Свет мой, зеркальце, сожги... (гет)

Я методично застегивал ненавистную мне броню. Пальцы, привыкшие держать рукоять меча или сплетать вязь заклинаний, сейчас работали с холодной механикой портного. Я знал эти стыки керамитовых пластин, знал узоры имперской ковки на наплечниках. Знал уязвимые зоны — подмышечные впадины, сгиб локтя, место соединения горжета и нагрудника.

И злился. До зубного скрежета, до желания расплавить этот доспех прямо на её теле, я злился на себя. Так работает проклятая метка? Заставляет служить хозяйке даже тогда, когда разум кричит об опасности? Нет. Это было бы слишком просто. Она не мешала мне ненавидеть Малефиса ранее, каждая клетка моего тела пылала жаждой его смерти в кабинете. Метка ограничивает действия, но она не влияет на рассудок.

Может быть, дар Жрицы Крови как-то исказил воздействие контракта? Подмешала свою магию подчинения в мою? Но нет. Я бы заметил такую грубую подмену воли, верно? Магия крови липкая, тяжелая, она оставляет привкус ржавчины во рту. На секунду я замер, вслушиваясь в свои эмоции, сканируя собственный разум внутренним оком мага. Ничего. Чисто. Холодная ярость принадлежит только мне.

Во всяком случае, я не могу сейчас найти ни капли чужого вмешательства в свой гнев.

Лирата молчала всё это время. Она вертелась в моих руках, словно тряпичная кукла, абсолютно податливая и хрупкая. Весь её образ сейчас кричал мне об опасности: кровавые руны на лице, сталь брони, запах озона от моей кожи. Любой здравомыслящий человек бежал бы прочь. Но глаза… её глаза казались мне бездонным небом за окном башни. Чистым озером, полным самых разных чувств, которые никак не вязались с образом. Боль, страх, упрямство, надежда и ещё десятки эмоций, которым я не знал названия.

Я заговорил первым, прерывая гнетущую тишину, нарушаемую лишь лязгом стали:

— Что будет с тем парнем?

Она чуть вздрогнула от звука моего голоса — низкого, хриплого рычания элементаля, — но ответила прямо, глядя куда-то сквозь меня:

— Он станет моей жертвой для ритуального танца посвящения гвардии.

— Почему он? — продолжал спрашивать я, затягивая ремень на её талии туже необходимого. Пусть помнит, что я здесь не слуга.

— Его кровь слаба. У него наследственная болезнь легких, которую лекари залечивают травами. Через год, может, полтора, его не станет.

Я застыл, держа свободный конец ремня в руке. Мои золотые жилы на мгновение потускнели от шока. В каком смысле, не станет? Умрет своей смертью? То есть... она выбирала его осознанно? Искала среди десятков здоровых бойцов именно того, кто уже списан со счетов самой природой?

Видя моё абсолютное недоумение, она чуть повернула голову, встречаясь со мной взглядом. В белых радужках плясали отсветы камина.

— Я могла бы выбрать любого из них. Они все пошли бы с радостью, ты видел их лица. Для них отдать жизнь ради «благословения» командира — высшая честь. Но смысл лишать строй сильного звена? Империи нужны здоровые псы.

Её логика была чудовищно, бесчеловечно рациональной. Никакой жестокости ради жестокости. Просто утилизация брака.

— Зачем тогда весь тот театр? — уточнил я, наконец защелкивая пряжку. — Эта фраза про «постарайтесь выжить», эта игра на плацу?

— Люди уверены, что только в бою кровь чиста, — она коротко пожала плечами, отчего наплечник слегка сполз вниз, и мне пришлось поправлять его снова. — Страх делает жертву слабее. А уважение заставляет их отдавать силу добровольно. Ритуал требует искренности.

Закончив с экипировкой, она отвернулась от меня. Прошла к огню, протягивая ладони к пламени, словно пыталась согреться. Или спрятать лицо.

— Отец просил не опаздывать, — нарушил я гнетущую тишину. Мой голос прозвучал хрипло, с трудом пробиваясь сквозь пламя.

Девушка даже не вздрогнула. Не обернулась. Она стояла спиной ко мне, в профиль её лицо казалось высеченным из алебастра — идеальный овал, перечеркнутый кровавыми линиями ритуала. Она смотрела на огонь. Лишь спустя минуту ожидания, когда я уже подумывал о том, что она решила и вовсе не отвечать мне, погрузившись в свои темные мысли, Лирата начала говорить.

