Лето нам всё простит (джен)

Рома, занятый самокопанием и потому не следивший за окружающей обстановкой, испуганно вздрогнул, инстинктивно обернувшись вслед за взрослыми. Через кривой заборчик дома напротив перегнулся кучерявый парень, похожий на студента.

— Венька! Веник! — оглушила его тем временем тетя Инга, активно замахав руками незнакомцу. — И ты здесь?!

— Вениамин, — довольно улыбнувшись, пробасил Борис, — деревня нынче существует для того, чтобы отдохнуть от городской суеты и понять, за что мы любим блага цивилизации. Наслаждайтесь!

— Научная статья сама себя не напишет! — запротестовал студент и, видимо устав драть горло, направился к ним.

Инга, плюнув на приличия, перемахнула через забор, чуть не зацепившись широкой футболкой за выползший из деревяшки, как червяк из земли, гвоздь, и повисла на шее у Вениамина. Ромка, видевший его впервые, ожидал от тёти такой же реакции, как на Бориса, но она, выразив радость встречи крепким объятием, отпустила соседа, привалившись спиной к забору рядом с замершим племянником. На этом всё закончилось. Никаких более странных реакций, заметных только тем, кто знал Ингу с самого рождения. Не её рождения. Борис не менее воодушевленно пожал приветственно протянутую руку и ответил на дружеское объятие, хлопнув Вениамина по спине так, что Рома обеспокоился состоянием его позвоночника.

— Крайне неожиданная, но приятная встреча, — широко улыбнулся студент, поправив круглые очки, и Рома с удивлением обнаружил, что никакой он не студент. — А кем будет молодой человек?

Вениамин обернулся к нему так резко, что Ромка не успел отвести свой изучающий взгляд, столкнувшись с соседским. Он определенно был старше, чем казалось на первый взгляд. Рома, борясь со смущением от пристального внимания к своей скромной персоне, окинул соседа с ног до вихрастой макушки и понял, что восприятие обманывали его невысокий рост, некоторая щуплость телосложения и беспечное выражение лица. Но стоило заглянуть в голубые глаза, и морок тут же рассеивался, являя взрослого, серьёзного мужчину. Несмотря на внешнюю безобидность и мягкость движений Вениамина, широкоплечий, короткостриженый Борис вызывал у Ромки больше доверия. Возможно, потому, что не то во внешности, не то в поведении Вени сквозила фальшь. Или такой эффект создавали голубые, будто искусственные глаза, заставлявшие задуматься о наличии линз. Роме казалось, что он носил маску. И, учитывая беззаботность тёти Инги, которой Ромка доверял больше, чем маме и самому себе, она знала зачем.

— Венька, не признал моего племяша? — наигранно удивилась Инга, за плечи притянув Ромку к себе, и с неопознанной, но очевидной эмоцией в голосе уточнила: — Ромка. Сын Лики.

Никто не пошевелился, не переглянулся, не изменился в лице, бабочка не замерла на цветке, не перестали кудахтать куры, и метеорит не приземлился на дом бабы Вали, но Рома остро ощутил повисшее в воздухе напряжение. Оно невольно охватило и его самого, заставив неосознанно крепче прижаться к тёте и сжать кулаки, чтобы перетерпеть пронзившую зуб тупую боль. Он не мог даже поморщиться, опасаясь или запустить неизвестный ему древний механизм, казалось, способный заставить вселенную схлопнуться, или обратить на себя внимание Инги, которая сразу же догадается о главной причине побега. Она хорошо была осведомлена о главных страхах племянника и перевешивала его в упорстве.

Ромка боялся начинать этот заведомо проигрышный для него бой.

Первый ход сделал Вениамин, не выдав ни единой эмоции, кроме доброжелательности.

— Приветствую, Роман, — он протянул руку, которую Ромка пожал, стараясь скрыть настороженность. — Меня зовут, как я думаю, ты уже успел понять, Вениамин. Я, как и Борис, друг детства твоей мамы и обеих тёть.

— Приятно познакомиться, — бодро выдал Рома, вложив в интонацию больше уверенности, чем испытывал на самом деле, что взрослые, к счастью, полностью проигнорировали, занятые анализом поведения друг друга.

