. Солдаты не пахнут имбирём и лимонной травой. Солдаты не переливаются всеми оттенками зелёного, красного, золотого. Солдаты не обещают тебе гастрономического экстаза.

— Это... — начал Зин'джи и осёкся.

— Да, — подтвердил Чи-Вэй. — Это обед. Скромный. По нашим меркам.

— СКРОМНЫЙ?! — тролль чуть не выронил Клешню. — У вас что, на праздниках горы из еды? Вулканы? Извержения?

— На праздниках мы готовим чуть больше. Но сегодня не праздник. Сегодня обычный день. Поэтому — скромно.

Угги сел за стол. Перед ним стояла пиала с супом — прозрачным, ароматным, с плавающими в нём грибами и какими-то травами. Рядом лежали палочки — две деревянные щепки, которые, по замыслу, должны были заменить ложку и вилку.

Он взял палочки. Попытался ухватить ими пельмень. Пельмень выскользнул, описал дугу и шлёпнулся обратно в тарелку, обдав его фонтаном брызг.

— Трудновато, — признал он.

— Это искусство, — Чи-Вэй взял свои палочки и ловко, одним движением, подхватил пельмень. — Искусство, которое требует практики. Я учился есть палочками три года.

— Три года?!

— Я был не очень способным учеником. Мой учитель говорил, что я позор монастыря. Но потом я научился. И стал лучшим. — Он отправил пельмень в рот. — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но пельмени лучше есть горячими.

Угги попробовал снова. На этот раз пельмень не улетел, а просто раскололся пополам, и начинка вывалилась в соус.

— Прогресс, — одобрительно сказал Чи-Вэй. — Ещё пара лет — и ты сможешь есть самостоятельно.

— Может, мне дать ложку? — жалобно спросил Зин'джи, который уже успел перепачкаться соусом до ушей.

— Ложка — это капитуляция. Ты же не хочешь капитулировать перед едой?

— Я хочу её съесть! Какая разница, как?!

— Разница в пути. Есть палочками — это путь. Путь требует усилий. Усилия приносят удовлетворение. Ложка — это быстро. Слишком быстро. Ты съешь и не заметишь вкуса. А путь... путь позволяет тебе прочувствовать каждый кусочек.

— Я прочувствую его и так! Дайте ложку!

— Ладно, — Чи-Вэй вздохнул. — Для гостей делаем исключение.

Ложку принесли. И вилку. И нож. И ещё что-то, похожее на гибрид всех трёх приборов. Зин'джи вцепился в них, как утопающий в соломинку, и через минуту уже уплетал пельмени с такой скоростью, будто не ел неделю.

— Вкусно? — спросил Чи-Вэй.

— М-м-м! — ответил тролль с набитым ртом.

— Это по-нашему. Не говори с набитым ртом, но если говоришь — значит, вкусно.

После обеда, когда все отяжелели и могли только сидеть, блаженно улыбаясь и глядя в пространство, Чи-Вэй повёл их осматривать монастырь.

Тренировочный зал поражал. Пандарены — молодые и старые, — одетые в лёгкие одежды, отрабатывали боевые искусства. Их движения были плавными, текучими, как вода в ручье. Они не били — они перетекали. Не блокировали — перенаправляли. Угги смотрел, как один из монахов, совсем ещё юный, выполняет ката — последовательность движений, напоминающую танец, — и не мог оторвать взгляд.

— Это кунг-фу, — пояснил Чи-Вэй. — Не просто бой. Философия. Путь гармонии тела и духа.

— А можно научиться? — спросил Угги.

— Конечно. Мы учим всех. Даже орков. Даже троллей. Даже... — он посмотрел на Клешню, — ...крабов. Хотя с крабами сложнее. У них слишком много ног, и они всё время норовят идти боком. Боком — это не путь. Боком — это объезд.

— Клешня не хочет учиться кунг-фу, — сообщил Зин'джи. — Он говорит, что ему хватает его клешней.

— Клешни — это хорошо, — согласился Чи-Вэй. — Но клешни плюс кунг-фу — это ещё лучше. Представь: краб, который дерётся, как мастер боевых искусств. Враги будут в ужасе. Они будут думать: «Это просто краб, мы справимся». А потом — бац! — и они уже лежат на полу, а краб сидит на них и щёлкает клешнёй в ритме победного марша.

Клешня задумался. Видимо, перспектива сидеть на поверженных врагах и щёлкать клешнёй показалась ему заманчивой. Он издал задумчивый щелчок.

— Вот видишь, — Чи-Вэй улыбнулся. — Даже краб понимает.

В библиотеке пахло старыми свитками и чернилами. Стеллажи уходили под потолок, и на них громоздились тысячи свитков. Аларис смотрела на них с выражением, которое Угги мог описать только как «благоговейный ужас пополам с жадностью». Она была учёным. Исследователем. И вид всех этих знаний, собранных в одном месте, вызывал у неё примерно те же эмоции, что у Зин'джи — вид горы пельменей.