— Мне ведь не нужно знать, кто ты? Верно? — слова падали медленно, словно камни в глубокий колодец. — Просто архимаг. Просто... Эш.

Я молча слушал её, скрестив руки на груди. Магма под кожей пульсировала тяжело, выдавая мое напряжение. Мне было до одури интересно, куда нас заведут эти странные, петляющие тропы её мыслей.

Она же продолжила, всё так же глядя в камин:

— Я же вижу, что ты светлый.

На этом моменте я едва сдержал горькую усмешку. Не трудно было догадаться по моей внешности.

— Я была всегда хорошей ученицей, — её голос стал тише, приобретая нотки заученной лекции. — Знаю историю. И знаю, как такие, как ты...

Тут она запнулась.

— ... светлые, относятся к таким, как я.

Воздух в комнате мгновенно накалился. Я застыл, чувствуя, как ярость поднимается откуда-то из самых глубин моего проклятого естества. Гнев ослеплял, затапливая разум черным дымом. Такие как я? Да что эта соплячка вообще может знать о таких, как я? О тех, чьи семьи вырезали целыми городами во имя чистоты веры?

Последнее я спросил вслух. Это вырвалось само — яростным, змеиным шепотом сквозь стиснутые зубы.

На мгновение я потерял себя. Смотрел на эту жуткую раскраску на её лице, на тяжелую сталь доспеха, но перед глазами стояла другая картина. Фонтаны крови. Багровые реки, которые такие, как она, пускали моим родичам пятьсот лет назад. Моим друзьям. Мои братьям по оружию, которых Жрицы Крови рвали голыми руками, превращая их тела в мясной фарш ради своих танцев.

Но когда она заговорила снова, звук её голоса сработал как ушат ледяной воды. Я очнулся. Моргнул, прогоняя багровую пелену перед глазами. Опомнился, увидел вновь её хрупкий силуэт у огня.

Она сказала лишь одно слово. Тихо. Беззащитно.

— Ничего.

А после добавила, делая крошечный шаг в мою сторону, протягивая ко мне руку ладонью вверх — жест доверия или просьбы посреди этого театра:

— Я ничего не знаю о таких, как ты. Расскажешь мне?

Как она умудряется раз за разом удивлять меня? Выбивать почву из-под ног одним предложением, когда я уже готовлюсь либо атаковать, либо защищаться?

Рассказать? Что именно я могу ей рассказать? О солнце, которое она никогда не видела настоящим? О чистом небе без багрового марева Сорокопута? О городах с золотыми шпилями, что она никогда не сможет увидеть, потому что родилась в этой могиле?

Но эти глаза… Я чувствовал себя последним дураком, пойманным в простейшую ловушку. Разум кричал о том, что передо мной Верховная Жрица Крови, монстр, который только что отправил человека на заклание ради забавы гвардии. Но тело отказывалось подчиняться логике. Я смотрел в эту белую бездну и тонул в ней. Что со мной происходит? Неужели пятьсот лет одиночества настолько одичали мой разум, что я готов цепляться за любую иллюзию тепла, даже если это тепло исходит от палача?

Я ей так ничего и не ответил. Слова застревали в горле раскаленными углями.

Она же осторожно, с легкой опаской дикого зверька, взяла мою руку в свои ладошки. Мою лапу элементаля — широкую, покрытую остывающей коркой магмы, способную дробить камень. Её пальцы были настолько маленькими, бледными и хрупкими по сравнению с моей конечностью, что мне стало совершенно непонятно: как эта девочка вообще могла держать ту тяжелую алебарду? Сколько нечеловеческих сил, сколько часов кровавых тренировок и литров пролитой собственной жизни нужно потратить, чтобы дать этому фарфоровому телу такую сокрушительную мощь?

Я поднял руку, которую она держала, словно величайшую драгоценность. Поднес ближе к ее лицу. И почти невесомо дотронулся кончиками пальцев до волос, убранных в ритуальную косу.

Пальцы двигались тяжело, скрежет суставов под каменной коркой был едва слышен. Застывшая лава ограничивала подвижность, превращая кисть в грубую перчатку. Там, где мои когти касались белых прядей, волосы слегка потрескивали от статики, но не вспыхивали. Я провел костяшкой пальца вдоль сложного плетения, ощущая кожей холод серебряных нитей, вплетенных в косу. Текстура была жесткой, совсем не похожей на шелк её утреннего платья. Это была броня. Такая же, как доспех на плечах. Только для головы.

