Даларанский патруль: Ночная смена (гет)

Часть 1. Пробуждение, или Утро добрым не бывает, но старается

Алан Доннер проснулся оттого, что кто-то писал у него на груди.

Не больно. Даже приятно — если бы не было так неожиданно. Палец двигался медленно, с явным удовольствием художника, который никуда не спешит и точно знает, что заказчик проснётся не раньше, чем автор закончит. Волосок кисточки, только тёплый. Круг. Черта. Ещё круг, поменьше. Что-то извилистое, похожее на восьмёрку, которую уронили и не стали поднимать.

Алан сделал то, что делают все паладины Штормграда, когда их будят прикосновением: рванулся, схватился за меч, обнаружил, что меча нет, схватился за то место, где меч должен был лежать, обнаружил, что там лежит подушка, и только после этого — уже с некоторым опозданием, зато основательно — открыл глаза.

Мир оказался серым и золотым одновременно. Серым — потому что рассвет в Даларане начинается снизу, с мостовых, и поднимается вверх неохотно, как студент на первую пару. Золотым — потому что сквозь щель между шторами протиснулся один-единственный луч, наткнулся на пылинки и решил, что это его личная сцена.

В луче, подперев голову рукой, лежала Вель'ара Солнечный Ветер.

Волосы её были распущены и разметались по подушке чёрным озером, и в этом озере луч утонул окончательно и бесславно. Зелёные глаза смотрели на Алана с выражением, которое он про себя классифицировал как «кошка, только что доевшая чужую сметану и не собирающаяся это обсуждать». Палец — тот самый, преступный — замер в воздухе на середине руны.

Пахло от неё чародейской пыльцой, сухо, немного как от разряда молнии, вчерашним кофе и чем-то ещё. Чем-то тёплым, что Алан не мог опознать, но что вызывало острое, почти богохульное желание остаться в этой кровати навсегда, а желательно — до конца времён, и пусть Свет как-нибудь сам разберётся.

— Доброе утро, сияющий, — сказала она. Ни капли смущения. Только удовлетворённость. — Ты храпишь.

— Паладины не храпят, — ответил он. Голос со сна был хриплый и чужой, будто его одолжили у кого-то простуженного.

— Паладины много чего не делают. А потом выясняется, что очень даже. — Она убрала палец и села, потянувшись всем телом, как тянутся только эльфы и кошки — с явным намерением занять весь доступный объём.

Одеяло съехало с её плеча. Алан отвёл взгляд. Отвёл недостаточно быстро, потому что кровать под ним предательски скрипнула, а Вель'ара — ещё предательнее — фыркнула.

— Доннер. Мы вчера целовались под магический фейерверк, разнесли Эмпатический Коллектор на детали, часть которых до сих пор ищут в фонтане, и признались друг другу в чувствах при трёх свидетелях и одном коте. Можешь уже смотреть без специального разрешения комиссии.

— Я стараюсь быть джентльменом, — пробормотал он.

— Ты стараешься быть паладином. Это хуже. Джентльмены хотя бы иногда моргают.

Она спустила ноги с кровати. Половица под ней скрипнула — тонко, обиженно, с той особенной интонацией, с какой скрипят казарменные полы, помнящие ещё Вторую войну. Койка была рассчитана на одного стража среднего телосложения, и вчера они на ней разместились исключительно потому, что законы физики в Даларане иногда отвлекаются на что-нибудь более интересное.

Алан осторожно посмотрел вниз, на собственную грудь. На коже действительно осталась руна. Точнее, три с половиной: круг, черта, круг поменьше и незаконченная загогулина, светящаяся слабым зелёным, как гнилушка в лесу.

— Что ты написала?

— Ничего непристойного, если ты об этом. — Вель'ара подняла с пола рубашку, встряхнула, оглядела критически. — Это стабилизирующий контур. Второго уровня. Держит поток, чтобы тебя не разносило по утрам.

— Меня разносит по утрам?

— Тебя разносило сегодня в четыре часа, — сообщила она буднично. — Ты во сне засветился так, что я подумала — рассвет. Встала, посмотрела в окно, а там ещё честная темень и пьяный маг пытается открыть дверь чужого дома собственным носом. Возвращаюсь — ты лежишь и светишь. Как маяк. Как очень довольный собой маяк.

— Прости.

— Не извиняйся, это было даже красиво. Просто я предпочитаю спать в темноте, а не в святости. — Она натянула рубашку через голову, и голос стал на секунду глухим. — Вставай. У нас куча дел. Допрос Мал'дриса, отчёты — три штуки, из них одна с приложениями, — поиск Келдрина. И ещё надо понять, что вообще случилось с нашей магией.

Алан сел на кровати и наконец осознал, о чём она говорит.

После вчерашнего — после того, как Свет и Чародейство сплелись в одну золотисто-зелёную косу и ударили в Коллектор, — что-то изменилось. Он чувствовал её. Не «рядом» — этого мало. Внутри. Как будто в грудной клетке появилась вторая, маленькая комната, и в ней кто-то живёт: ходит, переставляет вещи, иногда усмехается. Он ощущал её усталость. Её холодные ступни на холодном полу. Её раздражение на застёжку рубашки, которая цеплялась за прядь волос. И ещё — под всем этим, ровным глубоким тоном — привязанность. Тёплую и очень настороженную, как у зверя, который позволил себя погладить, но лапу с земли не убрал.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросил он.

— Ещё как. — Вель'ара прижала ладонь к груди, чуть ниже ключиц, и на секунду её лицо стало непривычно серьёзным. — Твоя душа, Доннер, это нечто. Она поёт. Постоянно. Псалмы, гимны, что-то хоровое на литургическом наречии, и всё это в трёх голосах. Я всю ночь спала под а капелла. Теперь понимаю, почему ты светишься: ты просто не можешь иначе. Это не работа. Это устройство.

— А твоя?

Она усмехнулась — быстро, привычно, как надевают перчатку.

— Моя? Тёмный подвал. Заваленный старыми секретами, неоплаченными счетами и огрызками формул, которые я так и не доделала, потому что доделывать скучно. Пыль по щиколотку. Где-то в углу капает. И ещё там живёт кот.

— Архивариус?

— Нет, другой. Мой собственный, внутренний. — Она села на край кровати, чтобы натянуть сапог, и говорила уже в сапог, вниз, не поднимая головы. — Он злой, чёрный, кусок уха отгрызен, и он никого туда не пускает. Меня саму не всегда пускает, между прочим.

— И?

— И теперь туда заходит Свет. Твой. Просачивается снизу под дверь, как из-под неплотно прикрытой двери в коридор. — Она справилась с сапогом и наконец подняла голову. — А коту нравится. Он лёг в это пятно и уснул. Впервые за... долго. Так что поздравляю, Доннер. Ты приручил моего внутреннего кота, и я до сих пор не решила, обижаться мне или нет.

Алан не нашёл, что ответить. Он вообще редко находил, что ответить, когда она говорила такие вещи — тем самым ровным голосом, каким другие люди сообщают, что кончился хлеб.

Поэтому он просто встал и начал одеваться.

Движения выходили медленные — и не только потому, что вчера его дважды приложило о камень. Каждое движение отдавалось эхом где-то на краю сознания. Эхо было не его.

Оно было зелёным.

Он поднял руку — и на периферии, за пределами глаз, качнулось что-то, будто в соседней комнате тоже подняли руку, но чуть позже и чуть иначе. Он застегнул ремень — и почувствовал слабое, отражённое ощущение чужой ткани на чужой коже. Ничего страшного. Просто мир стал на один слой толще.

— Кстати, — сказала Вель'ара, закалывая волосы двумя шпильками и третью держа в зубах, отчего речь получалась смазанной, — у тебя в душе есть одна очень странная штука. Я вчера заметила, но решила не спрашивать сразу. Из деликатности.

— У тебя есть деликатность?

— Есть. Маленькая. Я её редко достаю, она мнётся. — Шпилька перекочевала из зубов в причёску. — Так вот. Ты боишься уток.

Алан замер с одной штаниной в руке. Поза была не самая героическая.

— Откуда ты...

— Я же говорю: я чувствую твои эмоции. И там, глубоко, под Светом, долгом, благородством и, простите, тремя слоями устава, лежит ровный, отчётливый ужас перед утками. Как камень в фундаменте. — Она развернулась к нему всем корпусом, и в зелёных глазах отчётливо зажглось нехорошее веселье. — Это, Доннер, неожиданно.

— Это не утки, — сказал он, чувствуя, как загорелись уши. — Это лебеди.

— О. Ещё лучше.

— Меня в детстве укусил лебедь. За палец. Мне было шесть. Он был размером с меня, шипел, как чайник, и у него в глазах не было ничего человеческого.

— В глазах лебедя обычно нет ничего человеческого, — согласилась она, — в этом их прелесть.

— С тех пор я настороженно отношусь к крупным водоплавающим.

— Настороженно.

— Настороженно.

— Паладин, — сказала Вель'ара с наслаждением, растягивая слово, как ириску, — который в одиночку вышел на трёх культистов, держал щит под тараном тёмной энергии и вчера принял на грудь заклинание, от которого у меня до сих пор звенит в левом ухе, — настороженно относится к лебедям.

— Это профессиональная осторожность. Лебедь бьёт крылом с силой, достаточной, чтобы сломать человеку руку. Это, между прочим, в справочнике.

— Ты смотрел в справочнике.

— Я проверял. Один раз.

— Один?