— Можно мне... остаться здесь? — спросила она дрогнувшим голосом. — На пару дней? Или месяцев? Или лет?

— Можно, — Чи-Вэй улыбнулся. — Но сначала — пивоварня. Потому что мудрость без пива — это только половина мудрости. А половина мудрости — это глупость.

— Это пандаренская поговорка?

— Нет, это я только что придумал. Но звучит мудро, правда?

Пивоварня находилась в подвале и была размером с хороший тренировочный зал. Огромные дубовые бочки выстроились вдоль стен, и на каждой была табличка. «Улыбка глупца». «Буря в кружке». «Шёпот предков». «Слеза императора». «Лунный свет». «Облачный танец». «Утренняя роса». «Ночной кошмар». И ещё десятки названий, которые Угги не успел прочитать.

— Каждое пиво — это не просто напиток, — рассказывал Чи-Вэй, пока они ходили между бочками. — Это история. Это эмоция. Это состояние души. Вот это, — он указал на тёмную, почти чёрную бочку, — «Ночной кошмар». Его пьют, когда хотят встретиться со своими страхами.

— Зачем кому-то встречаться со страхами? — удивился Зин'джи. — Я со своими встречаюсь каждую ночь и без пива. Бесплатно.

— С пивом — веселее. А это, — он указал на светло-золотистую бочку, — «Утренняя роса». Его пьют на рассвете. Чтобы встретить новый день с чистой душой и... ну, с похмелья тоже помогает.

— А это что? — Угги указал на самую большую бочку в центре.

— «Гармония». Наше главное достижение. Варим раз в сто лет. Последний раз — семьдесят три года назад.

— А почему так редко?

— Ингредиенты. Цветок, цветущий раз в столетие. Вода из источника, который бьёт только в полнолуние. И слеза истинно влюблённого.

— Что?!

— Всего одна капля. Но она должна быть искренней. Слеза, пролитая от счастья или от горя — неважно. Главное — настоящая.

— И где вы её берёте? — спросила Аларис с профессиональным интересом.

— Ждём. Рано или поздно кто-нибудь влюбляется. Даже в монастыре. Монахи тоже... люди. Пандарены. В общем, неважно. Последний раз это было семьдесят три года назад. Монах Бао влюбился в монахиню Линь. Это была трагедия. Она любила не его, а его пиво. Он плакал. Мы собрали слезу. Пиво получилось отменное.

— А где теперь монах Бао?

— Женат на монахине Линь. Она поняла, что пиво без него — не то. У них пятеро детей. И своя пивоварня.

— Хэппи-энд, — резюмировал Зин'джи.

— В Пандарии почти всё заканчивается хэппи-эндом, — кивнул Чи-Вэй. — Даже трагедии. Просто иногда хэппи-энд занимает больше времени, чем хотелось бы.

Вечером они сидели на веранде, выходящей в сад. Солнце садилось, и небо переливалось такими цветами, каких Угги никогда не видел. Не просто розовый и золотой — а какой-то сиреневый, бирюзовый, с прожилками оранжевого. Как будто кто-то пролил на небо чернила и теперь они растекались, смешиваясь в причудливые узоры.

Чи-Вэй сидел в плетёном кресле, попивая чай, после пива он всегда пил чай — «для баланса». Рядом сидела Аларис, которая наконец-то оторвалась от библиотеки и вышла подышать воздухом. Зин'джи лежал на траве и смотрел в небо, а Клешня сидел у него на животе и, кажется, тоже смотрел на звёзды. Регар, прислонившись спиной к дереву, медитировал — или делал вид, что медитирует. С Регаром никогда нельзя было сказать наверняка.

— Расскажите нам о Ша, — вдруг попросила Аларис.

Чи-Вэй поставил чашку. Вздохнул.

— Ша — это тьма, — начал он. — Но не та тьма, что снаружи. Не демоны. Не Плеть. Не Скверна. Ша — это тьма внутри. Эмоции. Гнев. Страх. Ненависть. Гордыня. Сомнение. Отчаяние. Когда последний император Шаохао готовился стать туманом и защитить Пандарию, он очистил себя от всего этого. Но изгнанное не исчезло. Оно обрело форму. Стало существами. Ша. Они спят под землёй. Ждут. Когда в мире много боли — они просыпаются.

— И сейчас они просыпаются, — тихо сказал Угги.

— Да. Война, которую вы принесли с собой, — война между Альянсом и Ордой, — питает их. Каждый убитый. Каждый раненый. Каждый акт жестокости. Каждая подлость. Каждая ложь. Ша растут на этом, как грибы после дождя.

— Значит, мы сами создаём своих врагов, — сказала Аларис.