Странно. Я раньше не замечал таких деталей. Но если быть честным, я и не смотрел вовсе. Да, мне казалось странным, что жрицы на поле боя обходятся без шлемов, предпочитая открытые лица, но то, что они нашли способ заменить сталь ритуальным плетением — бронировать саму голову волосами, как кольчугой, — об этом я даже не размышлял. Мой разум архимага привык искать уязвимости в магических щитах и латах, а не в психологии противника.

Мои мысли прервал тихий, почти шелестящий шепот. Лирата отпустила мою руку, и её ладони тут же скрылись в складках рукавов. Она стояла так близко, что я чувствовал запах травяного мыла, перебивающий металлический дух крови.

— Теперь нам уже точно пора идти, — грустно сказала она.

Я зацепился за эту фразу когтями своего внимания. Нам. Не ей одной, чтобы вести гвардейцев к алтарю. А нам обоим.

Это было странно. Абсурдно. По всем законам логики я должен был сейчас корчиться от ненависти, желая сорвать с неё этот доспех вместе с кожей. Но вместо этого я поймал себя на том, что... рад. Рад тому, что буду рядом. Даже если это означало участие в темном ритуале. Сидеть на плече чудовища оказалось безопаснее и теплее, чем стоять одному посреди холодного коридора.

Кивнув ей — короткий, резкий жест, который почему-то казался уместным, — я отошел на шаг назад. Разрывая наш неправильный в своей сути контакт. Воздух между нами снова стал пустым и холодным.

Трансформация заняла долю секунды. Вспышка золотого света ударила по гобеленам. Перья взметнулись вверх, застилая обзор, а когда тьма осела обратно на стены, на плечо девушки тяжело опустился черный коршун. Массивная птица для ее хрупкой фигурки, но метка молчала, принимая мой выбор формы.

Лира чуть наклонила голову, заглядывая мне прямо в янтарный глаз. На её бледном лице, измазанном кровью и сажей, расцвела робкая улыбка. В ответ я лишь привычно боднул её клювом в щеку, едва касаясь острием кожи.

Улыбка стала открытой, осветив комнату лучше любого магического светильника. Она тихо засмеялась, звук показался совершенно неуместным перед лицом грядущего кровопролития. Её тонкие пальцы осторожно, почти невесомо прошлись по моим перьям на загривке, приглаживая их после обращения.

А затем она развернулась. Выпрямила спину, расправила плечи под тяжестью стали и двинулась к выходу из комнат. Маленькая Жрица и её ручной демон шли танцевать во имя Тени.

Я сидел на плече Лираты, вцепившись когтями в жесткий наплечник её церемониального платья.

Мы вышли не во внутренний дворик с тренировочными манекенами, а через главные ворота Цитадели — во внешний двор, огромную площадь перед Костяным Шпилем. Здесь всё дышало смертью и торжеством.

В Империи Полуночи ночь была вечной, но сейчас здесь царил абсолютный мрак, разрываемый лишь черным пламенем. Оно ревело в гигантских бронзовых жаровнях, расставленных по периметру площади. Этот огонь не давал света — он пожирал его, вытягивая тепло из воздуха так, что у меня, существа из магмы, стыла кровь под коркой застывшей лавы. Дышать стало тяжело; воздух пах озоном и серой.

Склонив голову перед центральным костром, уже ждал выбранный ею солдат. Тот самый парень. Его руки были связаны за спиной простой пеньковой веревкой — знаком высшего доверия Жрице. Он не дрожал. Глаза блестели фанатичным огнем: умереть от руки дочери Короля считалось величайшей честью. Рядом стояли гвардейцы почетного караула, их лица скрывали глухие шлемы-черепа.

А дальше... армия стояла строем. Десять тысяч воинов тьмы. Бесконечные ряды пик, тусклый блеск черной стали. Они молчали. Ни шепота, ни кашля. Это была не просто толпа, это был единый организм, дышащий в унисон со своей госпожой.

Появление короля Малефиса заставило эту массу замереть еще сильнее. Он вышел из тени башни без охраны. Встал на возвышении. Его голос прогремел над площадью, усиленный магией:

— Дети Ночи! Мы чтим традиции нашей Империи. Свет мертв, но мы помним цену победы. Эта жизнь приносится в дар Великой Тени не ради смерти, но ради силы. Отдавая малое, мы получаем всё!

