Языковой барьер (гет)

Ему снова было семнадцать.

Оглушительный, давящий гул переполненного спорткомплекса ЦСКА забивал уши. В воздухе стоял стойкий, острый запах пота, матов и судейской мастики. Финал чемпионата по армейскому рукопашному бою.

В тот день Герман чувствовал себя абсолютным, непобедимым богом. Он был силен как бык, его тело звенело от безупречной физической формы, а дома на полке уже теснилась куча наград. Еще чуть-чуть, всего один выигранный бой — и он официально станет мастером спорта. Будущее казалось Герману ясным и прямым, как оружейный ствол. С такой подготовкой вступительные экзамены в любой престижный военный вуз страны, о котором они так много говорили с отцом, обещали стать для него легкой, приятной прогулкой. Он вел по очкам. До финального гонга оставалось продержаться на ковре какие-то тридцать секунд. Полковник Замескин смотрел на сына с первого ряда трибун, и в его обычно гранитных глазах впервые читалась сухая, скупая гордость.

Герман помнил, как бешено колотилось в груди сердце, как вибрировал в венах чистый, пьянящий адреналин. Он вел по очкам. До золотой медали и звания мастера спорта оставалось продержаться всего тридцать секунд.

Соперник — тяжелый, жилистый парень — рванул в отчаянный проход в ноги. Герман попытался уйти на болевой, но левая нога предательски поехала на скользком татами.

Чужие жесткие руки железным замком сомкнулись на его талии. Отрыв от ковра. Мир вокруг перевернулся, когда соперник с дикой силой потянул его на себя, уходя на амплитудный, страшный бросок прогибом.

Герман не успел сгруппироваться. Вместо того чтобы чисто уйти на страховку и упасть на лопатки, он на полной скорости рухнул навзничь, приняв весь страшный удар на нижнюю часть спины. В ту же секунду соперник, теряя равновесие, всем своим весом навалился сверху, буквально вколачивая его в мат и ломая позвоночник в пояснично-грудном изгибе.В ушах раздался сухой, оглушительный, ни на что не похожий хруст ломающихся костей, мгновенно утонувший в истошном свистке судьи. А затем пришла она — ослепляющая, белая, нечеловеческая вспышка боли, которая начисто выжгла сознание, оборвав все связи с нижней половиной тела.

Угасающим, слепым взором Герман отчаянно, сквозь плывущую серую пелену пытался отыскать на трибунах одну-единственную фигуру. Отыскать отца.

«Я подвёл его... Это конец», — вспыхнула в голове последняя, самая страшная и болезненная мысль перед тем, как он окончательно рухнул в беспросветную тьму.

* * *

Утро встретило квартиру тяжёлым, давящим запахом медикаментов. Ира проснулась ни свет ни заря и теперь тихо сидела на кухне, боясь лишний раз звякнуть чайной ложкой.

Из хозяйской спальни доносились глухие, прерывистые вздохи и резкий, сухой хруст липучек. Заглянув в полуоткрытую дверь коридора, Ира увидела, как Герман Сергеевич, стиснув зубы до белизны в губах, с трудом затягивает на пояснице широкий, жёсткий ортопедический корсет с металлическими рёбрами. Старая травма, так долго не беспокоившая его в полную силу, после ночной драки в парке вернулась сокрушительным, огненным спазмом. Мужчина глухо выругался, залпом выпил две таблетки сильного обезболивающего и, натужно выпрямив спину, натянул сверху свободную рубашку, чтобы скрыть каркас.

Когда он вышел на кухню, его лицо снова напоминало непроницаемую, монолитную маску. О ночной слабости, мази и о том, как Ира осторожно растирала его изувеченную операцией спину, не напоминало ничего. Кроме того, что Замескин вообще не смотрел девушке в глаза.

— Селезнёва, — его голос звучал хрипло и натянуто, как струна. Он взял со стола ключи от машины. — Твои тридцать слов переносятся на вечер. Задание на день — сидеть дома, заниматься уборкой и, ради всего святого, не влезать в новые неприятности. Город мало приспособлен для твоих спасательных операций.