— Три. — Он всё-таки надел штанину. — Но с большими перерывами.

Вель'ара подошла, поднялась на носки и поцеловала его в щёку — коротко, сухо, как ставят печать.

— Я никому не скажу. Это будет наш маленький секрет. Один из.

— Спасибо, — буркнул Алан.

И понял, что ему приятно. Странно, неправильно, глубоко приятно — оттого, что она знает о нём то, чего не знает никто. Даже наставник в Штормграде, старый брат Ансельм, который знал про Алана всё, включая то, сколько раз тот в четырнадцать лет пытался поднять двуручник и сколько раз ронял его себе на ногу, — даже он не знал про лебедя.

А она теперь знает. И не смеётся. Точнее, смеётся, но как-то так, что от этого становится теплее, а не холоднее.

Вель'ара уже стояла в дверях, застёгивая плащ.

— Идём. И, Доннер...

— М?

— Руну не стирай. Хотя бы до обеда. Мне так будет спокойнее.

Он посмотрел на себя — на слабо светящиеся круг, черту и незаконченную загогулину под тканью рубашки.

— Ты её не дописала.

— Я знаю, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне помешал один нервный паладин, который хватается за меч раньше, чем открывает глаза.

-

Часть 2. Коридор, или Казарма просыпается неохотно

Казарма Магического Патруля просыпалась так же, как просыпается любая казарма в любом городе любого мира: постепенно, со скрипом и с большим количеством ненормативной лексики, доносящейся из-за неплотно прикрытых дверей.

Коридор второго этажа был длинный, узкий и обладал акустикой концертного зала — недостаток, о котором архитектор, судя по всему, не подозревал, а последующие поколения стражей узнавали в первую же ночь. По стенам тянулись магические светильники, половина которых мигала, потому что их чинили в порядке живой очереди, а очередь была живая только формально.

На подоконнике стоял горшок с чем-то зелёным и колючим. Табличка под горшком гласила: «НЕ ПОЛИВАТЬ. ОНО ПИТАЕТСЯ САМО». Ниже, другим почерком: «И НЕ ГЛАДИТЬ». Ещё ниже, третьим, очень мелким: «Серж. Пемброк, выздоравливайте».

Из-за двери двенадцатой комнаты доносился героический храп. Из-за четырнадцатой — спор о том, кто вчера доел паштет. Из-за шестнадцатой — тишина, потому что там жил сержант Хмырь, а к сержанту Хмырю никто не совался даже во сне.

— Доброе утро, — сказал Алан, столкнувшись в коридоре с уборщицей.

Уборщица — дворфийка по имени Берта, ростом Алану по грудь и шириной примерно в полтора Алана — оглядела его снизу вверх, потом Вель'ару, потом снова его, и в этом взгляде было столько всего, что хватило бы на небольшую поэму.

— Доброе, — сказала она.

И всё. Больше ничего. Просто «доброе» — с той интонацией, с какой в суде произносят «продолжайте».

Она посторонилась, пропуская их, и Алан прошёл мимо, чувствуя спиной, как его провожают взглядом, и чувствуя вдобавок — через связь — как Вель'ару это ужасно, невыносимо забавляет.

«Не смейся», — подумал он.

Он не был уверен, что она услышит.

Она услышала. Не слова — интонацию. И тут же в его груди развернулось ехидное, тёплое, совершенно неприличное для утра понедельника веселье, будто кто-то щёлкнул его по носу изнутри.

— Так, — сказал Алан вслух, останавливаясь. — Это надо обсудить.

— Что именно?

— Ты сейчас засмеялась. У меня. Внутри.

— А ты сейчас попросил меня не смеяться. У меня внутри. — Вель'ара пожала плечами. — Мы квиты. Двигайся, Доннер, ты перегородил коридор, а к Берте лучше не поворачиваться спиной дважды за одно утро.

Они спустились по лестнице. Ступеньки были каменные, стёртые посередине до вогнутости — за двести лет по ним прошло столько сапог, что камень сдался. На площадке между этажами висела доска объявлений, и Алан, как всегда, притормозил.

Доска была шедевром. Не в художественном смысле — в антропологическом.

«ГРАФИК ДЕЖУРСТВ» — перечёркнут крест-накрест, поверх приписано: «НЕАКТУАЛЬНО СМ. НОВЫЙ».

«НОВЫЙ ГРАФИК ДЕЖУРСТВ» — тоже перечёркнут. «СМ. САМЫЙ НОВЫЙ».

«САМЫЙ НОВЫЙ ГРАФИК» — не перечёркнут, но залит чем-то бурым и совершенно нечитаем.

«Утеряна перчатка, левая, кольчужная, с рунами. Нашедшего прошу вернуть. Она кусается, но не сильно. Мартин, к. 9».

«ВНИМАНИЕ! В связи с инцидентом от 14-го числа запрещается проносить в столовую артефакты класса B и выше. Артефакты класса A разрешается проносить, если они не голодные».

«Кто взял мою кружку — верни. Я знаю, что это ты. Я не знаю, кто ты, но я знаю, что это ты».

И, свежая, приколотая поверх остальных ровно посередине, отчего слегка загибалась:

«ПОЗДРАВЛЯЕМ Л. АЛАНА ДОННЕРА И В. СОЛНЕЧНЫЙ ВЕТЕР С УСПЕШНЫМ ЗАВЕРШЕНИЕМ ОПЕРАЦИИ «ФОНТАН». ОТДЕЛЬНО ПОЗДРАВЛЯЕМ С ТЕМ, ЧТО ВСЕ ОБ ЭТОМ И ТАК УЖЕ ЗНАЮТ».

Подпись отсутствовала. Почерк был подозрительно похож на почерк писаря Тобиаса, который в Патруле отвечал за документооборот, вражду с канцелярией и распространение сплетен со скоростью, недостижимой для магической связи.

Вель'ара прочитала объявление, склонив голову набок.

— Быстро.

— Очень.

— В Даларане, — сказала она задумчиво, — новости распространяются быстрее света. Потому что свету надо лететь, а сплетне достаточно захотеть.

Она аккуратно сняла листок с гвоздика, сложила вчетверо и убрала за пазуху.

— Зачем? — спросил Алан.

— На память. — Пауза. — И чтобы Берта не прочитала.

— Берта уже прочитала.

— Берта уже написала, — мрачно поправила Вель'ара. — Ты просто ещё не сравнил почерк.

-

Часть 3. Столовая, или Завтрак с последствиями

Столовая Патруля располагалась на первом этаже и по совместительству служила залом собраний, клубом, пунктом обмена слухами и местом, где раз в месяц происходили драки — исключительно на почве еды, потому что все другие поводы для драк капитан Зул'рак ликвидировал административно.

Пахло тут, как во всех столовых мира: капустой, подгоревшим маслом и специями.

Свет падал из высоких стрельчатых окон косыми полосами, в которых плавала пыль вперемешку с мельчайшими крупицами маны — в Даларане пыль почти всегда слегка светилась, и уборщицы это ненавидели, потому что грязь, которая мерцает, выглядит как результат недоработки, а не как результат жизни.

Арчибальд сидел за угловым столом, спиной к стене — привычка гнома, который однажды получил по затылку собственным изобретением и с тех пор предпочитал контролировать периметр.

Перед ним стояла тарелка. На тарелке лежало нечто.

Нечто выглядело как галета — плоское, бежевое, с дырочками. Но пахло оно... Алан втянул воздух и немедленно передумал это делать.

— Что это? — спросил он, садясь.

— Питательный концентрат по формуле Мехагона, — с гордостью ответил Арчибальд, не переставая жевать. — Полный дневной рацион в одной пластине. Витамины, минералы, восемь видов протеина и стимулятор нервной проводимости.

— Он шевелится.

— Это стимулятор нервной проводимости, — объяснил гном. — Он честно предупреждает, что работает.

Рядом с тарелкой стоял детектор.

Детектор Арчибальда был легендой Патруля — не потому, что он что-то хорошо детектировал, а потому, что он выжил. Прибор пережил три взрыва, одно падение с башни, купание в фонтане и попытку сержанта Хмыря разобрать его на запчасти. Корпус его был замотан изолентой трёх цветов — синей, красной и той таинственной, которую в Даларане производили гоблины и которая держала лучше двух других, но иногда начинала светиться.

При виде Алана и Вель'ары детектор тихо загудел, повёл медным раструбом, как собака ухом, — и заиграл.

Свадебный марш.

Не весь. Первые восемь тактов, зато с большим чувством и лёгким дребезжанием на верхней ноте.

— Выключи, — сказала Вель'ара, садясь напротив.

— Не могу.

— Арчи.

— Не могу, — повторил гном с набитым ртом. — Он теперь реагирует на вас двоих автоматически. Резонансная пара — сильнейший источник когерентного эмоционального излучения в радиусе... — Он посмотрел на шкалу. — В радиусе этого здания, если честно.

— И что, никак?

— Я пробовал отключить модуль реакции. Тогда он начинает орать «ЛО-О-ОЖЬ!» на всё подряд. Вообще на всё. Вчера он двадцать минут кричал на солонку.

— Почему на солонку?

— Потому что на ней написано «соль», — сказал Арчибальд, — а внутри перец. Кто-то пошутил на прошлой неделе, и с тех пор мы живём в мире, где солонка — лгунья.

Он запил концентрат чаем. Чай был Патрульный — то есть чёрный, крепкий и способный при необходимости заменить дубление кожи.