Толпа ударила древками копий о камни в едином ритме. Бум. Бум. Бум. Звук отдавался в моей грудной клетке вибрацией первобытного ужаса.

Лирата сошла с лестницы. Я плотнее вжался в её плечо, чувствуя, как учащается пульс девушки. Она шла к солдату легкой, танцующей походкой. Остановилась в шаге от него. Черное пламя костра позади неё превратило её белоснежные волосы в серебряную корону, а кровавые руны на лице пылали, словно живые змеи.

Она начала танец. И я понял, почему этот ритуал сводил людей с ума.

Это не было боем. Это был акт абсолютного доминирования через уязвимость.

Она подняла руку и медленно провела пальцем по собственному горлу, чуть царапая кожу до крови. Затем указала на шею солдата. Её губы двигались беззвучно, вторя ударам копий (Бум-бум). Солдат сглотнул, но остался стоять ровно. Он видел свою судьбу и принимал её.

Девушка начала обходить его по кругу. Медленно, покачивая бедрами в такт грохоту армии. Каждое её движение было выверено. Когда она оказывалась за его спиной, она делала резкий выпад рукой, рассекая воздух всего в миллиметре от его плеча. Солдат вздрагивал, но не оборачивался. Она играла с ним, как кошка с мышью, вбивая ритм ударов копий прямо ему в подсознание. Бум — взмах. Бум — уклон.

Внезапно она оказалась вплотную. Её ладонь метнулась вперед быстрее удара гадюки. Но вместо того чтобы вонзить пальцы в горло, она жестко схватила его за подбородок, запрокидывая голову назад.

— Смотри на меня, — прошипела она. Не громко, но казалось что её услышал каждый на площади.

Солдат открыл глаза. Алые руны на лице Лираты находились в дюймах от его зрачков. Она начала шептать слова древнего языка — вязкие, тяжелые звуки, которые физически давили на барабанные перепонки.

Её свободная рука легла ему на грудь, прямо над сердцем. Но я увидел странную деталь — по коже Лираты пробежала тонкая изумрудная трещина, тут же исчезнув.

Танец ускорился. Она отпустила его лицо и начала двигаться вокруг него вихрем. Она била его раскрытой ладонью по грудине — прямо в сердце, задавая темп вдоха. Удар — вдох. Удар — выдох. Она ломала его волю, синхронизируя его жизненные функции со своими движениями. Её ногти удлинились, превращаясь в черные обсидиановые лезвия. Одним движением она вспорола его грудину.

Но это не убило его сразу. Она танцевала внутри его боли. Пока кровь заливала камень, она кружилась рядом, окропляя себя его жизнью. Каждый раз, когда колени солдата начинали подгибаться, она касалась его плеча кончиками пальцев, передавая импульс темной энергии. Боль отступала, заменяясь экстатическим трансом. Он смотрел на неё снизу вверх с обожанием умирающего святого, видящего своего бога.

Когда он наконец рухнул, последние капли его жизни впитались в землю. Лирата остановилась. Запыхавшаяся, покрытая чужой кровью с ног до головы, она выглядела воплощением самой Тьмы.

И в этот момент десять тысяч глоток взревели. Это был не крик ярости. Это был звук чистого, дистиллированного воодушевления. Они видели силу. Они чувствовали запах жертвы. Вера в корону только что получила новую порцию наркотика. Горького, кровавого, но невероятно крепкого.

Я не видел лиц солдат, скрытых за глухими забралами шлемов и тенями от пламени, но я знал, чувствовал каждой клеткой своего проклятого естества: каждый из них улыбался в абсолютном безумии экстаза. Их вера только что получила инъекцию чистого опиума.

Я перевел взгляд вниз. Кровь стекала по желобам мостовой — багровые ручьи расходились от застывших фигур Жрицы и её жертвы, собираясь в единый поток у подножия возвышения. Я никогда раньше не задумывался о том, как много её может быть в одном человеке. Или это тоже часть её магии? Иллюзия масштаба, чтобы впечатлить толпу?

Все это время я чудом удерживался на плече Лираты, балансируя между шипастыми наплечниками и риском задеть её крыльями. Но сейчас решил взлететь. Вроде бы приказа «оставаться рядом» не было, а метка молчала, никак не реагируя на мое намерение отдалиться.