За спиной внезапно раздался грохот, на который среагировали только он и Борис. Безумная коза бабы Зои не просто просочилась сквозь заборные дощечки, а пробила своей пустой черепушкой дыру и теперь бесчинствовала на огороде. Борис преувеличенно раздражённо чертыхнулся и чересчур активно бросился не то спасать рогатую бестию от капусты, не то капусту от неё. Проще говоря, ловко самоустранился, очевидно, не желая влезать в чужую партию. Рома же, наоборот, притих, притворившись случайной мушкой на шахматной доске, слишком заинтересованный развернувшейся баталией.

Семья их была раздробленна, как Русь в двенадцатом веке. Фамилию носили одну, но жили каждый сам по себе, периодически устраивая междоусобицы. Рома любил и маму, и двоюродную сестру, и тёть, и дедушку, даже бабушку, как бы она к нему не относилась, поэтому так сильно ждал праздников, на которых пазлы семьи Лебедь соединялись в первоначальную целую картину и делали вид, что счастливы. Мама не шипела на тётю Ингу, которая, в свою очередь, не препиралась с Ниной Ивановной на пару с дядей Максимом, тётя Рада улыбалась и даже разговаривала, рассеивая его сомнения о том, что она немая. Рома ценил эти моменты слишком сильно, чтобы быть заинтересованным в причинах постоянной грызни. Даже они с Верой, к его искреннему ужасу, оказались втянуты в неё, сами того не заметив. Двоюродная сестра в один момент словно потеряла себя, став маленькой копией своей матери: неразговорчивой, отстранённой и с вечной виной во взгляде, словно она несла ответственность за все проблемы мира.

Ромка был молод, а потому ещё верил в то, что можно жить дружно. Взрослые же просто придумывали проблемы, усложняя себе жизнь. Им почему-то нравилось делить песочницу и лопатки, вместо того чтобы играть вместе. Рома верил, что мама с тётей Ингой поругались из-за ерунды, которую возвели в степень и раздули до вселенских масштабов, поэтому ему всего лишь нужно узнать правду и раскрыть им глаза, чтобы семья их чаще собиралась вместе. Борис с Вениамином стали для него кем-то вроде живых динозавров времён маминого детства, видевшегося ему мезозоем. Только о мезозойской эре написано и в энциклопедиях, и в интернете, а далёкое прошлое его родных даже на фотографиях толком не осталось. Пара жалких фотокарточек из роддома, с утренника, деревни и начальной школы, словно после совместная жизнь их прекратилась. И свидетелей той эпохи тоже не сохранилось, потому как расспросы родственников заканчивались крахом, а прабабушек и прадедушек не стало ещё до его рождения.

— Венька, где пропадал? — пошла в наступление тётя Инга, растянув губы в доброжелательной улыбке акулы, заприметившей добычу. — Мы последний раз виделись, когда ты школу заканчивал.

Рома сделал мысленную заметку о том, что Вениамин младше тёти Инги. Либо ровесник его мамы, либо тёти Рады, учитывая, что все три сестры были погодками.

— А то ты не знаешь, — усмехнулся Вениамин. — Медицинский в соседнем городе. Мы с Борькой вместе учились, только на разных направлениях.

Инга хитро ухмыльнулась, явно ведя диалог по одному ей известному плану, который Вене раскусить пока не удалось. Он был вынужден следовать за Сусаниным по неизвестной ему тропе допроса, цели которой не понимал ни сам Вениамин, ни Ромка, отчётливо видевший в глазах тёти чертят, круживших хоровод.

— Я-то знаю, — подтвердила она, и Рома напрягся от сквозившего в голосе укора. — А вот Лика нет. Она скучала.

Одна фраза, но по лицу Вениамина, с которого буквально слетела маска спокойной доброжелательности, Ромка понял, что тётя Инга только что поставила ему шах. Соседа будто ударили по голове чем-то тяжёлым, предположительно неприятным фактом. Неуловимо изменился он, словно сущность, сидевшая ранее внутри, вылупилась из треснувшей скорлупы, явив миру свою уродливую, но глубоко несчастную рожу.