— Так что пусть лучше играет марш. Это романтично.

— Это раздражает, — сказала Вель'ара.

— Романтика всегда раздражает окружающих. В этом её главная функция. — Гном отложил вилку, вытер руки о фартук, который надевал поверх мантии, потому что мантию было жалко, а фартук уже нет. — Кстати. Как вы себя чувствуете? После вчерашнего. Я провёл предварительный анализ вашей магии, пока вы спали.

Пауза получилась короткая, но насыщенная.

— Ты анализировал нашу магию, — очень ровно сказал Алан, — пока мы спали.

— Ну да.

— В нашей комнате.

— В коридоре! — оскорбился Арчибальд. — Я стоял в коридоре. Прибор берёт через стену, если стена не экранированная, а у вас стена штукатурка на дранке, там даже мышь не экранируется. — Он подумал. — Мышь там, кстати, есть. Одна. Судя по сигнатуре — беременная.

— Арчи.

— Вы так мило лежали в обнимку, — продолжил гном безмятежно, — что будить было жалко. А наука не ждёт. У науки график.

Вель'ара медленно опустила лоб на сложенные руки.

— Я его когда-нибудь превращу во что-нибудь.

— Не превратишь, — сказал Алан.

— Не превращу, — согласилась она в стол. — Но я хочу, чтобы он знал, что я думала об этом. Долго. С деталями.

— Я записал, — оживился Арчибальд и достал из кармана листок, испещрённый значками, стрелками, тремя пятнами от чая и одним отпечатком кошачьей лапы. — У меня две новости. Хорошая и... сложная.

— Начинай с хорошей, — сказала Вель'ара, поднимая голову.

— Хорошая: ваша магия синхронизирована. Полностью. — Гном постучал по листку. — Смотрите. Вот твоя сигнатура, Вель. Чародейство, второй класс, характерная зубчатая структура, много гармоник — это норма для арканистов, вы все дёрганые.

— Спасибо.

— А вот Доннер. Свет, ровная волна, почти синусоида, отвратительно стабильная. Обычно эти два спектра друг друга гасят. Как если бы вы одновременно играли на скрипке и стучали молотком — формально музыка, фактически стройка.

— А сейчас?

Арчибальд перевернул листок.

На обороте была одна линия. Она шла ровно, а потом вдруг сплеталась сама с собой — золотая и зелёная нить в косу, — и дальше уже не расплеталась, только пульсировала.

— А сейчас, — сказал гном тихо, и в его голосе впервые не было ни ехидства, ни гордости, только чистый восторг исследователя, — сейчас вы играете на скрипке молотком. И получается.

Все трое некоторое время смотрели на листок.

Детектор доиграл марш и, помолчав из уважения, начал сначала.

— Практически это значит вот что, — Арчибальд снова стал деловым. — Когда вы вместе, вы сильнее, чем по отдельности. Не в сумме — в произведении. Вель пускает фаербол, Доннер в этот момент держит ауру — фаербол выходит примерно в полтора раза мощнее. Возьмётесь за руки — двойной эффект. Прямой контакт снимает потери на передачу.

— А если поцелуемся? — спросила Вель'ара с безукоризненно невозмутимым видом.

Арчибальд слегка покраснел. У гномов это выражается специфически: уши стали пунцовыми, а брови на мгновение встали дыбом, отчего он приобрёл вид взволнованного филина.

— Теоретически, — сказал он, глядя строго в листок, — эффект утроится. Практически я бы не рекомендовал делать это в бою.

— Почему?

— Отвлекает.

— Кого?

— Всех, — с достоинством сказал Арчибальд. — Включая противника, что, по идее, тактическое преимущество, но я как учёный не готов рекомендовать методику, побочным эффектом которой является то, что я тоже перестаю понимать, что происходит.

— Принято к сведению. — Вель'ара повернулась к Алану. — Слышал, Доннер? Мы теперь боевая единица с коэффициентом три икс.

— Я слышал. — Алан ещё переваривал. — А сложная новость?

Гном отодвинул тарелку. Это был плохой знак: Арчибальд не отодвигал еду просто так.

— Сложная в том, что синхронизация работает в обе стороны. И не только по магии. — Он постучал пальцем по детектору, и тот на секунду сбился с марша. — Вы теперь чувствуете эмоции друг друга. Не «угадываете» — чувствуете. Это значит, что скрыть что-то будет практически невозможно. Разозлится один — второй это ощутит. Испугается один — второму станет страшно, причём он не сразу поймёт, чего именно он боится, потому что источник не у него в голове.

— Мы уже заметили, — сказала Вель'ара. — Я знаю, что он боится лебедей.

— Я настороженно отношусь!

— Лебедей? — Арчибальд моргнул. — Погодите, а почему лебе...

— Не в этом дело, — быстро сказал Алан.

— Да, — согласился гном, но лицо у него сделалось такое, что стало ясно: он записал. Мысленно, но в двух экземплярах. — Дело в другом. Ваша связь — это не заклинание. Это отпечаток. Ваши ауры переплетены физически, на уровне структуры, и расплести их обратно можно только... — Он замялся.

— Только? — переспросил Алан.

— Я не знаю, — честно сказал Арчибальд. — В литературе описано четыре случая. В трёх из них никто не пытался. В четвёртом попытались, и там дальше в источнике идёт пробел на полторы страницы, потому что писец, судя по всему, уволился.

Вель'ара медленно кивнула, будто именно этого и ожидала.

— И ещё, — добавил гном. — Если один из вас пострадает, второй это почувствует. Если один окажется в опасности — второй будет знать. Это хорошо. Это может спасти жизнь. Но. — Он поднял палец. — Келдрин. Если он узнает про эту связь, он попытается её использовать.

— Каким образом?

— Например, схватит одного, а больно сделает обоим. Ну то есть буквально: держит тебя, Вель, а кричит при этом Доннер, потому что дистанционная передача болевого сигнала по резонансному каналу — штука неприятная и, к сожалению, эффективная. — Арчибальд поморщился. — Или настроит свой Мега-Коллектор на частоту вашей связи. Тогда он будет тянуть ману не из города — из вас. Напрямую. И чем сильнее вы будете друг за друга держаться, тем быстрее он вас выпьет.

В столовой стало тихо. То есть не совсем: где-то громыхнула кастрюля, кто-то за дальним столом рассказывал анекдот и уже сам смеялся на середине.

Детектор доиграл марш и деликатно перешёл на что-то медленное, в миноре.

— В общем, — подытожил Арчибальд, — это одновременно ваше главное преимущество и ваша главная уязвимость. Как всё по-настоящему хорошее. Будьте осторожны.

За окном заорали чайки.

Даларанские чайки, как известно, магические — не потому, что они умеют колдовать, не умеют, к счастью, а потому, что живут в насыщенном мановом поле и от этого немного не в себе. Кричат они не «чай-чай», как их приличные морские родственники, а «МА-А-АНА! МА-А-АНА!», и этот крик бесит абсолютно всех, включая Совет Шести, который трижды выносил вопрос на голосование и трижды не набирал большинства, потому что архимаг Модера считала, что это часть городского колорита.

— Ладно, — сказала Вель'ара, поднимаясь. — Пойдём поговорим с Мал'дрисом. Может, он знает, где Келдрин.

— А завтрак? — спросил Арчибальд.

Она посмотрела на его тарелку. Нечто на тарелке слегка шевельнулось.

— Я, пожалуй, воздержусь.

-

Часть 4. Целительница, или Не целуйтесь в бою

По дороге к камерам их перехватила Ирма Тесс.

Ирма Тесс была старшей целительницей Патруля, женщиной лет пятидесяти, ростом чуть ниже Вель'ары и характером примерно как у крепостной стены. Она носила серую мантию, никогда не носила украшений и держала в кармане катушку суровых ниток — не для магии, а для швов, потому что, по её глубокому убеждению, магия штопает быстро, а нитка надёжно.

— Стоять, — сказала она.

Алан остановился рефлекторно. Вель'ара — с полусекундной задержкой, из принципа.

— Мы спешим, — сказала эльфийка.

— Все спешат. — Ирма достала из кармана свёрнутую полоску бумаги, размотала. Полоска была разграфлена и исписана колонками цифр. — Доннер. Вчера ты получил три удара, из них один в стену на скорости, достаточной, чтобы оставить в этой стене отпечаток твоего доспеха. Я вчера не могла тебя осмотреть, потому что ты был занят.

— Чем? — спросил Алан, уже понимая, что зря.

— Целовался, — сказала Ирма без выражения. — Публично. На площади. Под фейерверк.

Вель'ара издала короткий звук, который при желании можно было принять за кашель.

— Рубашку.

— Здесь?

— Здесь. Тут коридор, а не собор. Задерни воображаемую занавеску и снимай.

Алан расстегнул рубашку. Ирма положила ладонь ему на рёбра — руки у неё были сухие и очень тёплые, — прикрыла глаза и постояла так секунд десять.

— Трещина в восьмом ребре была, — сказала она. — Теперь нет. Кто заращивал?

— Никто, — сказал Алан.

— Ты — Свет, ты себя не заращиваешь без концентрации, я тебя знаю двенадцатый год. — Ирма открыла глаза и посмотрела мимо него. — Ты?

Вель'ара пожала плечами.

— Я положила ему руку на грудь и сняла боль. Вчера. Я не лечила кость, я не умею лечить кость, я арканист.

— А кость срослась.

— Значит, повезло.