Я взмахнул тяжелыми крыльями, оттолкнувшись от её плеча, и к моему удивлению совершенно не заметил сопротивления воздуха. Только сейчас, поднявшись над площадью, я осознал, что за время этого кровавого балета мои собственные перья окрасились багрянцем. Они слиплись под тяжестью чужой жизни.

Когда я летел, капли слетали вниз при каждом махе крыльев. Настоящий дождь из брызг чужого сердца осыпался на гвардейцев внизу. Кто-то поднимал голову, подставляя лицо под эту жуткую морось, кто-то замирал, глядя на черную птицу, несущую благословение смерти. Для них я был частью ритуала. Еще одним монстром принцессы.

Я набрал высоту, разворачиваясь в сторону Лираты, чтобы приземлиться обратно на привычное место. И едва не упал камнем вниз, потеряв ориентацию в пространстве.

Огонь жаровен вспыхнул неестественно алым цветом. Пламя ударило вверх, лизнув низкие свинцовые облака. Все были так поглощены зрелищем внизу, этой симфонией боли и веры, что даже сама Лирата казалась замершей статуей. Она стояла над телом солдата, тяжело дыша, опустив руки вдоль тела, с которых всё еще капало красным.

Но мне, с высоты птичьего полета, было видно то, чего не замечал никто из темных. Угол обзора хищника давал преимущество перед их наземной слепотой.

В одной из глубоких ниш под королевским балконом, там, где тень была слишком густой даже для Империи Полуночи, мой острый глаз уловил движение. Блик. Не отражение черного огня. Слишком резкий, холодный, металлический. Словно солнечный луч отразился от идеально отполированного клинка в мире вечной ночи.

Там кто-то был. Прямо над головой короля. Метка внутри меня дернулась ледяной иглой, сигнализируя об угрозе хозяйке, которая осталась стоять внизу, беззащитная со спины.

Время для меня замедлилось. Разум разогнался до предела, перемалывая варианты со скоростью вычислительной машины древних.

Я понимал физику происходящего: я не успеваю ни предупредить криком — звук просто не долетит сквозь рев толпы и грохот копий, — ни толкнуть её в сторону. Масса Лираты слишком велика для моего птичьего тела даже на такой скорости. Всё, что я мог сделать физически — это ускориться и перехватить атаку своим телом. Стать живым щитом.

Магически... Я мог бы испепелить ту тень в нише еще на стадии взвода арбалета. Сжечь механизм, ослепить стрелка или создать тепловой мираж перед лицом хозяйки. И я мог бы сделать это, даже не выдавая себя полностью — не используя сложную вязь заклятий, оставаясь в образе птицы, просто выплеснув чистую тепловую волну. Но...

Было это проклятое «но». То самое логическое противоречие, которое разрывало мой разум с момента ритуала. Приказа защищать не было. Пока что не было даже прямого нападения. Я не знал, куда именно выстрелит человек в засаде и будет ли он стрелять вовсе. Это всё были лишь догадки, помноженные на интуицию бывшего архимага. Рабская метка на позвоночнике дернулась ледяным спазмом, сигнализируя об угрозе жизни носителя, но... Ей не к чему было меня принуждать. Не было четкой команды воли.

Холодный расчет подсказывал страшное. Я не знал, что будет со мной, если хозяйку убьют. Вдруг кинжал в сердце или болт в горле оборвут связь контракта? Вдруг боль броши исчезнет вместе с её пульсом? Вдруг всё, что мне нужно для свободы — это просто бездействовать? Просто сложить крылья?

Даже если ошейник потянет меня на её защиту вопреки моему желанию — а он тянул, мышцы под перьями сводило судорогой предвкушения трансформации — я точно знал, что могу сопротивляться. Жалкие секунды замешательства магического контура, пока воля борется с инстинктом выживания. Но этих секунд может хватить болту, чтобы пробить её фарфоровую кожу.

Все это пронеслось в моей голове за долю удара сердца. Я презирал себя за эти мысли, за эту попытку торговаться свободой ценой чужой жизни, но решение было принято мгновенно.

Я замер в воздухе, зависнув над строем гвардейцев. Замедлил мах крыльев настолько, насколько позволяла физика падения камнем.

Щелчок.

Выстрел разорвал ритм барабанов. Дальнейшее я видел словно издалека, будто мое сознание разом оказалось на дне глубокого, темного океана, отрезанное от органов чувств стеклом воды.