— Всегда. Враг — это зеркало. Когда ты смотришь на врага и видишь монстра — знай: этот монстр — отражение твоих собственных страхов. Ты боишься — и Ша становится страхом. Ты ненавидишь — и Ша становится ненавистью. Ты гордишься — и Ша становится гордыней.

— А если я люблю? — спросил Угги.

Чи-Вэй улыбнулся.

— Любовь не создаёт Ша. Любовь их разрушает. Это единственное, чего они боятся. Не меча. Не магии. Не света. Любви. Потому что любовь — это принятие. А Ша не могут существовать, когда их принимают.

— Как это?

— Представь, что ты злишься. Если ты пытаешься подавить злость — она растёт. Если ты даёшь ей волю — она разрушает всё вокруг. Но если ты признаёшь: «Да, я злюсь. Это нормально. Я принимаю свою злость», — она теряет силу. Ша питаются сопротивлением. Когда ты перестаёшь сопротивляться, они... исчезают. Не навсегда. Но надолго.

Повисла пауза. Угги думал о том, что сказал Чи-Вэй. О злости, которую он сам иногда чувствовал. О страхе, который грыз его перед каждой битвой. О гордыне — да, иногда и о ней. Он никогда не думал об этом как о чём-то, что можно принять. Ему всегда казалось, что с эмоциями нужно бороться. Подавлять их. Побеждать.

— Это меняет дело, — медленно произнёс он.

— Меняет, — согласился Чи-Вэй. — Когда ты понимаешь, что враг — не снаружи, а внутри, — всё становится проще. И сложнее одновременно.

— Почему сложнее?

— Потому что с внешним врагом можно сражаться. Можно его ненавидеть. Можно его убить. А с внутренним... с внутренним нужно договариваться. А договариваться с собой — это самое трудное. Попробуй договориться со своей ленью. Или со своим страхом. Они тебя даже слушать не будут. Они будут орать, топать ногами и требовать, чтобы ты пошёл спать или убежал.

— И что делать?

— Слушать. Не перебивать. Дать им выговориться. И тогда, возможно, они успокоятся. — Чи-Вэй снова взял чашку. — Но это долгий путь. Не на один вечер.

-

Часть третья: «Таверна Двух Лун, или Как я чуть не подрался с бывшим коллегой Аларис, а вместо этого получил урок дипломатии от пандаренской трактирщицы»

-

Таверна Двух Лун находилась на границе. В прямом смысле — она стояла ровно на черте, разделявшей территории, которые Орда и Альянс уже начали считать «своими». Это было большое здание, построенное с тем расчётом, чтобы внутри могли комфортно разместиться и люди, и орки, и дворфы, и таурены. Столы были разной высоты. Стулья — разного размера. Даже дверные проёмы были прорублены в двух вариантах: высокие и узкие, для эльфов и широкие и приземистые, для дворфов и гоблинов. Над входом висела вывеска с изображением двух лун — серебряной и золотой, — которые смотрели друг на друга, как старые подруги, встретившиеся после долгой разлуки.

— Здесь собираются представители обеих фракций, — пояснил Чи-Вэй, когда они подходили. — Правило простое: никаких драк. Никакого оружия. Никакой магии. Только разговоры. И пиво.

— И как, работает? — с сомнением спросил Регар, который за свою жизнь видел слишком много таверн, чтобы верить в мирное сосуществование врагов.

— Пока да. Хозяйка — Линь-Линь, моя старая подруга. Она мастер боевых искусств. Очень убедительный мастер. Ещё никто не пытался нарушить правила дважды. Некоторые пробовали. Все они теперь заходят сюда только в сопровождении и только чтобы извиниться.

— Что она с ними делала?

— Ничего особенного. Просто объясняла. На языке, который все понимают. Язык называется «ты-летаешь-через-всю-комнату-и-приземляешься-в-бочку-с-пивом». Очень доходчивый язык. Желающих спорить после него обычно нет. К тому же бочка с пивом — это позор. Пиво нельзя использовать как средство приземления. Пиво нужно уважать.

Внутри было людно и шумно. Орки сидели с людьми. Тролли — с дворфами. Эльфы крови — с ночными эльфами, эти правда, сидели чуть поодаль и сверлили друг друга взглядами, но хотя бы не дрались. Все пили, ели и разговаривали. Угги услышал обрывок разговора за соседним столом:

— ...нет, ты не прав. Лучшее пиво — тёмное. Светлое — это вода для младенцев.

— Ты просто не пробовал оркское светлое. Оно не как ваше. Оно с характером. И с привкусом победы.

— Привкус победы — это что, новый сорт?

— Это состояние души. Когда пьёшь — чувствуешь себя победителем.

— После третьей кружки я всегда чувствую себя победителем. Даже если проиграл.

— Вот видишь! Значит, светлое работает!