— Милочка, — сказала Ирма Тесс тем особенным тоном, каким целители произносят слово «милочка», когда хотят сказать «не морочьте мне голову, я вскрывала людей, которые врали убедительнее», — за двадцать шесть лет практики я видела ровно три случая, когда кость срасталась за ночь. Два из них были у троллей.

— А третий?

— А третий был у двух дураков, которые сцепились аурами и не сообразили, что теперь всё общее. — Она отпустила Алана и повернулась к эльфийке. — Руку.

Вель'ара, поколебавшись, протянула руку. Ирма взяла её за запястье двумя пальцами, будто щупала пульс, — и нахмурилась.

— Так. У тебя канал перегружен. Видишь, вот тут, — она провела ногтем по внутренней стороне предплечья, где под кожей едва различимо просвечивала бледная зеленоватая линия, — это не вена, это след потока. Вчера у тебя через него прошло столько, сколько ты обычно пропускаешь за месяц.

— Мне не больно.

— Тебе не больно, потому что часть нагрузки уходит в него. — Кивок в сторону Алана. — Он её ест. Не специально. Просто у него ёмкость больше, а разницы он не чувствует, потому что паладины устроены как ведро: пока не переполнилось — всё нормально, а когда переполнилось — уже поздно.

Алан открыл было рот.

— Молчи, — сказала Ирма, не глядя. — Я тебя лечу двенадцатый год, я знаю, что ты сейчас скажешь, и это будет «я в порядке».

Он закрыл рот.

— Хорошо, — сказала Ирма, отпуская руку Вель'ары. — Слушайте оба, я повторять не буду, у меня в лазарете студент с ожогом третьей степени, он пытался поцеловать саламандру.

— Зачем? — не выдержала Вель'ара.

— На спор. В Академии всё на спор. — Целительница убрала полоску бумаги в карман. — Итак. Первое. Вы теперь сообщающиеся сосуды. Это значит, что когда один из вас выкладывается, второй платит. Не сразу — с задержкой в несколько часов. Поэтому если сегодня вечером кто-то из вас вдруг сядет на пол посреди улицы — это не слабость, это расплата.

— Второе?

— Второе. Не тратьте связь на глупости. Каждое использование прожигает канал чуть глубже. Сейчас это дорожка. Через месяц такого — колея. Через год — русло, и вы уже не сможете быть по отдельности, даже если захотите.

— А мы захотим? — спросила Вель'ара.

Ирма посмотрела на неё долгим взглядом. Взгляд был не злой. Скорее усталый.

— Все когда-нибудь хотят побыть по отдельности, милочка. Хотя бы полчаса. Хотя бы чтобы спокойно поругаться в голове.

— И третье?

— Третье. — Ирма развернулась уходить и бросила через плечо, без всякой интонации: — Не целуйтесь в бою. Мне вчера гном объяснял теорию, я половину не поняла, но вторую половину поняла хорошо. Утроение — это очень много. Утроение — это когда потом кого-то выносят.

Она ушла, и её шаги стучали по камню ровно и деловито, как шаги человека, у которого впереди студент, саламандра и большой запас терпения.

Алан застегнул рубашку.

— Она нас отругала? — спросил он.

— Нет, — сказала Вель'ара задумчиво. — Она за нас испугалась. Просто целители пугаются с таким лицом.

-

Часть 5. Допрос, или Мал'дрис и его любовные романы

Камера Мал'дриса Похитителя Зари находилась в том же блоке, где ранее сидел Солариан, — только охранялась она втрое серьёзнее.

Два сержанта у двери, оба со скучающими лицами и совершенно не скучающими руками. Антимагический барьер — не тот дешёвый, который ставят на пьяных студентов, а настоящий, третьего контура, от которого волосы на предплечьях вставали дыбом, если подойти слишком близко. Подавители чар на запястьях и лодыжках — тяжёлые, свинцово-серые, с гравировкой мелким шрифтом, там было написано «собственность Магического Патруля» и, ниже, «не снимать, идиот».

И, на всякий случай, Архивариус.

Кот сидел на стуле у стены — не на сиденье, а на спинке, как это умеют только коты и очень пьяные акробаты, — и смотрел на задержанного с выражением, которое переводилось примерно как «я тебя уже однажды поцарапал, ничто не мешает мне повторить, у меня, между прочим, четыре лапы и много свободного времени».

Мал'дрис выглядел неплохо для человека, чей гениальный план был разрушен поцелуем.

Он сидел на койке, подложив под спину скатанное одеяло, и читал.

Книга была тонкая, зачитанная до бархатистости и с оторванным углом обложки. На обложке ещё можно было разобрать «...ца герцога» и половину нарисованной дамы в чрезвычайно необязательном платье.

При виде посетителей Мал'дрис заложил страницу пальцем и отложил книгу с явной неохотой.

— Патруль, — констатировал он. — И паладин с эльфийкой. Чувствую, вы пришли не просто поздороваться.

— Как ты? — спросил Алан, потому что был воспитан.

Мал'дрис моргнул. Он явно не рассчитывал на этот вопрос и на секунду выпал из образа.

— Спасибо, — сказал он наконец, — скучно. Кормят пресно. Сосед за стеной поёт. — Он подумал. — Не в такт.

Потом взгляд его сфокусировался, скользнул с Алана на Вель'ару, обратно — и остановился в пространстве между ними, на чём-то, чего в этом пространстве вроде бы не было.

— О, — сказал он совершенно другим тоном. — О-о.

— Что?

— Ваши ауры. — Он подался вперёд. Цепь подавителя тихо звякнула. — Они переплетены. Не наложены, не согласованы — переплетены. Слияние Сущностей, надо полагать? Причём стихийное. Без подготовки, без обряда, без стабилизирующего круга. — Он рассмеялся, коротко и почти восхищённо. — Вы вообще понимаете, что вы сделали?

— Это ты нам скажи, — ответила Вель'ара, разворачивая стул и садясь на него верхом, лицом к спинке. — Ты специалист по магии эмоций. Что с нами произошло?

Мал'дрис откинулся на койку и сложил руки на груди. Ему явно нравилось. Он был из тех людей, которые готовы простить вам разрушение дела своей жизни, если после этого вы попросите у них лекцию.

— То, что древние называли Резонанс Душ, — сказал он. — Термин неточный, романтический, но прижился. Механика такая. У любого разумного есть магическая сигнатура — не важно, колдует он или нет. Она формируется из... назовём это «характером». Из того, чего вы боитесь, что любите, что помните, о чём стараетесь не думать.

— Дальше.

— Дальше. Обычно сигнатуры не смешиваются. Они, как масло и вода, могут находиться в одном сосуде, могут даже красиво выглядеть в графине, но не смешиваются. Для смешения нужны три условия. — Он загнул палец. — Первое: очень сильный общий эмоциональный пик. Не «приятно». Пик. Ужас, восторг, любовь, всё сразу и в один момент.

— Было, — сказала Вель'ара.

— Второе, — второй палец, — присутствие свободной энергии в достаточном объёме, чтобы структура успела застыть. Фейерверк, взрыв артефакта, разряд источника — что угодно, лишь бы много и сразу.

— Тоже было.

— И третье. — Мал'дрис поднял третий палец и почему-то посмотрел не на Вель'ару, а на Алана. — Согласие. Настоящее. Не «я не против», не «а почему бы нет», а такое, при котором человек в глубине себя открывает дверь и убирает руку с ручки. Без этого первые два условия просто выжигают обоим нервную систему, и я, кстати, видел такое, и я не рекомендую.

В камере стало тихо.

Архивариус негромко мяукнул — коротко, на одной ноте. Кажется, осуждающе. Хотя от котов никогда точно не знаешь: возможно, он просто хотел есть.

— Обычно на это уходят годы, — продолжил Мал'дрис. — Годы совместной практики, десятки контролируемых сеансов, наставник в углу с гасящим жезлом на случай, если пойдёт вразнос. А вы уложились в... сколько там? Три дня знакомства и один вечер?

— Три дня, — сказала Вель'ара.

— Ты считала? — удивился Алан.

— Я считала, сколько мне ещё отрабатывать долг, — не моргнув, ответила она. — Совпало.

Детектор — Арчибальд принёс его с собой и держал под мышкой, как непослушного щенка, — тихо пискнул.

Все посмотрели на детектор.

Детектор промолчал и с достоинством уставился в стену.

— Так, — сказала Вель'ара, чуть быстрее, чем нужно. — Не в этом дело. Где Келдрин?

Мал'дрис долго молчал.

Он смотрел не на них — на свои руки, на серые браслеты подавителей, на то, как свет от лампы ложится на металл. Гладкое лицо его вдруг стало на десять лет старше.

— Келдрин, — произнёс он наконец, — не просто архимаг. Он гений. Безумный, но настоящий. Вы думаете, ему нужна власть?

— А не нужна?

— Власть — это когда тебе нужны другие, чтобы над ними властвовать. — Мал'дрис поднял голову. — Келдрину другие не нужны. Он хочет стать богом. Буквально. Технически. По чертежу.

— Как?

— Мега-Коллектор — не насос. То есть он и насос тоже, но это побочная функция, как у мельницы побочная функция — стоять красиво. Настоящее его назначение — трансформация. Когда он соберёт критический объём маны, Келдрин проведёт ритуал, который превратит его самого в существо из чистой магии. Без тела. Без старения. Без потребностей.

— И без эмоций, — сказал Алан.

Мал'дрис резко посмотрел на него.