Вот Лирата резко оборачивается через левое плечо. Инстинкты Жрицы сработали быстрее разума — словно она почувствовала спиной изменение воздушных потоков. Её глаза расширяются во всю радужку. Белые озера чистого ужаса. Я понимаю, что она не успевает защититься. Ни уйти с линии огня, ни выставить щит из крови. Она это тоже понимает. Позвоночник стреляет холодом, мышцы сводит дикой болью сопротивления — контракт пытается выдернуть меня из образа птицы прямо сейчас, требуя принять боевую форму.

Я собираю остатки своей человеческой воли в кулак и камнем лечу вниз. Нет сил контролировать траекторию и сопротивляться гравитации одновременно.

Проходит секунда, растянутая вечностью. Я вижу, как тяжелый арбалетный болт, вероятно зачарованный обсидианом против магии, вонзается Жрице чуть ниже ключицы. Она успела. Успела невероятным образом извернуться под невозможным углом, уводя жизненно важные артерии, принимая сталь в мышечную массу плеча. Хруст ломаемой кости тонет в реве толпы.

И моё тело вспыхивает.

Вопреки моей же воле, вопреки попытке остаться просто птицей. Проклятие взяло верх. Золотое пламя вырвалось наружу, окутывая нас обоих коконом чистой ярости. Одновременно с этим мои крылья — объятые огнем — взмахнули у самой брусчатки, пытаясь поймать воздушный поток и замедлить падение. Слишком поздно.

Удар выбивает дух. Пламя гаснет при столкновении с камнем, рассыпаясь снопом искр. Боль в крыле такая, что мир белеет, но адреналин и приказ метки швыряют меня обратно в воздух. Я бьюсь о землю, перекатываюсь, вскакиваю на ноги посреди обезумевшей толпы.

Крыло висит плетью, сустав вывихнут, кожа на спине горит. Ошейник тянет меня назад, к ней, заставляя встать между Лиратой и любой угрозой. Рык первобытной ярости рвется из горла сам собой — рык бессилия.

Я стою на земле, тяжело дыша, чувствуя запах паленых перьев и собственной плоти. И я презираю себя так остро, как никогда за пятьсот лет. В чем я корил себя больше в этот момент, не знал даже я сам. То ли за то, что оказался слишком слаб и не смог дольше удерживать контроль над формой. То ли за те доли секунды колебаний там, наверху, когда я так и не помог ей по-настоящему.

Воздух мгновенно наполнился запахом озона, гари и свежей крови — моей собственной птичьей крови, смешанной с кровью Лираты.

Короткая потасовка развернулась быстрее, чем толпа внизу успела осознать. Гвардейцы сработали как единый механизм: стоило скрытной атаке провалиться, а первому болту уйти мимо цели, как элитные воины тьмы сомкнули щиты вокруг короля и ринулись к нишам под балконом.

Лирата всё же собралась. Инстинкты Жрицы взяли верх над шоком от пробитого плеча. Она ушла вбок, пропуская второй удар кинжалом одного из прорвавшихся мятежников буквально в волоске от горла. Я видел это краем глаза, лежа на камнях. Боль пульсировала адским огнем, сломанное крыло висело мертвым грузом — кости были раздроблены при падении, и регенерация отказывалась запускаться без прямого приказа хозяйки. Сам я исцелиться тоже не мог: магия требовала концентрации или вербальной формулы, но любое движение причиняло такую муку, что перед глазами плясали белые пятна.

Я был бесполезен. И тогда пришел приказ. Не словами. Мое тело действовало уже само, реагируя на источник угрозы. Мой клюв раскрылся выплевывая вязь боевого заклинания раньше, чем я успел осмыслить траекторию. Сгусток чистого плазменного огня ударил точно в ту самую нишу под балконом. Он настиг стрелка, который уже пытался перезарядить тяжелый арбалет. Пламя охватило человека целиком, сжигая плоть за долю секунды вместе с зачарованным деревом ложа. Труп упал вниз бесформенным черным комком.

Гвардейцы закончили работу молча и эффективно. Попытавшиеся сбежать мятежники были схвачены сетями из стальных нитей, обезоружены и споро уведены куда-то вглубь дворца, в казематы инквизиции. Площадь снова затихла, слышалось лишь тяжелое дыхание тысяч людей да треск черного пламени.