За другим столом дворф и таурен спорили о чём-то, отчаянно жестикулируя. Подойдя ближе, Угги понял, что спор шёл о сравнительных достоинствах кузнечного дела.

— ...я тебе говорю, тройная закалка лучше двойной! — горячился дворф, размахивая кружкой.

— Тройная закалка делает металл хрупким! — возражал таурен. — Нужна двойная, но с отпуском в масле!

— В масле?! В масле только гномы отпускают! Настоящие кузнецы используют воду!

— Вода слишком быстро охлаждает! Будут трещины!

— Не будет трещин, если знать пропорции!

— Какие пропорции?! Ты вообще когда-нибудь ковал меч?!

— Я ковал мечи, когда ты ещё был телёнком!

— Я никогда не был телёнком! Я родился сразу взрослым!

— Это невозможно!

— Это магия!

— Магия — это не аргумент!

— Ещё какой аргумент! Особенно когда речь идёт о магической ковке!

Угги шёл мимо и думал: неужели вот так выглядит мир? Не мир, заключённый в договорах и трактатах, а настоящий, живой мир, где враги могут спорить о пиве и закалке металла, а не о том, кому жить, а кому умирать? Это было... странно. И обнадёживающе.

Их встретила хозяйка — Линь-Линь, пандаренка с таким добрым лицом, что оно казалось почти подозрительным. Угги уже научился разбираться в пандаренах: чем добрее лицо, тем опаснее его обладатель. У Чи-Вэя было очень доброе лицо. У Линь-Линь — ещё добрее.

— А, Чи-Вэй! — воскликнула она, увидев их. — Привёл новых гостей? Орки, тролли, эльфийка... и краб. Какой милый краб. В шарфе. Он что, мёрзнет?

— Это боевой краб, — пояснил Зин'джи. — Шарф для маскировки. Чтобы враги думали, что он не опасен.

— А он опасен?

— Очень. Особенно если не дать ему рыбу.

— Рыба есть, — Линь-Линь улыбнулась. — Сегодня у нас особое меню. «Танец дракона» — пиво, которое варят раз в десять лет. И пельмени с пятью начинками. Счастье, удача, богатство, любовь и... и просто вкусные.

— А какая начинка за любовь? — тут же спросил Зин'джи.

— С секретом. Если съешь — узнаешь. Если не съешь — никогда не узнаешь.

— Беру!

Они сели за стол. Аларис заказала чай, она всё ещё не доверяла пандаренскому пиву после случая с «Улыбкой глупца», когда она, выпив три кружки, пыталась научить Клешню играть в шахматы. Угги взял «Танец дракона». Регар — воду, он был на задании, а на задании Регар не пил, что бы ни происходило — хоть конец света, хоть день рождения, хоть конец света в день рождения.

И тут Аларис заметила их. Эльфов крови. Они сидели в углу — трое, в знакомых мантиях магистров Луносвета. Один из них, высокий, с бледным надменным лицом и длинными светлыми волосами, смотрел прямо на неё.

— Кто это? — спросил Угги, заметив её напряжение.

— Старый знакомый. Лор'талар. Мы вместе учились. Потом вместе работали. А потом он возглавил комиссию, которая меня изгнала.

— Хочешь уйти?

— Нет, — она вскинула подбородок. — Я не сделала ничего плохого. Если кто и должен уйти — то он.

Эльф тем временем что-то сказал своим спутникам и направился к их столу. Шёл он медленно, с той особой, вальяжной походкой, которая бывает у людей, уверенных в своём превосходстве. Или у котов. Или у тех, кто не знает, что через минуту может улететь в бочку с пивом.

— Аларис Яркая Искра, — произнёс он, останавливаясь. — Не ожидал. В такой... компании.

— А я не ожидала увидеть тебя вообще, — ответила она ледяным тоном. — Думала, ты до сих пор читаешь лекции о вреде демонологии.

— О, меня повысили. Теперь я — глава отдела. — Он улыбнулся. — А ты, я смотрю, всё ещё... экспериментируешь? Надеюсь, не с демонами?

— С крабами, — вставил Зин'джи. — У нас теперь краб. Очень боевой. В шарфе.

Лор'талар перевёл взгляд на Клешню. Клешня посмотрел на него. Поднял клешню. Медленно сжал её. Это был жест, который на всех языках мира означал примерно одно и то же. Лор'талар предпочёл не уточнять.

— Я, собственно, подошёл, чтобы сказать... — он запнулся. — Чтобы сказать, что я был неправ.

Повисла пауза. Аларис медленно сняла очки. Протёрла. Надела обратно.

— Что?

— Я был неправ. Тогда, на комиссии. Я голосовал за твоё изгнание не потому, что ты нарушила правила. А потому, что ты была лучше меня. Талантливее. Умнее. И я завидовал. — Он произнёс это ровным, спокойным голосом, как будто докладывал о результатах эксперимента. — Пятнадцать лет я убеждал себя, что поступил правильно. А потом приехал сюда. В Пандарию. Поговорил с монахами. Выпил пива. Помедитировал. И понял: я был дураком.