Ира промолчала, лишь низко опустила голову, уставившись в свою чашку. Щёки опалило густым румянцем. Ей было невыносимо, жгуче стыдно. Ведь если бы она вчера не засиделась со Светкой в кафе, если бы не пошла глухой ночью через этот проклятый тёмный парк, Герману Сергеевичу не пришлось бы драться, рискуя собственным позвоночником. Она молча кивнула, принимая его суровый тон как заслуженное наказание.

* * *

Около двух часов дня тишину пустой квартиры нарушил звонкий, бодрый звонок в дверь. Ира вздрогнула, поправила подол лёгкого летнего сарафана с широкой, летящей юбкой и пошла открывать.

На пороге стоял незнакомый белокурый парень с широкой, бесшабашной улыбкой. В руках он держал портативную колонку.

— Привет! Я Илья Васильев, друг жениха Лёньки Смирнова, — с ходу выпалил визитер, лучась энергией. — Твоя Светка там в загсе всё переиграла! Короче, план такой: теперь друзья жениха и подружки невесты должны подтанцовывать брачующимся во время их главного вальса. Нас поставили в пару. Давай репетировать!

Ира растерянно улыбнулась, оценив масштаб Светкиной предсвадебной паники.

— Привет. Заходи и подожди минуту, — кивнула девушка, пропуская парня в коридор. Она бросила взгляд на свои кроссовки у двери и поспешно добавила: — Только танцевать будем во дворе, на площадке, ладно? Хозяин квартиры строгий, никаких посторонних. Я сейчас быстро за туфлями в комнату сбегаю, переобуюсь — мне к каблукам привыкнуть надо, — и пойдём.

Договорить она не успела. Из глубины коридора неожиданно послышался ленивый, насмешливый голос:

— Зачем же во дворе? На улице пекло. Пусть заходит, Селезнёва.

Ира удивлённо вскинула голову. К открытой двери как раз подошёл Николай. На ходу пряча в карман джинсов связку ключей, он бесцеремонно обошёл замершего Илью и шагнул через порог, чувствуя себя полноправным хозяином положения. Коля мазнул взглядом по гостю и вдруг удивлённо вскинул брови:

— Илюха? Васильев! Ты, что ли? Какими судьбами в наших краях?

Оказалось, парни были отлично знакомы по университету. Николай, мгновенно оживившись и действуя исключительно на правах брата хозяина квартиры, широким жестом распахнул двери просторной гостиной:

— Так, отставить двор! Танцуйте прямо здесь, места полно. А я побуду вашим главным режиссером.

Илья, обрадованный такой удаче, прошёл в зал, включил на колонке лёгкую, лирическую мелодию вальса и протянул Ире руку. Девушка замялась, помня утренний приказ Германа, но музыка уже играла, а летящая юбка сарафана так и просилась в движение. Они начали кружиться по паркету.

Коля тем временем с комфортом развалился на большом диване, закинув ноги на подлокотник. С широкой, предвкушающей ухмылкой он вытащил телефон, включил камеру и начал снимать видео их танца. «Посмотрим, как наш Бука отреагирует на филиал хореографического училища в его стенах», — подумал младший брат и размашистым движением отправил видеоролик в мессенджер Герману с припиской: «У нас тут кастинг на свадьбу, братец!»

Минут через тридцать монотонный вальс Коле откровенно надоел. Ему, привыкшему быть в центре внимания, претило сидеть на обочине чужого веселья.

— Не, ребят, это скука смертная! Какая подтанцовка, где страсть? — Коля решительно поднялся с дивана, подошёл к колонке Ильи и лёгким движением переключил трек.

Из динамиков резко, дерзко и чувственно ударили первые, рваные аккорды аргентинского танго. Николай, широко улыбаясь, бесцеремонно отодвинул растерявшегося Илью в сторону, подхватил Иру за талию и резко притянул к себе, заставляя её подчиниться ритму.