— Откуда ты...

— По лицу твоему видно. Ты произносишь «без потребностей» и делаешь паузу перед следующим словом. Значит, следующее слово для тебя главное.

— Хм. — Похититель Зари помолчал. — Да. И без эмоций. Он считает эмоции дефектом. Ошибкой конструкции. Он говорил: «Разум — это лезвие, а чувства — ржавчина на нём». Он повторял это так часто, что я перестал слышать, а надо было услышать.

— Почему?

— Потому что человек, который называет ржавчиной любовь, страх и жалость, рано или поздно начнёт зачищать ржавчину и в других. — Мал'дрис пожал плечами. — Он и начал. С меня.

— Где он?

— Там, где много маны. Под Академией. В старых лабораториях — тех, что запечатали после эксперимента Тервуса. Вход из его личного кабинета, за фальшивой дверью в углу, она выглядит как чулан для мантий и, кстати, чулан для мантий там тоже есть, он не лишён чувства юмора.

Вель'ара и Алан переглянулись.

— Когда он планирует запуск? — спросила она.

Мал'дрис посмотрел на часы на стене — казённые, с треснувшим стеклом, которые в Патруле называли «зул'раковские», потому что капитан лично проверял их каждое утро.

— Сегодня. На закате. — Он сказал это без всякого драматизма, и от этого стало хуже. — Ему нужен момент, когда солнечный поток над городом меняет знак. Это длится примерно четыре минуты — пока диск касается горизонта. Тогда контур замыкается. Если вы не остановите его до этого — потом останавливать будет некого. И нечем.

— Почему ты нам это рассказываешь? — спросил Алан. — Ты на него работаешь.

— Работал, — поправил Мал'дрис. — Прошедшее время, паладин, это важная грамматическая категория, за неё многие умирали. — Он снова взял книгу, покрутил в руках, но открывать не стал. — Он меня использовал и выбросил. Не убил — это было бы честно. Просто перестал отвечать на сообщения. Я две недели писал ему, а он читал и не отвечал, и я знаю, что читал, потому что печати вскрывались.

— И поэтому ты его сдаёшь.

— И поэтому я его сдаю. — Мал'дрис улыбнулся, и улыбка была совершенно искренняя, поэтому очень неприятная. — Я, знаете ли, романтик. А романтики мстительны. Мы единственные, кто по-настоящему умеет обижаться, потому что для обиды нужно сперва во что-то поверить.

Они уже выходили, когда он окликнул:

— Эльфийка.

Вель'ара обернулась в дверях.

— Ваша связь. — Мал'дрис говорил тихо, чтобы не слышали сержанты. — Он о ней знает. Он знал ещё вчера вечером, я почувствовал сканирование через стену. И он будет бить не по тебе и не по нему. Он будет бить по нити между вами. Это... — он поискал слово, — это как ударить не по двум лошадям, а по упряжи. Лошади целы. Ехать некуда.

— Спасибо, — сказала Вель'ара.

— И ещё. — Мал'дрис поднял книгу. — Оставьте, а? Мне тут четыре главы до конца, и я хочу узнать, женится он на ней или нет.

Алан посмотрел на обложку.

— Женится, — сказал он.

— Ты читал?!

— Мама читала. Вслух. Мне было девять, я болел. — Алан пожал плечами. — Женится, но сначала на другой, потом та умирает от лихорадки в главе двадцать шестой, и потом уже женится.

Мал'дрис некоторое время смотрел на него с ужасом.

— Ты, — сказал он с чувством, — только что сделал моё заключение значительно менее приятным.

— Извини.

— Не извиняйся, паладин. Ты только что доказал, что в тебе всё-таки есть что-то от злодея.

-

Часть 6. Канцелярия, или Форма 12-Б

Дальше был отдел документооборота, и это была та часть дня, о которой в песнях не поют.

Отдел размещался в полуподвале — не потому, что бумаги не любят солнца, хотя и правда не любят, а потому, что двадцать лет назад кто-то решил, что канцелярия не производит шума и её можно задвинуть подальше. Решивший был неправ. Канцелярия производила шум. Просто он был другой природы: шелест, скрип перьев, стук печати и, самое главное, звук человека, который набирает воздух перед тем, как объяснить вам, почему вы всё сделали неправильно.

Писарь Тобиас встретил их с радостью паука, к которому в паутину наконец залетело что-то крупное.

— А-а, — сказал он. — Герои.

— Тобиас.

— Разрушители. — Он выдвинул ящик. — Легенды. Гордость Патруля. — Ящик выехал полностью и оказался неприлично глубоким. — Вам три формы. Двенадцать-А, двенадцать-Б и, отдельно, приложение семь.

— Что такое приложение семь? — спросил Алан.

— Приложение семь заполняется, когда в ходе операции пострадало имущество Академии стоимостью свыше пятисот золотых, — с наслаждением сообщил Тобиас. — Оно короткое. Три страницы. Но там нужно перечислить.

— Что перечислить?

— Всё.

Вель'ара посмотрела на стопку и вздохнула так, что пламя в лампе присело.

— Тобиас. У нас до заката осталось часов пять. Мы, вообще-то, идём спасать город.

— Город спасается уже двенадцать лет, — невозмутимо ответил писарь, обмакивая перо. — А форма двенадцать-Б не заполнена с прошлого вторника. Ты, Солнечный Ветер, вчера указала в графе «характер повреждений» — я цитирую — «оно само».

— Оно и правда само.

— «Оно само» — это не характер повреждений. Это мировоззрение.

Алан сел за узкий стол и придвинул к себе первый лист. Бумага была шершавая, дешёвая, с вкраплениями соломинок. Перо оказалось расщеплённым, и первое же слово вышло в две линии, как будто он писал двумя перьями сразу и слегка вразнобой.

«Форма 12-Б. Рапорт о применении магических средств воздействия».

Пункт 1. Ф.И.О. заявителя.

Тут всё было просто.

Пункт 2. Дата, время, место инцидента.

Тоже терпимо.

Пункт 3. Краткое описание примененных средств.

Алан задумался. Перо повисло. С кончика набухла и сорвалась клякса, аккуратно, будто прицельно, попав в центр пункта 3.

— Как это писать? — спросил он.

Вель'ара заглянула через плечо.

— Пиши: «объединённое воздействие Света и Чародейства».

— А если спросят, что это?

— Не спросят. — Она подтащила себе табурет. — Тобиас, скажи ему.

— Не спросят, — подтвердил писарь, не поднимая головы. — Канцелярия Академии никогда не читает пункт три. Они читают пункт девять.

— А что в пункте девять?

— «Сумма ущерба».

Алан перелистнул. В пункте девять была длинная пустая строка и подстрочное примечание: «указывать в золотых, с точностью до серебряной монеты; при невозможности определить — указать «подлежит оценке» и подготовить приложение 7».

— Подлежит оценке, — сказал Алан, записывая.

— Умница, — одобрил Тобиас. — Растёшь.

Дальше пошло веселее — в том смысле, в каком бывает весело при заполнении документов, то есть исключительно за счёт того, что вдвоём.

— «Пункт четыре: были ли привлечены гражданские лица», — прочитал Алан.

— Пиши «нет».

— Там была толпа. Человек триста.

— Они не привлекались, они пришли сами. — Вель'ара отобрала у него перо и дописала мелким аккуратным почерком: «присутствовали, не привлекались, не пострадали, аплодировали».

— Аплодировали?

— Пусть знают, что мы популярны. Это влияет на премию.

— Не влияет, — сказал Тобиас.

— Дай помечтать.

Приложение семь оказалось хуже всего, потому что там действительно надо было перечислять.

Фонтан «Сияющие Звёзды» — обесточен, повреждение декоративной чаши, скол мрамора 40 см.

Скамьи парковые, 4 (четыре) шт. — одна расколота, три сдвинуты с фундамента.

Фонарь магический уличный, 2 (две) шт. — перегорели.

Дерево декоративное (вид: клён даларанский малиновый) — обгорело с одной стороны.

— Оно отрастёт, — сказала Вель'ара, глядя, как Алан выводит про клён.

— Ты уверена?

— Нет, но я хочу, чтобы в документе было слово «отрастёт». Пусть у чиновника будет надежда.

Витрина лавки «Чары и приправы» — трещина, товар не пострадал.

Ставни жилого дома № 14 по Магической аллее — сорваны.

Голубь (1 шт.) — испуган.

Алан остановился.

— Голубь?

— Пиши, — сказала Вель'ара мрачно. — Хозяйка дома номер четырнадцать подала жалобу. Голубь был её, звали Персиваль, и после фейерверка он, цитирую, «стал нервный и перестал узнавать семью».

— Это в приложение семь?

— Да, туда, — подтвердил Тобиас с той тихой радостью, с какой люди его профессии наблюдают, как реальность укладывается в графы. — Пункт «прочее живое имущество».

— У вас есть графа «прочее живое имущество»?

— У нас есть графа «прочее живое имущество», — сказал писарь, — и в неё за двенадцать лет вписывали: голубя, двух собак, козу, ручного скорпида, чью-то бабушку и, один раз, элементаля воды, но того потом переклассифицировали.

Алан честно вписал Персиваля.

Полчаса спустя, когда всё было подписано, промокнуто, посыпано песком и сдано, они выбрались из полуподвала на воздух — и воздух показался неприлично свежим, а солнце неприлично высоким.

— Знаешь, — сказал Алан, — я всегда думал, что самое трудное в нашей работе — это бой.