— Ты был дураком, — подтвердила Аларис.

— Да. И я прошу прощения. Не для того, чтобы ты простила. А потому, что это правда. И правду нужно говорить. Даже если она делает тебе больно. Или стыдно.

Аларис долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на Угги. Потом на Чи-Вэя. Чи-Вэй чуть заметно кивнул: «Твой выбор».

— Я... — она запнулась. — Я не готова простить тебя. Пока не готова. Слишком много времени прошло. Слишком много боли. Но я слышу тебя. И я... я ценю, что ты это сказал.

— Этого достаточно. — Лор'талар поклонился. — Может быть, когда-нибудь мы сможем работать вместе. Как коллеги. Не как враги.

— Может быть.

Он ушёл. За столом повисла тишина. Потом Зин'джи сказал:

— Ну, это было неожиданно.

— Очень, — согласилась Аларис. — Я пятнадцать лет представляла эту встречу. В моих фантазиях я обычно превращала его в жабу. Или в крысу. Или в жабу-крысу. А он взял и извинился. Что мне теперь делать с моими фантазиями?

— Может, придумать новые? — предложил Угги. — Более... конструктивные.

— Например?

— Ну, не знаю. Как вы вместе работаете над каким-нибудь проектом. И он признаёт, что ты была права. И вы пьёте чай. И обсуждаете магию.

— Это скучно.

— Зато не приводит к появлению жабо-крыс. Которые, я подозреваю, были бы очень недовольны своим существованием.

— Ты ничего не понимаешь в мести, — вздохнула она. — Ладно. Попробую конструктивные фантазии. Но если не получится — я оставляю за собой право на жабу.

В этот самый момент в таверну вошёл Вол'джин.

-

Часть четвёртая: «Встреча с Вол'джином, или О том, как я узнал, что быть ключом — это не метафора, а суровая реальность с элементами пророчества»

-

Вол'джин был высок, худ и синь, как грозовое небо. Его длинные волосы, заплетённые в десятки косичек, были украшены костяными бусинами, которые тихо постукивали при ходьбе. Лицо, покрытое ритуальными татуировками, выражало спокойствие, за которым, как подозревал Угги, скрывалась бездна опыта — и не всегда приятного. На плече у него сидел дух — маленькая полупрозрачная ящерица, которая смотрела на мир с выражением глубочайшего скепсиса.

— Это дух-хранитель, — шепнул Чи-Вэй. — У каждого великого шамана троллей есть такой. Они дают советы. Иногда полезные.

— А иногда?

— Иногда они просто комментируют происходящее. С сарказмом. Духи, они вообще склонны к сарказму. Особенно маленькие.

Вол'джин подошёл к их столу. Линь-Линь тут же возникла рядом с кружкой пива, она всегда знала, кто что пьёт, — это было частью её магии.

— Приветствую, — произнёс Вол'джин, садясь. — Я ждал вас.

— Вы знали, что мы здесь? — спросил Угги.

— Знал. Чи-Вэй сообщил. А Чи-Вэю сообщили духи. А духам... — он помолчал, — ...духам сообщил я. Так что технически я знал с самого начала.

— Зачем такой сложный путь?

— Чтобы проверить, работает ли система оповещения. Работает. — Он отпил пива. — Хорошее пиво. «Танец дракона»?

— Он самый, — подтвердила Линь-Линь.

— Я чувствую в нём имбирь. И что-то ещё. Что-то... героическое.

— Это привкус легенды, — пояснила она. — Мы добавляем его специально. Чтобы каждый, кто пьёт, чувствовал себя немного героем. Даже если он просто пришёл выпить после работы.

— Мудро, — кивнул Вол'джин. — Ладно, к делу. — Он повернулся к Угги. — Ты видел видение. В Храме Нефритовой Змеи. Расскажи.

Угги переглянулся с Аларис. Она чуть заметно пожала плечами: «Рассказывай, тебе скрывать нечего».

Он рассказал. О свитке. О змее. О свете. О послании. (Этот момент не попал в книжку т.к глава получилась бы слишком длинной). Вол'джин слушал, не перебивая. Только пальцы его, сжимавшие кружку, слегка побелели.

— Ключ, — произнёс он, когда Угги закончил. — Опять это слово. Тралл говорил тебе то же самое. И духи говорят. И теперь — Нефритовая Змея.

— Что это значит? — спросил Угги. — Все твердят «ключ, ключ», но никто не говорит, от какой двери!

— Потому что никто не знает, — Вол'джин развёл руками. — Духи вообще большие любители загадок. Им скучно целую вечность. Вот они и развлекаются: придумывают пророчества, а потом смотрят, как смертные пытаются их разгадать. Это у них что-то вроде театра.

