Касаясь пустоты (джен)

Даже когда стало ясно, что кричать бесполезно, Марк продолжал звать. Реже, тише, экономя остатки воздуха в сдавленных легких, но продолжал — потому что молчание казалось окончательным предательством по отношению к тому, кто всё ещё держал его там, наверху. ​Резкий штормовой ветер подхватывал звук прямо у губ, рвал его на части и швырял обратно в обледеневший капюшон.

Марк висел в абсолютной, непроглядной тьме. Страховочная система, принявшая на себя весь его вес, с беспощадной силой въелась в бедра и грудь, пережимая артерии. Сломанная нога уже не просто болела — она отзывалась тупой, пульсирующей вспышкой на каждый микроскопический толчок натянутой верёвки. Но хуже физической боли было ощущение этой мертвой, натянутой струны, уходящей наверх, в никуда.

​ Он думал не только о себе. Чем больше времени прошло — двадцать минут, тридцать, час, — тем сильнее его накрывало осознание того, что происходит на том конце. Он представлял Дэвида. Представлял, каково это — час за часом вжиматься в осыпающийся фирн, упираться сводимыми судорогой ногами в тающий снег и удерживать чужие восемьдесят килограммов веса. Висеть самому — было адской мукой. Но держать другого, не зная, жив ли он, не имея возможности ни вытащить его, ни спуститься, и чувствовать, как под тобой медленно рушится гора, — было настоящим безумием.

​Марк знал: Дэвид не видит его, не знает, что он всё еще жив. И эта тонкая, натянутая до предела нейлоновая нить была единственной связью, которая всё ещё удерживала их обоих от провала в небытие.

Он снова попытался найти зацепку. Развернулся на верёвке, вытянул руку, ощупывая ледяную стену в поисках хоть какой-то трещины, хоть какого-то выступа. Ледоруб в его руке скользил по гладкому льду, не оставляя следа, но он продолжал пробовать — то выше, то левее, то вдруг резко разворачиваясь всем телом, чтобы дотянуться до участка стены, который раньше был вне досягаемости. Каждое движение отзывалось новой волной боли в сломанной ноге, но он заставлял себя не останавливаться. Пока он двигался, пока пытался — было ощущение, что он ещё что-то контролирует, что он ещё часть этой борьбы, а не просто груз на верёвке.

На несколько секунд снегопад вдруг ослаб — не прекратился совсем, но поредел настолько, что луч фонаря, до этого тонувший в сплошной белой круговерти, пробился чуть дальше обычного. Марк торопливо повёл лучом вокруг себя, пытаясь наконец понять, где он находится, — и то, что он увидел, оказалось хуже любых предположений.

Он висел не в узкой расселине между двумя близкими стенами, как ему казалось до этого в темноте. Стены расходились в стороны, открывая взгляду нечто куда более обширное — разлом в теле ледника, уходящий и вширь, и, насколько хватало света, вниз, в черноту, у которой, кажется, не было дна. Снизу тянуло странным, тяжёлым холодом, не похожим на морозный воздух снаружи, — тем сырым, вековым холодом, что скапливается в толще льда за века и никогда не согревается солнцем. Он вдруг отчётливо, до дурноты ясно осознал: если верёвка сейчас подведёт, если Дэвид не удержит, он не просто упадёт — он исчезнет в этой черноте, соскользнёт в глубину, откуда его никто и никогда не сможет достать. Не спасатели, не Дэвид, никто. Здесь не будет тела, которое найдут, не будет истории, которую расскажут, — просто провал, забирающий человека без следа, без возможности даже похоронить.

Эта мысль испугала его сильнее, чем сама боль в ноге, сильнее, чем холод, сильнее, чем неизвестность наверху. Не сама смерть — то, что от него не останется и следа, что где-то там, внизу, подо льдом, он будет лежать десятилетиями, а может, и веками, вмёрзший в толщу ледника, и никто никогда не узнает, что случилось.

Снегопад снова сгустился, и видение исчезло так же быстро, как появилось, вернув его в прежнюю слепую, ревущую темноту. Но то, что он успел увидеть, теперь стояло у него перед глазами так же ясно, как если бы свет всё ещё горел.