— Наивный.

— Нет, я серьёзно. Меня в Штормграде учили держать строй, держать щит, держать удар. Никто ни разу не сказал, что придётся держать перо.

Вель'ара засмеялась.

Смех у неё был низкий и негромкий, совсем не такой, как её обычные колкости, и Алан поймал себя на том, что специально замедлил шаг, чтобы он длился дольше.

— Доннер, — сказала она, отсмеявшись, — вот тебе великая тайна мироздания. Все империи, все ордена, все великие армии и все тёмные властелины держатся на двух вещах. Первая — люди, готовые умереть.

— А вторая?

— Люди, готовые заполнить об этом форму. — Она поправила плащ. — И вторых, между прочим, всегда не хватает.

-

Часть 7. Оружейная, или Снаряжение с нежностью

Интендант Маркус был человеком, чья жизнь состояла из двух половин: в первой он выдавал снаряжение, во второй — принимал его обратно и вёл записи о том, в каком именно состоянии.

Вторая половина сделала его тем, кем он был.

Оружейная располагалась в длинном сводчатом помещении, где пахло маслом, кожей, оружейной смазкой и очень слабо — магией, потому что в дальнем углу стояли зачарованные клинки, и они, как все зачарованные клинки, потихоньку ионизировали вокруг себя воздух и мешали спать сторожевому ежу.

Ёж в оружейной действительно жил. Никто не помнил, откуда. Его звали Гвоздик, он ел жуков-точильщиков, которые подбирались к деревянным рукоятям, и в графе «прочее живое имущество» упоминался дважды.

Маркус посмотрел на вошедших с выражением человека, который знал, что этим кончится, и даже примерно представлял, во сколько это обойдётся.

— Вы, — сказал он.

— Мы, — согласился Алан.

— Вчера ты сдал мне щит. — Маркус выложил на стойку журнал и открыл на закладке. — Я записал: «щит стальной, окантовка серебряная, деформация центральной части, глубина вмятины четыре сантиметра, следы термического воздействия». Я такого не писал с осады.

— Извини.

— Не извиняйся. Я, наоборот, доволен. Щит принял удар, ты жив, щит списан — это правильная последовательность. Меня расстраивает обратная. — Он захлопнул журнал и полез под стойку. — Держи.

Он положил перед Аланом меч.

Клинок был длиннее прежнего сантиметров на пять, чуть уже, с долом на две трети. Металл был не серебристый, а слегка молочный, будто в сталь плеснули лунного света и размешали неаккуратно. По обуху шла надпись — мелко, почти неразличимо.

— Что тут написано? — спросил Алан.

— «Не оставляй в дожде», — сказал Маркус.

— И всё?

— А ты чего хотел? «Смерть врагам»? — Интендант фыркнул. — Мечи с пафосными надписями делают на заказ для знати, а знать ими режет торты. Этот делал мастер Бренн из Айронфорджа. Бренн пишет на клинках только полезное.

Алан взял меч.

Он ожидал привычной тяжести — и получил её, но не там, где ждал. Баланс был смещён к рукояти, и клинок лежал в руке не как груз, а как продолжение. Он повёл кистью. Воздух отозвался тонким, почти не слышным свистом.

И одновременно — где-то в груди, в той второй маленькой комнате, — что-то одобрительно шевельнулось. Вель'аре понравилось.

«Прекрати подглядывать», — подумал он.

«Прекрати светиться от радости, как ребёнок на именины, и я перестану замечать».

Словами она ничего не сказала. Просто стояла, скрестив руки, и рассматривала потолок с видом крайней незаинтересованности.

— Благословение держится примерно на триста ударов, — продолжал Маркус, — потом обновлять. Не рассчитывай, что оно вечное. Вечного никто не делает, потому что вечное невозможно продать дважды.

— А мне? — спросила Вель'ара.

— А тебе жезл. — Он выложил продолговатый футляр, откинул крышку. — Сердечник — кристалл из Азжола, оправа — тис, вставка — серебро с примесью титана. Пропускная способность на сорок процентов выше твоего старого.

Вель'ара взяла жезл. Покрутила. Взвесила на ладони. Провела большим пальцем по вставке.

— Тяжеловат.

— Он тяжеловат, потому что армирован, — терпеливо сказал Маркус. — Твой старый был лёгкий, потому что в нём была одна руна и дерево. Этот не треснет.

— Мне нравилось, что старый был лёгкий.

— Тебе нравилось, что старый был твой, — сказал интендант. — Через неделю этот тоже станет твоим, и ты будешь ныть, когда я заберу его на профилактику. Такова, Солнечный Ветер, природа привязанности.

Он выложил свёрток ткани — тёмно-зелёной, почти чёрной, с матовым отливом.

— Мантия. С защитой от вытягивания маны. Плетение двойное, с прослойкой из волокна ткачей Пустоты — не спрашивай откуда, я не спрашивал. Если Келдрин попробует тянуть из тебя энергию, мантия продержится минуту.

— Минуту?

— Шестьдесят секунд, — уточнил Маркус. — За шестьдесят секунд можно сделать очень много, если знать заранее, что их шестьдесят. Дальше — сама.

Он помолчал. Потом полез в ящик под стойкой — не тот, откуда доставал снаряжение, а другой, поменьше, открывавшийся ключом с пояса.

— И вот ещё. Это капитан передал.

На стойку легли два амулета.

Простые. Серебро, не полированное — матовое, с той лёгкой шероховатостью, которую даёт ручная работа. На обоих один и тот же знак: солнечный круг с расходящимися лучами, и сквозь него наискось проходит спираль чародейского контура. Не поверх. Не рядом. Сквозь — так, что нельзя понять, что рисовали первым.

— Амулеты Единения, — сказал Маркус. — Старая работа, лет двести. Делались для боевых пар — обычно наставник и ученик, реже супруги. Позволяют чувствовать состояние друг друга на расстоянии. Не мысли — состояние. Жив, ранен, без сознания, в панике. И направление.

— Направление?

— Куда идти. — Интендант постучал ногтем по серебру. — Если один потеряется, второй знает, в какую сторону.

Алан взял амулеты в ладонь. Они были тёплые — не как нагретый металл, а как живое: будто внутри у них что-то медленно работало.

— Сколько они стоят? — спросил он.

— Не спрашивай. Потом не сможешь надеть спокойно.

— Маркус.

— Много, — сказал интендант. — Капитан сказал буквально следующее: «Если они опять что-нибудь взорвут, пусть хоть выживут». И расписался в графе «выдано под ответственность командира подразделения». — Он посмотрел на них поверх стойки. — Понимаешь, что это значит?

— Что если мы их потеряем, платить будет он.

— Что если вы их потеряете вместе с собой, — сказал Маркус, — платить будет он. И вот этого он не переживёт.

Вель'ара молча надела амулет через голову. Цепочка скользнула под воротник.

Алан сделал то же.

Когда застёжка щёлкнула, он почувствовал лёгкий толчок — не удар, а как будто натянули провисшую нить. Мир на секунду качнулся и встал ровнее. И в груди, в маленькой комнате, кто-то сел удобнее.

Он поднял глаза и увидел, что Вель'ара смотрит на него. Прямо, без обычной насмешки. У неё было лицо человека, который сейчас скажет что-то важное.

— Доннер.

— Да?

— Ничего, — сказала она. — Потом.

— Почему потом?

— Потому что если скажу сейчас, — она поправила ворот, — то весь день буду думать, зачем сказала. А у меня в планах думать о другом.

Уже в дверях Маркус их окликнул:

— Эй. Доннер.

— Да?

— Ты когда-нибудь возвращал мне снаряжение целым?

Алан честно задумался.

— В первый год. Дважды.

— Три раза, — сказал интендант. — Я считал. — Он снова раскрыл журнал и обмакнул перо, показывая, что разговор окончен. — Постарайся сделать четвёртый. Мне для статистики.

-

Часть 8. Город, или Дорога, на которой всё продаётся

От казармы до Академии было двадцать минут пешком — если идти прямо. Прямо в Даларане не ходил никто, потому что улицы Даларана проектировали маги, а маги считают, что кратчайшее расстояние между двумя точками — вопрос дискуссионный.

Они шли через Магический квартал.

Полдень. Свет падал отвесно, и мостовая — розовый гранит с вкраплениями кварца — блестела так, что резало глаза. Из открытых окон пахло: сначала выпечкой, потом чем-то химическим, потом опять выпечкой, потом откровенно рыбой, хотя до ближайшего моря было далеко, а Даларан вообще-то летал.

Вопрос, откуда в летающем городе рыба, обсуждался периодически. Официальная версия — телепортационная доставка. Неофициальная — что где-то есть пруд. Третья, шёпотом, — что лучше не спрашивать.

Торговец на углу выставил лоток с «настоящими фрагментами Мега-Коллектора» — по три серебряных за штуку.

Алан остановился.

— Мега-Коллектор ещё не взорвался, — сказал он.

— Пока, — жизнерадостно ответил гоблин с золотым зубом и в шляпе, на два размера превосходившей его амбиции. — Но взорвётся! У вас же теперь такая репутация, что я закупился заранее. Оптом.

— Это просто камни.

— Это, уважаемый, инвестиция в грядущее. — Гоблин наклонился и понизил голос. — А тебе скидка. Как разрушителю. Возьми парочку — потом самому же понадобятся. Для отчёта.

Вель'ара, не останавливаясь, бросила через плечо:

— Через приложение семь.