— То есть я — часть развлекательной программы для духов?

— В некотором роде. Но не только. — Вол'джин стал серьёзным. — Пророчества — это не просто игры. В них всегда есть зерно истины. Ты — ключ. От какой двери — неясно. Но, возможно, ты узнаешь это в самый важный момент. Обычно так и бывает.

— А до тех пор?

— А до тех пор — живи. Учись. Слушай. Пандария — отличное место для этого. Здесь ты можешь научиться тому, чему не учат шаманов. Принимать. Отпускать. Не сражаться с тьмой внутри — а договариваться с ней.

— Чи-Вэй уже рассказал мне о Ша.

— Ша — это урок, — кивнул Вол'джин. — Не враг. Урок. Когда ты это поймёшь, ты станешь сильнее. Не как воин — как... как человек. Как орк. Как живое существо.

Он помолчал, глядя в свою кружку. Потом поднял глаза.

— Гаррош. Ты знаешь, что он задумал?

— Знаю. Захватить Пандарию. Использовать её ресурсы. И, кажется, найти какое-то оружие.

— Не какое-то. Сердце Ша. Древний артефакт. Он может подчинять волю. Делать существ послушными. Превращать в марионеток. Если Гаррош получит его — начнётся война. Не та, что идёт сейчас. Хуже. Война всех против всех. Потому что тот, кто может подчинять, не остановится. Сегодня — Альянс. Завтра — собственный народ.

— Что нам делать?

— Готовиться. Я собираю силы. Тролли, таурены, Отрекшиеся, даже некоторые орки — все, кто против тирании. Когда Гаррош сделает свой ход, мы ответим.

— Это будет гражданская война.

— Да. — Вол'джин посмотрел ему прямо в глаза. — И ты должен будешь выбрать сторону. Не между Ордой и Альянсом. Не между Гаррошем и мной. А между светом и тьмой. Той, что внутри тебя.

— Я уже выбрал, — сказал Угги.

— Знаю. Именно поэтому ты — ключ.

-

Часть пятая: «Осада Оргриммара, или Как мы свергли тирана, а Клешня чуть не стал национальным героем»

-

События развивались стремительно — быстрее, чем Угги успевал их осознавать. Гаррош, получив отказ от пандаренов, которые вежливо, но твёрдо объяснили, что их артефакты не продаются, не дарятся и вообще не показываются посторонним, впал в ярость. Он объявил о «Великой Чистке» — изгнании из Оргриммара всех, кто не был орком. Тролли, таурены, Отрекшиеся, гоблины — все, кого он считал «низшими расами», — должны были покинуть город. Тех, кто сопротивлялся, убивали. Тех, кто молчал, — изгоняли. Тех, кто поддерживал, — награждали. Но поддерживали его немногие. Даже среди орков.

— Он сошёл с ума, — сказал Регар, когда они узнали об этом. В его голосе была не злость — усталость. Как будто он ожидал чего-то подобного и теперь просто констатировал факт.

— Не сошёл, — возразил Вол'джин. — Он просто показал, кем был всегда. Власть не портит. Власть проявляет.

Армия сопротивления собиралась быстро. Тролли Черного Копья, ведомые Вол'джином, шли с юга. Таурены — с запада. Отрекшиеся Сильваны — с востока, Сильвана прислала войска, хотя сама не явилась — у неё, как всегда, были свои планы. Даже гоблины присоединились — правда, их вклад был в основном логистическим: они поставляли оружие, взрывчатку и оптимизм. Оптимизма у гоблинов было столько, что хватило бы на три армии.

Объединённые силы двинулись на Оргриммар.

Осада была... другой. Не такой, как в Нордсколе. Не такой, как в Сумеречных нагорьях. Там они сражались с врагами — с нежитью, с культистами, с демонами. Здесь они сражались с братьями. С орками, с которыми ещё вчера сидели за одним столом. С теми, кто носил ту же форму. С теми, кто клялся той же клятвой.

— Это неправильно, — прошептал Зин'джи, глядя, как отряд Кора'крон выходит из ворот. — Это всё неправильно.

— Правильно, — ответил Регар. — Потому что иногда, чтобы защитить дом, его нужно сначала отвоевать у тех, кто его захватил. Даже если захватчики — свои.

Битва была жестокой. Улицы Оргриммара, которые Угги когда-то исходил вдоль и поперёк, превратились в поле боя. Знакомые здания горели. Знакомые лица мелькали среди врагов. Он узнавал их — старых сослуживцев, товарищей по тренировкам, просто знакомых. И каждый раз, когда приходилось поднимать на них оружие, внутри что-то сжималось.

Но он сражался. Потому что не сражаться было нельзя.