Широкая юбка её сарафана взметнулась в воздухе. Ира попыталась отстраниться, но Коля, весело смеясь, уверенно повёл её в шаге, закручивая в экспрессивном, ломаном танце.

Именно в этот секундный притир входная дверь квартиры не просто открылась — она буквально влетела внутрь, с грохотом ударившись о стену.

На пороге гостиной вырос Герман Сергеевич.

Мужчина был страшен. Лицо бледное до синевы, глаза полыхали яростным, безумным зелёным огнём, а дыхание вырывалось из груди с тяжёлым свистом. Увиденное видео в телефоне и так довело его до точки кипения, а застав брата, прижимающего к себе Иру в интимном танце, он окончательно потерял контроль. Корсет под рубашкой натянулся до предела.

— Вон, — негромко, но с такой убойной, вибрирующей силой выдавил Герман, что музыка из колонки показалась писком комара. — Оба. Вон из моей квартиры. Быстро.

Илья, моментально оценив габариты и дикую ярость разъярённого преподавателя, подхватил колонку и мышью рванул к выходу. Николай попытался было вскинуть руки в примирительном жесте: «Гер, да ладно тебе, мы просто...», но встретив свинцовый, убийственный взгляд старшего брата, осекся. Поняв, что шутки кончились, Коля зло сплюнул, подхватил ветровку и быстрыми шагами вышел вслед за приятелем. В прихожей в последний раз хлопнула дверь.

Как только чужие шаги затихли, Герман сделал один тяжёлый вдох, и вся его напускная, яростная сила в секунду испарилась. Лицо исказилось от нечеловеческой судороги, ноги подкосились. Спина, перенёсшая дикую дорожную гонку на машине и резкий эмоциональный взрыв, окончательно сдалась.

Герман глухо, страшно застонал и, теряя равновесие, рухнул прямо на колени на паркет гостиной, тяжело упираясь дрожащими руками в пол.

— Герман Сергеевич! — Ира, у которой от страха за него перехватило дыхание, в один прыжок оказалась рядом.

Она упала на колени рядом с ним, наплевав на трещавший подол сарафана. Лихорадочно перехватив его под мышки и обхватив руками его сильное, но сейчас абсолютно беспомощное тело, девушка напрягла все свои силы. Детдомовское упрямство и адреналин сотворили чудо — она буквально потащила этого огромного, стонущего мужчину на себе через всю квартиру, шаг за шагом направляясь к его спальне, чтобы поскорее уложить на жёсткий матрас.

Ира ловкими, уверенными движениями освободила Германа от промокшей от пота рубашки, аккуратно расстегнула жёсткие липучки ортопедического корсета и стянула тяжёлые ботинки. Мужчина глухо стонал, уткнувшись лицом в матрас. Действуя без паники, чётко и собранно, словно на учениях, Ира быстро сбегала к его аптечке и вернулась с ампулой сильного обезболивающего, шприцем и спиртовой салфеткой.

Она бережно помогла Герману поудобнее устроиться на животе, а затем, ни секунды не колеблясь, уверенным движением приспустила край его брюк, оголяя верхнюю часть ягодицы. Для двадцатилетней девчонки это действие могло показаться смущающим, но детдомовское прошлое давно научило Иру отсекать лишний стыд, когда человеку рядом плохо. Набрав лекарство, она привычным, отточенным жестом ввела иглу внутримышечно.

Уже через пару минут дыхание Германа выровнялось, а дикая, ослепляющая боль в пояснице начала медленно отступать, сменяясь спасительным онемением. Мужчина слегка повернул голову и со смесью глубокого изумления, шока и тщательно подавляемой неловкости уставился на бывшую студентку. В его взгляде читался немой вопрос: откуда у Селезнёвой с журфака такая пугающая, хирургическая ловкость?