— Что? — не понял гоблин.

— Ничего. Обращайтесь.

Дальше была площадь Сияющих Звёзд.

Фонтан всё ещё стоял обесточенный. Чаша была накрыта холстиной, из-под холстины торчал угол расколотого мрамора, вокруг — заграждение из четырёх столбиков и верёвки, к которой прибили табличку:

«ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ. РЕМОНТ. ВОССТАНОВЛЕНИЕ ОЖИДАЕТСЯ НА СЛЕДУЮЩЕЙ НЕДЕЛЕ, ЕСЛИ ПАТРУЛЬ БОЛЬШЕ НИЧЕГО НЕ ВЗОРВЁТ».

Ниже кто-то дописал углём: «спасибо за фейерверк, было красиво».

Ещё ниже, другим почерком: «а мне на голову упал кусок скамейки».

И совсем внизу, третьим: «зато романтично».

Алан долго смотрел на табличку.

— Мне неловко, — сказал он.

— Мне тоже, — отозвалась Вель'ара. — Но по другой причине.

— По какой?

— Кусок скамейки упал на голову моему бывшему клиенту. Он мне за три консультации не заплатил. — Она задумчиво склонила голову. — Я думаю, это Свет. Твой. Через меня. Он теперь мстит за меня, а я даже не просила.

— Свет так не работает.

— Свет так работает, ты просто ещё не всё про него знаешь.

У края площади, под навесом, играл на лютне бард — плохо, но громко, что в барде важнее. Алан сначала не вслушивался, а потом вслушался и споткнулся на ровном месте.

«...и был там паладин, что светом сам сиял,

и чародейка тьмы, что свет его приняла,

и там, где встретились огонь и благодать,

там фонтан взорвался, ох, там фонтан взорвался...»

— Уже, — сказала Вель'ара, не поворачивая головы.

— Суток не прошло!

— Восемнадцать часов. И он ещё на рифму «благодать — принять» время потратил, а мог за десять управиться.

Бард, заметив внимание, приосанился и добавил в голос вибрато.

— Идём быстрее, — сказал Алан.

— Нет уж. — Вель'ара остановилась, скрестила руки и с явным удовольствием прислушалась. — Тут будет второй куплет. Я хочу знать, что он про меня насочинял.

Во втором куплете выяснилось, что у чародейки были «очи как весенняя листва» и «сердце, что таилось, будто клад».

— «Очи как весенняя листва», — повторила Вель'ара с невыразимым отвращением. — Доннер. Если ты когда-нибудь так меня назовёшь, я тебя превращу.

— В тыкву?

— В тыкву — это была шутка. Тут я шутить не буду.

Она бросила барду медяк — не из благодарности, а, судя по лицу, из чувства долга перед профессией.

Арчибальд, семенивший позади с детектором под мышкой, деловито заметил:

— Между прочим, песня — тоже носитель. Мелодия закрепляет эмоциональную сигнатуру в общественном поле. Если её будут петь месяц, ваша связь станет чуть-чуть прочнее.

— Что? — Вель'ара обернулась.

— Массовая память, — пожал плечами гном. — Когда много людей одинаково представляют себе что-то, оно немножко становится правдой. Это, кстати, основной принцип работы храмов, флагов и репутации.

— То есть нас укрепляет плохой бард с площади.

— Формально да.

Вель'ара молча вернулась, дала барду ещё три медяка и сказала:

— Пой громче.

-

Часть 9. Академия, или Город внутри города

Академия Даларана не была учебным заведением. У учебных заведений есть расписание, ректор и границы. У Академии всё это тоже имелось, но условно, потому что в первую очередь она была местом, где семьсот лет подряд что-то происходило и не всё из этого потом убрали.

Её построили на месте старого источника маны — не рядом, а прямо на нём, потому что архитекторы той эпохи ещё не знали слова «осторожность», зато твёрдо знали слово «эффективность». Источник за века выгорел, но стены успели напитаться. Теперь тут даже штукатурка была слегка волшебной: приложи ладонь, подожди — начинает покалывать.

Главный вход был не главным. Главным был боковой, потому что через парадный ходили только на церемонии и делегации, а все остальные — через боковой, и все это знали, включая делегации, которые тоже иногда пытались, но их разворачивали.

У бокового входа стоял вахтёр.

Вахтёр был голем. Точнее, был им когда-то — сейчас это была конструкция из камня и бронзы, отчасти перестроенная поколениями студентов, отчасти самим собой. Одна рука, вторую он потерял в 587-м и не считал нужным восстанавливать, три глаза, два штатных, третий приделал кто-то в качестве курсовой, и голос, похожий на трение жерновов.

— ПРО-ПУСК, — сказал голем.

Вель'ара показала бляху Патруля.

Голем изучил её всеми тремя глазами по очереди.

— ПА-ТРУЛЬ, — согласился он. — ЦЕЛЬ ПО-СЕ-ЩЕ-НИЯ.

— Служебная надобность.

— НЕ ЯВ-ЛЯ-ЕТ-СЯ ЦЕ-ЛЬЮ. ЦЕЛЬ ПО-СЕ-ЩЕ-НИЯ.

— Мы идём в кабинет архимага Келдрина.

— КЕЛ-ДРИН ПРИ-НИ-МА-ЕТ ПО ЗА-ПИ-СИ.

— У нас ордер.

— ОР-ДЕР НЕ ЕСТЬ ЗА-ПИСЬ.

Вель'ара набрала воздуха. Алан почувствовал через связь короткую, яркую и совершенно неконструктивную вспышку — примерно такую, какая бывает у человека, всерьёз прикидывающего, сколько времени займёт разобрать голема на детали.

— Позволь мне, — сказал Арчибальд и вышел вперёд.

Гном посмотрел на голема снизу вверх — снизу очень вверх — и произнёс, чётко выговаривая каждый слог:

— СЕР-ВИС-НО-Е ОБ-СЛУ-ЖИ-ВА-НИ-Е.

Голем помолчал.

— СЕР-ВИС, — сказал он с явным облегчением, и что-то в его корпусе щёлкнуло. — ПРО-ХО-ДИ-ТЕ. ЛЕ-ВЫЙ ЛОК-ТЕ-ВОЙ СУС-ТАВ СКРИ-ПИТ.

— Посмотрю на обратном пути, — пообещал Арчибальд.

— БЛА-ГО-ДА-РЮ. ДО-БРО ПО-ЖА-ЛО-ВАТЬ В А-КА-ДЕ-МИ-Ю.

Они прошли.

— Как ты это сделал? — спросил Алан.

— Ему семьсот лет, — объяснил гном. — За семьсот лет в списке допущенных категорий накопилось примерно всё. Надо просто знать формулировку. «Служебная надобность» — не знает. «Сервисное обслуживание» — знает и любит, потому что его никто не обслуживает лет тридцать.

— Это ведь обман.

— Это интерфейс, — сказал Арчибальд. — Обман — это когда вводишь в заблуждение. А я просто говорю с ним на его языке. Он реально скрипит левым локтем, я слышал ещё от ворот.

Коридоры Академии были широкими и прохладными. Пол — мозаичный, с картами звёздного неба, по которым студенты, разумеется, ходили, отчего созвездие Ткача в районе центральной лестницы стёрлось до состояния «созвездие Чего-то».

По стенам висели портреты. Портреты в Даларане не висели молча — это дурной тон. Они переговаривались, обсуждали проходящих, иногда спали, а один архимаг третьего века регулярно храпел, из-за чего под ним поставили табличку: «Не будить. Просыпается в дурном настроении и начинает читать лекцию».

Мимо прошла стайка первокурсников — все с одинаковыми синими нашивками и одинаково затравленным выражением лиц. Один нёс перед собой на вытянутых руках горшок, в котором что-то булькало и дважды попыталось выглянуть.

— Практикум по алхимии, — прокомментировала Вель'ара. — Второй семестр. Я такое несла восемнадцать лет назад.

— И что было?

— Уронила. — Она пожала плечами. — В коридоре три дня пахло, а у декана неделю росли на подбородке маленькие голубые цветы. Он был не в восторге, хотя, признаться, они ему шли.

Из-за приоткрытой двери лекционного зала доносился голос:

— ...таким образом, третий закон Аркана гласит: энергия не исчезает, она переезжает. Куда именно она переезжает — это, коллеги, и есть содержание нашей дисциплины. Господин Веллер, если вы ещё раз уснёте на моей лекции, я сделаю так, что вы будете спать стоя и с открытыми глазами, а на экзамене я это выключу...

Алан замедлил шаг.

— Что? — спросила Вель'ара.

— Просто... — Он смотрел на дверь. — Я никогда не учился в таком месте. Меня учили в казарме и на плацу. Утром строй, днём меч, вечером устав.

— И тебе жаль?

— Не жаль. — Он подумал. — Странно. Я всю жизнь думал, что маги — это такие высшие существа. А тут просто студенты, которые спят на лекциях и роняют горшки.

— Мы и есть высшие существа, — невозмутимо сказала Вель'ара. — Просто высшие существа тоже иногда роняют горшки. Это не отменяет высшести. Это придаёт ей объём.

Они поднялись на пятый этаж по восточной лестнице.

Здесь было тише. Пятый этаж — это уже не студенты, это кабинеты, и по коридору стояла та особая тишина, какая бывает там, где за каждой дверью сидит человек, считающий свою работу важнее вашей.