— Чёрт, — выругался он вслух, зло, на самого себя, будто мог что-то изменить одним этим словом. — Чёрт, чёрт...

— Идиот, — сказал он себе следом, уже тише, но с той же злостью. — Сколько раз ходил по горам, сколько раз проверял каждый шаг — а тут сорвался, как новичок.

Он знал, что это несправедливо к самому себе — в такой темноте, в такую бурю не разглядел бы и куда более осторожный человек, — но справедливость сейчас не имела значения. Ему нужно было на кого-то злиться, а злиться на бурю, на ночь, на саму гору было бессмысленно: они не слышали, не отвечали, им было всё равно. Себя же можно было ругать бесконечно, и в этой злости было что-то, что на короткое время придавало сил, отвлекая от нарастающего отчаяния.

— Сам виноват, — повторил он, стиснув зубы. — Сам, никто больше.

Он снова рванулся вбок, пытаясь дотянуться до чего-то, что видел мгновение назад при свете фонаря, — какой-то выступ, показавшийся ему чуть менее гладким, чем остальная стена. Рука скользнула по льду, не найдя опоры, и он едва не всхлипнул от бессилия — не от боли, а именно от этого ощущения полной, абсолютной беспомощности, когда тело ещё пытается, а гора просто не даёт ему ни единого шанса. Отчаяние подступало волнами: то отступало, когда он находил в себе силы для новой попытки, то накрывало с новой силой, когда очередная попытка заканчивалась ничем.

Он подумал о Дэвиде — снова, уже, наверное, в десятый раз за этот час — и от этой мысли стало только хуже. Что, если из-за него, из-за его неосторожности на спуске, погибнут они оба? Что, если там, наверху, Дэвид сейчас теряет последние силы, удерживая вес человека, который не может сделать для собственного спасения ровным счётом ничего? Марк стиснул зубы так, что заболела челюсть, и снова рванулся к стене — на этот раз просто чтобы двигаться, чтобы не думать, чтобы отчаяние не поглотило его целиком.

Он снова ухватился за верёвку над головой. Она была натянута мёртво, превратившись в монолитный нейлоновый стержень. Марк зажал её в кулаке и изо всех сил ударил по ней снизу, пытаясь выбить хоть какую-то вибрацию, передать наверх хотя бы дробный дрожащий импульс. Раз, другой, третий — вкладывая в эти глухие удары всё, что ещё оставалось в занемевших руках. Молчи он и дальше — и Дэвид мог бы решить, что там, внизу, уже некому подавать знаки. Марк бил по струне снова и снова, пытаясь через этот каменистый натяг передать одно-единственное сообщение: я здесь, я жив. Ответа не было — ни встречного движения, ни изменения в натяжении, — но он продолжал, потому что остановиться означало бы признать, что там, наверху, уже некому отвечать, а этого он не мог себе позволить думать

Он раскачивался, вращался, снова и снова возвращаясь к одной и той же мысли: должен быть выход. Должна быть хоть какая-то зацепка, хоть какой-то уступ, за который можно ухватиться прежде, чем случится то, что он теперь так отчётливо себе представлял.

Но минуты забирали своё — медленно, методично, без единой паузы. Холод, забиравшийся всё глубже под одежду, медленно, но неотвратимо гасил в нём эту решимость — не потому что он сдавался, а потому что тело физически переставало подчиняться. Сначала перестали слушаться пальцы — сжимать ледоруб становилось всё труднее, хватка слабела помимо воли. Потом онемели предплечья. Дыхание, и без того затруднённое сдавившей грудь обвязкой, стало прерывистым, коротким.

Боль в ноге, до этого острая, пульсирующая при каждом движении, начала меняться — не утихать, а как будто отдаляться, становиться чем-то внешним по отношению к нему самому, будто она принадлежала не ему, а кому-то другому, кого он наблюдал со стороны. Он попытался ухватиться за эту боль, использовать её, как использовал злость несколько минут назад, — заставить себя двигаться назло ей, — но силы для этого больше не было. Каждая новая попытка давалась тяжелее предыдущей, а результат оставался тем же: скользящая по льду рука, ускользающая опора, ничего.