Камнедробыч стоял стеной, прикрывая отряд. Хлюппи тушил пожары. Свистяш сбивал с ног врагов, закручивая их в миниатюрные торнадо. А ещё был новый дух — дух предков. Точнее, дух одного конкретного предка. Отец Угги явился в виде золотистого сияния, окутавшего плечи сына, и Угги чувствовал его присутствие — не как приказ, не как руководство, а как поддержку. Молчаливую, но твёрдую.

— Спасибо, папа, — прошептал он.

Свет мягко пульсировал в ответ. Кажется, это означало «не за что, сынок, я тобой горжусь, а теперь давай, покажи этим ребятам, что такое настоящая шаманская сила».

И он показывал.

Аларис сражалась с той же яростью, что и всегда, но теперь в её движениях появилось что-то новое. Не просто желание победить — что-то более глубокое. Словно она сражалась не с врагами, а с тенями прошлого. С теми, кто изгнал её. С теми, кто не верил в неё. С теми, кто считал её предательницей. Каждый огненный шар, каждая ледяная стрела были не просто заклинанием — они были ответом. Громким. Убедительным. Пламенным.

Зин'джи, расстреляв все стрелы, отбивался кинжалом и подручными средствами. В какой-то момент он запустил во врага подносом, который валялся на земле. Поднос попал в цель. Враг упал.

— Это считается! — крикнул тролль. — Поднос — тоже оружие! Я тактический новатор!

Клешня, не желая отставать, вцепился в ногу одному из Кора'крон и держал её, пока тот не сдался. Сдался он, правда, не столько от боли, сколько от унижения. Одно дело — быть побеждённым шаманом или магом. Другое — крабом. В шарфе. Краб в шарфе, который побеждает элитного гвардейца, — это удар по репутации, от которого не оправляешься.

Тронный зал. Последний рубеж. Гаррош стоял на том же месте, где когда-то сидел Тралл. В руках — топор, покрытый кровью. Лицо — маска ярости. Но в глазах — что-то ещё. Страх? Отчаяние? Или, может быть, искра осознания?

— Предатели! — взревел он. — Вы все предатели! Я хотел сделать Орду сильной! А вы...

— Ты хотел сделать сильным себя, — перебил его Вол'джин. — Орда для тебя — инструмент. Оружие. А мы — не оружие. Мы — народ.

— Народ! — Гаррош расхохотался. — Народ без вождя — стадо! А стаду нужен пастух! Сильный! Тот, кто знает, куда идти!

— Стадо, — повторил Вол'джин. — Ты слышишь себя? Ты называешь свой народ стадом. И ты удивляешься, что мы восстали?

— Довольно слов! — Гаррош бросился в атаку.

Бой был коротким. Яростным. Отчаянным. Гаррош сражался, как загнанный зверь, и в его ударах была сила, помноженная на безумие. Но против объединённых сил — Регара с его молотом, Аларис с её магией, Зин'джи с его луком, он успел подобрать стрелы у павшего лучника, Клешни с его клешнёй и Вол'джина с его духом-ящерицей — он не мог выстоять.

Последний удар нанёс Угги. Не оружием — светом. Тем самым светом, который он научился призывать. Светом, который был сильнее тьмы. Светом, который принимал, а не уничтожал.

— Ты не враг, — сказал он, глядя на поверженного Гарроша. — Ты — урок. Ты показал нам, что бывает, когда власть становится важнее народа. Когда сила становится важнее правды. Когда гордыня становится важнее любви. Спасибо тебе за этот урок.

Гаррош посмотрел на него. В его глазах что-то мелькнуло — не благодарность, нет. Скорее, удивление. Он ожидал ненависти. Ожидал мести. А получил... понимание? Это было непривычно. Это было странно. Это было почти... невыносимо.

— Ты глупец, — прохрипел он. — Все вы глупцы. Думаете, что победили? Что мир теперь будет идиллией? Что все возьмутся за руки и запоют песни? Этого не будет. Никогда не будет. Потому что всегда найдётся тот, кто хочет большего. Кто считает себя достойным власти. Кто готов на всё ради неё. Вы убрали меня — придёт другой. Хуже. Сильнее. И тогда вы пожалеете.

— Может быть, — сказал Вол'джин. — Но это будет потом. А сейчас — ты побеждён. И Орда будет жить. Без тебя.

Гарроша связали и увели. В зале повисла тишина.

— Что теперь? — спросил Зин'джи, нарушая молчание.

— Теперь, — ответил Вол'джин, — мы будем строить новую Орду. Орду, где важны не клыки и мускулы. Где важны не угрозы и страх. Где важны — уважение, доверие и... пиво.

— Пиво? — переспросил тролль.

— Пиво. Потому что люди, которые пьют вместе, реже убивают друг друга. Это старая троллья мудрость.

— Я думал, это пандаренская.

— Общая. Мудрость не имеет национальности.