Веня шумно втянул носом воздух, сцепив зубы, и устрашающе уставился Инге в глаза, впрочем, не произведя на неё никакого эффекта. Посторонние вроде Ромы не могли знать о том, что между ними продолжался молчаливый диалог, в котором Инга определенно имела преимущество. Уступать она не собиралась. Поза её оставалась расслабленной, в то время как Вениамин едва держал себя в руках, сжимая и разжимая кулаки. Рома сделал полшага вперёд, ненавязчиво прикрыв тётю, и был готов звать Бориса, если обезумевший сосед решит броситься. Глаза у него шало блестели, будто у помешанного или больного в лихорадке. Он напоминал ему кобру перед прыжком, а вот Ромка мангустом себя совершенно не чувствовал.

— Лика здесь?

Внезапное отчаянье, прозвучавшее в голосе Вениамина, сломало в голове подростка выстроившийся образ, заставив зависнуть, как перегревшийся компьютер. Сосед смотрел жалобно, словно побитый щенок: не хватало опущенных ушей и печально повисшего хвостика. Инга сочувственно улыбнулась и отрицательно качнула головой, видимо, выяснив всю необходимую информацию и получив ожидаемую реакцию.

Фигура оглушительно громко опустилась на доску, поставив сопернику мат.

— Её работа не отпускает, — не удержался от едкого комментария Ромка.

— Зато тебя ничего не держит, — осадила Инга.

— А папа? — брякнул Вениамин, обратив на себя два удивлённых взгляда.

— Кто? — в один голос переспросили они.

— Муж Лики, отец Ромы, — раздражённо пояснил он. — С которым она номер на отчётно-выпускной концерт готовила.

— У вас не совсем верная информация, — вклинился Рома, ещё осмысливая новую информацию и параллельно раздумывая, как вызнать больше. — Он предпочёл сольные выступления, исчезнув ещё до моего рождения.

— Ромка! — позвал его Борис. — Открой заднюю калитку, пока я в решето не превратился!

Рома недовольно сморщился, не горя желанием уходить, но, наткнувшись на острый взгляд тёти, поспешил на помощь соседу, уже не видя, как Вениамин внезапно покачнулся и резко шагнул к забору, ища в нём опору. Инга одновременно с этим подалась ему навстречу, желая поддержать, что, к счастью, не потребовалось. Веня устоял, но был вынужден использовать забор в качестве временной поддержки, видимо, не только физической. Потрясение оказалось столь сильным, что внутренний мир перевернулся с ног на голову и обратно, отчего тело отказалось держать его в вертикальном положении. Он прижался спиной к одной из кривых, но крепких дощечек и медленно осел, спиной чувствуя все неровности и шероховатости дерева. Рядом на траву опустилась Инга, обеспокоенно сжав его плечо, на что Вениамин даже не отреагировал. Руки автоматически стянули с носа очки, принявшись бессмысленно натирать чистые стёкла подолом рубахи, пока расплывчатый взгляд упёрся в ствол вековой берёзы, раскинувшей часть ветвей над его домом. Сознание вытащило из памяти и спроецировало на стоявшую под деревом лавку две фигуры: щуплого, непропорционального мальчика в сползавших на нос несуразных крупных очках и аккуратную миниатюрную девочку, красоту которой не портили ни рваные шортики, ни распустившаяся косичка, ни озорной и шаловливый характер. Он сидел, замерев с расставленными руками, пока она, хохоча, стояла на руках прямо на лавке, уверенная не только в своих умениях, но и в том, что её будут ловить.

— Ты не знал, что он сбежал, как только узнал о ребёнке? — вырвал его из плена воспоминаний голос Инги.

— Нет! — вспылил он, резко обернувшись к ней. — Я... — Вениамин запнулся, пытаясь совладать с дрогнувшим голосом, — я пришёл на выпускной концерт, пробрался за кулисы, чтобы цветы подарить, а он... Он был там. С ней.

— Но сбежал, не успел Ромка родиться.

— Я не знал, — сокрушенно отозвался Веня, порывисто схватив её за руки и заглянув в глаза, словно хотел, чтобы Инга непременно его поняла. — Боря сказал, что Лика родила, поэтому я был уверен, что... Какой же я дурак! — Веня рывком отвернулся, закрыв лицо ладонями.

Он, казалось, снова вернулся в тот день.Сознание вытащило из памяти тот вечер. Он видел его тысячу раз — и каждый раз иначе. Но сейчас, зажмурившись от боли, он видел только её. Как наяву.