В какой-то момент он поймал себя на том, что уже не помнит, зачем тянется рукой в сторону — просто тянется, по инерции, без ясной цели. Мысли, ещё недавно чёткие и последовательные, начали путаться, обрываться на середине, соскальзывать в сторону, будто разум, как и тело, устал держаться за одну точку.

Он посмотрел вверх. Там, высоко, в разломе между ледяными стенами, виднелся клочок неба — и, кажется, звёзды. Он не был уверен, что это звёзды. Может быть, ему уже мерещилось — мороз и выматывающая многочасовая борьба вполне могли рисовать перед глазами то, чего не было на самом деле. Но он смотрел на эти далёкие, дрожащие точки света, и в этом взгляде было что-то умиротворяющее, чего он не чувствовал уже очень давно.

Он попытался снова позвать Дэвида, но голос вышел слабым, едва слышным даже для него самого, будто принадлежал не ему, а кому-то, кто говорит во сне. Он удивился этому — удивился отстранённо, без тревоги, как удивляются чему-то, что происходит не совсем с тобой. Часть его сознания, ещё способная рассуждать, отметила это как тревожный знак, что-то, что следовало бы исправить, взять под контроль, — но у этой части уже не было сил докричаться до остального него самого.

Ярость, с которой он ещё недавно рвался найти опору, схлынула. Не потому что он решил перестать бороться, а потому что бороться было уже физически нечем. Тело, вымотанное до предела холодом, болью и многочасовым напряжением, начало отключаться слой за слоем — сначала мышцы, потом ясность восприятия, потом даже способность бояться. Он висел неподвижно, обмякший, почти безвольный, и где-то на границе сознания мелькала мысль, что именно эта безвольность странным образом приносит облегчение: больше не нужно было напрягаться, сопротивляться, удерживать контроль над телом, которое всё равно его не слушалось.

Марк не знал, сколько прошло времени в этом полусне — минуты или, может быть, дольше. Реальность истончилась до нескольких разрозненных ощущений: гул ветра где-то далеко наверху, холод, который перестал быть болью и превратился просто в фон, дрожащие огни над головой, то ли звёзды, то ли что-то другое. Мысли текли медленно, вязко, не задерживаясь ни на чём подолгу.

Он больше не чувствовал сломанной ноги — ни боли, ни самого её присутствия, будто она осталась где-то в другой, более ранней части этой ночи, вместе со злостью, с попытками зацепиться за лёд, со всем тем, что требовало от него быть живым и деятельным. Осталось только тело, обмякшее в обвязке, покачивающееся на верёвке в такт медленным, едва ощутимым порывам ветра снизу, из глубины разлома. Где-то на самом дне сознания ещё теплилось слабое, почти забытое желание бороться, но у этого желания больше не было сил, чтобы превратиться в движение.

И потом — короткий, резкий толчок, на секунду пробивший онемение, но так и не вернувший контроль над телом. ​В одну секунду натяжение, которое было его единственной опорой всё это время, исчезло, и тело перестало быть точкой в пространстве, привязанной к чему-то, — оно стало просто падающим предметом, летящим вниз, в ту самую черноту без дна, которую он видел несколько минут назад.

​ Марк не закричал. Не успел — и не смог бы, даже если бы захотел: то полусонное, обмякшее состояние, в которое погрузило его тело изнеможение, оказалось сильнее любого инстинкта. Он падал безвольно, расслабленно, будто во сне, а та узкая нить сознания, что ещё оставалась в нём, отстранённо, без страха и без единой мысли, наблюдала за этим падением словно со стороны — как будто не он падал, а кто-то другой, чья-то тень, летящая в темноту, которой не было видно конца.

​

Он не успел ничего понять. В одно мгновение натяжение, которое было его единственной опорой всё это время, исчезло, и тело перестало быть точкой в пространстве, привязанной к чему-то, — оно стало просто падающим предметом, летящим вниз, в ту самую черноту без дна, которую он видел несколько минут назад.