— Бабушка — медсестра, — тихо ответила Ира на его невысказанный вопрос, аккуратно выбрасывая использованный шприц в пакет. Она присела на край кровати, устало опустив плечи. — Она сильно болела перед тем, как... ну, перед тем, как меня в детский дом забрали. Вот и научила меня делать уколы, когда мне всего десять лет было. Чтобы я ей помогать могла.

Герман молча слушал её хриплый голос, чувствуя, как лекарство окончательно блокирует остатки боли.

— А учила она меня на тряпичных куклах, — добавила Ира с грустной, едва заметной улыбкой, разглаживая пальцами складки на своем сарафане. — Говорила: «Если на кукле научишься ткань не рвать, то и человеку больно не сделаешь». Вот и пригодилось.

Замескин закрыл глаза, переваривая услышанное. Эта девчонка, которую он так высокомерно считал легкомысленной прогульщицей и завалил на экзамене, открывалась ему с совершенно иной, глубокой и израненной стороны. Между ними больше не было барьера из правил английского языка — осталась только общая на двоих тишина и шрамы, которые каждый из них так тщательно прятал от мира.

Ира аккуратно натянула одеяло до его груди, но стоило ей закончить с уколом, как весь накопившийся за день стресс, страх за него и остатки стыда выплеснулись наружу яростной волной. Она выпрямилась, уперла руки в бока и сердито уставилась на своего работодателя.

— Вы вообще нормальный, Герман Сергеевич?! — вполголоса, но с нажимом отругала его Ира, и в её глазах вспыхнули злые искорки. — Зачем вы примчались, сломя голову?! Что такого страшного случилось? Подумаешь, Коля включил музыку, и мы репетировали дурацкий танец для свадьбы подруги! Из-за этого нужно было лететь через весь город, швыряться дверями и доводить себя до паралича?! Вы о своей спине хоть секунду думаете?!

Герман лежал неподвижно, ошеломленный её внезапным напором. Его «козья морда» сейчас выглядела скорее растерянной, чем суровой. Он привык, что студенты перед ним трепещут, а брат огрызается, но чтобы его так отчитывала собственная домработница — это было за гранью его лингвистического и жизненного опыта.

Ира раздраженно выдохнула, успокаиваясь, и уже гораздо тише, задумчиво добавила:

— В общем, так. Вам придется недельку отлежаться. Никаких поездок, никаких нагрузок. Полный покой, пока мышцы вокруг шрама не придут в норму.

Замескин от возмущения даже попытался приподняться на локтях, но тут же поморщился от глухого отголоска боли.

— Селезнева, ты в своем уме? — глухо заворчал он, сверкнув зелеными глазами. — Какая неделя?! У меня через два дня репетиторство с Алехиным, а к концу месяца я обязан сдать в печать финальную главу монографии! Работа не может ждать, пока я тут...

— Никаких «но», Герман Сергеевич! — перебила его Ира, и в её тоне проскользнула такая железная, непреклонная интонация, которой позавидовал бы даже его отец-полковник. — Я вам запрещаю. Алехину я сама позвоню и перенесу занятие, а монография ваша подождет. Если вы сейчас встанете, то уколы блокады вам больше не помогут — поедете на операционный стол. Вы этого хотите?

Герман открыл рот, чтобы выдать ей сокрушительную тираду о субординации, правилах дома и её месте в этой квартире, но наткнулся на её решительный, упрямый и одновременно полный искренней тревоги взгляд. Силы спорить куда-то испарились. Лекарство приятно туманило мозг, а осознание того, что эта девчонка права и действительно пытается его защитить, неожиданно согрело изнутри.

Он тяжело вздохнул, закрыл глаза и покорно, едва заметно кивнул, утыкаясь лицом в подушку:

— Ладно... Твоя взяла, Селезнева. Свободна.

Ира победно улыбнулась, забрала пустую ампулу и тихонько вышла из спальни, прикрыв за собой дверь. Впереди была целая неделя, когда грозный «Инквизитор» окажется в её полной и безраздельной власти.