-

Эпилог шестой главы: «Пир после бури, или О пользе пандаренского гостеприимства для восстановления душевного равновесия»

-

Через неделю они вернулись в Пандарию. Не навсегда — просто чтобы попрощаться. И чтобы выпить.

Таверна Двух Лун была полна. Орки сидели с людьми, тролли — с дворфами, эльфы — с эльфами, эти всё ещё косились друг на друга, но уже не с ненавистью, а с лёгким раздражением, как старые соседи, которые спорят о высоте забора. Война закончилась. По крайней мере, эта война.

Линь-Линь выставила на стол лучшее пиво — «Улыбку глупца», «Бурю в кружке», «Шёпот предков» и, разумеется, «Танец дракона». Для особых гостей она даже открыла бочонок «Слезы императора» — того самого, что варят раз в пятьдесят или сто лет.

— По какому поводу? — удивился Чи-Вэй.

— По поводу мира, — ответила она. — Мир, даже временный, — это повод.

— Мир всегда временный, — заметил Регар.

— Именно поэтому каждый момент мира нужно праздновать. Чтобы, когда он кончится, было что вспомнить.

Все подняли кружки. Вол'джин, сидящий во главе стола, он стал новым вождём Орды, но в таверне оставался просто Вол'джином — «вождь» было для тронного зала, а здесь важнее было звание «хороший собутыльник», произнёс тост:

— За тех, кто сражался. За тех, кто верил. За тех, кто не сдавался. И за тех, кто варит пиво. Потому что без них всё было бы гораздо печальнее.

— За пивоваров! — подхватили все.

Выпили.

— А знаете, — задумчиво произнёс Зин'джи, глядя в свою кружку, — я вот что понял за это время. Враги — они не враги. Ну, то есть, они враги, но не навсегда. Сегодня враг, завтра — друг. Или хотя бы собутыльник. Главное — найти общий язык. Или общее пиво.

— Пиво — это универсальный язык, — подтвердил Чи-Вэй. — На нём говорят все. Даже крабы.

Клешня, сидящий на столе перед блюдцем с пивом, ему наливали отдельно — в блюдце, потому что кружку он держать не мог, а пить из общей было неприлично, поднял клешню и издал щелчок, который можно было перевести как «полностью поддерживаю, и, кстати, не пора ли добавить рыбы?».

— Ему добавки, — перевёл Зин'джи.

— Рыба есть, — Линь-Линь поставила перед крабом тарелку. — Сегодня у нас особая рыба. С пятью специями. Для героев.

Клешня, услышав слово «герой», немедленно приосанился, насколько краб вообще может приосаниться и начал есть с видом существа, которое только что в одиночку свергло тирана. Что, честно говоря, было недалеко от истины — его вклад в победу был пусть и небольшим, но заметным.

Аларис сидела рядом с Угги. Она была непривычно тихой. Не грустной — скорее, задумчивой.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О Лор'таларе. О его извинении. И о том, что я не смогла его простить.

— Ты сказала, что ценишь его слова. Этого достаточно.

— Достаточно ли? — она покачала головой. — Я думала, что прощение — это как магия: сказал слова, сделал жест — и всё, обида исчезла. А она не исчезает. Она сидит внутри и напоминает о себе. Особенно по ночам.

— Может быть, прощение — это не магия. Может быть, это... процесс.

— Процесс? — она хмыкнула. — Звучит как бюрократия. «Подайте заявление на прощение. Ожидайте ответа в течение пятнадцати лет».

— Ну, примерно так и вышло. Пятнадцать лет ожидания. А теперь, может быть, процесс пошёл быстрее.

— Может быть. — Она помолчала. — Знаешь, когда меня изгнали, я думала, что самое страшное — это одиночество. Что я останусь одна. Навсегда. Без коллег, без друзей, без... никого. А теперь у меня есть вы. И это... это странно. И хорошо.

— Хорошо — это нормально, — сказал он.

— Ты уже говорил это.

— Потому что это правда.

Она посмотрела на него. Долгим, изучающим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — не насмешливо, не иронично, а тепло.

— Ты невыносим, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты постоянно говоришь очевидные вещи.

— Очевидные вещи тоже нужно говорить. Их часто забывают.

— Ты веришь в духов, в пророчества, в какой-то там «узор» и в то, что всё будет хорошо.

— Да.

— И ты правда в это веришь? После всего, что мы видели? После Нордскола, Запределья, Катаклизма?

— Да.

— Почему?

Он задумался. Потом сказал:

— Потому что если не верить — то зачем вообще что-то делать? Зачем сражаться? Зачем вставать по утрам? Зачем... жить? Вера — это не знание. Это выбор. Я выбираю верить.

Аларис долго молчала. Потом взяла его за руку. Просто взяла — и всё. Без слов. Без объяснений.

И это было лучше любых слов.