Коридор был пуст. Почти все ушли готовиться к закатному ритуалу в обсерватории — в Академии обожали закатные ритуалы, потому что это считалось эстетичным, а эстетика в местном табеле о рангах стояла сразу после результативности и заметно выше безопасности.

Кабинет Келдрина был в самом конце.

Массивная дубовая дверь. Тёмная, почти чёрная от времени, с бронзовыми накладками. И табличка:

«АРХИМАГ КЕЛДРИН.

Приём по записи.

Без записи — превращение в камень».

Ниже была прикреплена вторая, поменьше, явно добавленная позже:

«Запись закрыта до конца семестра».

— Мило, — сказал Алан.

— Типичный Келдрин, — отозвалась Вель'ара, доставая жезл. — Дверь заперта. Причём магически, я чувствую отсюда. Надо взломать.

— Я могу попробовать, — предложил Арчибальд.

— Твой детектор взломает дверь?

— Нет. Мой детектор определит тип замка и переберёт варианты отклика. Теоретически. Если не запоёт.

— Ладно. Давай.

-

Часть 10. Замок, или Пять слоёв и три подвоха

Гном приладил детектор к двери. Прибор загудел, повёл раструбом, замигал сначала жёлтым, потом тревожно-оранжевым и начал плеваться узкой бумажной лентой, которая падала на пол и сворачивалась кольцами, как ленивая змея.

Арчибальд поднял ленту и стал читать вслух, водя пальцем:

— Так. Замок уровня архимага. Пять слоёв.

— Много? — спросил Алан.

— Для двери в кабинет — неприлично много. Пять слоёв ставят на хранилища. — Гном перевернул ленту. — Первый: определение личности. Простой. Смотрит, кто ты, и, если ты не Келдрин, переходит ко второму.

— А второй?

— Определение намерения. Тоже несложно, если намерение честное. — Он покосился на них. — У вас честное?

— Мы собираемся вломиться в кабинет архимага, — сказала Вель'ара.

— Значит, честное, — удовлетворённо кивнул Арчибальд. — Замки не понимают «хорошо» и «плохо». Они понимают «прямо» и «криво». Врать им бесполезно, а вот идти напролом иногда срабатывает.

Он покрутил верньер. Детектор щёлкнул.

— Третий слой. — Гном нахмурился. — Ага. Вот тут интересно. Третий с подвохом. Он задаёт вопрос.

— Кому?

— Сам себе, — сказал Арчибальд. — «Меня уже пытались открыть за последние сутки?» И если да — поднимает уровень тревоги.

— И?

— И да, — сказал гном. — Пытались. Сегодня в четыре утра.

Все замолчали.

— Он уходил и возвращался, — тихо сказала Вель'ара. — Или кто-то ещё пробовал войти.

— Или, — добавил Арчибальд, — он специально дёрнул замок, чтобы поднять уровень. Тогда тот, кто придёт, попадёт сразу на повышенный.

— Насколько повышенный?

Гном молча показал ленту.

Там, где раньше шли ровные точки, теперь тянулась плотная сплошная штриховка.

— Четвёртый слой — иллюзорный откат, — сказал он. — Если ошибёшься, дверь сделает вид, что открылась. Ты войдёшь — и окажешься в петле: тот же коридор, та же дверь, и так по кругу, пока не сядешь на пол и не сдашься.

— А как понять, что ты в петле?

— По табличке. — Арчибальд ткнул пальцем. — Вот эта, вторая. «Запись закрыта до конца семестра». В петле её не будет, потому что она новая, а петля отпечаталась раньше. Запомните её. Это ваша якорная деталь.

Алан посмотрел на табличку внимательно. Латунная, чуть перекошенная, левый винт вкручен не до конца, и по краю — тонкая царапина, идущая вверх наискось.

Он запомнил царапину.

— И пятый? — спросила Вель'ара.

— А пятый — тот, из-за которого написано про превращение в камень, — сказал Арчибальд буднично. — И это, к сожалению, не шутка юмора. Там честная петрификация третьего порядка. Обратима в течение сорока минут, дальше нет.

— Сорока минут, — повторил Алан.

— Ага. Так что если я ошибусь, у вас будет сорок минут, чтобы дотащить мою статую до целителей. — Гном деловито поплевал на пальцы. — Я вешу шестьдесят четыре килограмма. В камне — примерно двести десять. Учтите при планировании.

— Арчи.

— Что?

— Может, не надо?

Арчибальд обернулся.

И Алан впервые за всё знакомство увидел на лице гнома выражение, которое не было ни ехидным, ни восторженным, ни исследовательским.

— Надо, — сказал Арчибальд. — Потому что вы двое сейчас думаете, что вы тут главные. А главный тут я. Вы можете разнести что угодно, но вы не можете открыть эту дверь, не разнеся её. А если мы её разнесём, сработает сигнал, и Келдрин узнает, что мы идём. И встретит нас у Коллектора готовым, а не на полдороге.

Он повернулся обратно.

— Так что дайте мне девяносто секунд и не дышите в затылок. Особенно ты, Доннер. Ты дышишь как кузнечные мехи с чувством долга.

Девяносто секунд тянулись долго.

Детектор гудел на низкой ноте, которая медленно ползла вверх. Арчибальд крутил три верньера одновременно — двумя руками и, каким-то образом, локтем. Лента шла и шла, скапливаясь у него под ногами.

На сорок второй секунде прибор вдруг взвыл и попытался заиграть свадебный марш.

— Не сейчас! — рявкнул гном и стукнул по корпусу.

Марш оборвался на третьей ноте с обиженным дребезгом.

На семидесятой секунде Алан почувствовал, как Вель'ара взяла его за руку. Не демонстративно — просто нащупала и сжала. Ладонь была холодная.

Он сжал в ответ.

На восемьдесят девятой в двери гулко щёлкнуло. Потом ещё раз. Потом — тонкий, почти музыкальный звук, будто лопнула струна.

И дверь приоткрылась.

На палец. Сама. С тем тихим вздохом, с каким открываются двери, которые не хотели.

— Получилось! — просиял Арчибальд. — Я гений!

— Ты гений, — согласилась Вель'ара. — А теперь тихо. Мы не знаем, кто внутри.

— Никого, — сказал гном, глядя на шкалу. — Живых сигнатур ноль.

— Арчи. Ты помнишь, что твой прибор считает солонку лгуньей?

— ...Помню.

— Вот и я о том.

-

Часть 11. Кабинет, или Дневник, который не хотели читать

Кабинет Келдрина оказался ровно таким, каким Алан его себе представлял, и это его почему-то расстроило.

Огромный. Потолок терялся в сумраке, потому что окна были узкие и высокие, и свет входил в них двумя вертикальными полосами, между которыми стояла плотная библиотечная полутьма.

Книги. Стеллажи до потолка, с приставными лестницами на бронзовых полозьях. Книги стояли, лежали, торчали закладками, и по корешкам можно было проследить биографию: внизу учебники, выше монографии, ещё выше переводы, а под самым потолком, куда без лестницы не дотянуться, — то, что не переводят.

Банки. Целая полка банок с подозрительными жидкостями. В одной плавало что-то похожее на глаз, но с восемью зрачками. В другой — ничего, но табличка гласила: «образец 11, невидимый. НЕ ОТКРЫВАТЬ. Отвечает». В третьей плавала маленькая гроза: настоящая, миниатюрная, с крошечными молниями, которые били в стенки и стекали вниз.

Пахло старой бумагой, воском, пылью и слабо, на самом пределе различимости, — гарью.

В центре стоял стол из чёрного дерева, массивный, как жертвенник. На нём — чернильница, три пера, идеально ровная стопка чистых листов, циркуль, астролябия и раскрытый дневник.

Над столом висел портрет.

Портрет изображал самого Келдрина в парадной мантии, с посохом, на фоне условно-грозового неба. Художник явно старался, а заказчик явно вносил правки: скулы были острее, чем в жизни, а подбородок решительнее, чем позволяет анатомия.

При виде гостей портрет нахмурился.

— Хм, — сказал портрет.

Именно так: «хм». Отчётливо, с той брюзгливой интонацией, с какой это произносят люди, привыкшие, что после их «хм» кто-то начинает оправдываться.

Потом он прошептал что-то ещё. Слов было не разобрать, но тон не оставлял простора для толкований.

— Не обращайте внимания, — сказал Арчибальд. — Портреты в Академии все такие. Они, между прочим, чаще всего даже не помнят оригинала. Они помнят, каким оригинал хотел казаться. Это, если подумать, грустно.

Вель'ара уже шла к столу.

— Не трогай, — сказал Алан.

— Я и не трогаю. Я смотрю. — Она наклонилась над дневником, заложив руки за спину — привычка человека, который знает, что руки сами потянутся. — Почерк убористый. Мелкий. Наклон вправо, сильный нажим на согласных. Он торопился.

— Ты и почерк читаешь?

— Я двенадцать лет писала за архимагов конспекты. Я по почерку могу сказать, женат человек или нет и сколько он спал.

Алан подошёл и посмотрел через её плечо.

Записи были датированы. Последняя — вчерашняя.

Он начал читать — сперва из чувства долга, потому что улики, а потом уже не смог остановиться.

> «...расчёт по третьему контуру сходится. Потери на границе меньше, чем я боялся: 0,4% вместо предполагаемых двух. Это меняет всё. При таком КПД мне не нужен весь город. Хватит квартала. Но квартал — грубо, а весь город — красиво, и, если уж делать это единожды, надо делать красиво».

> «Тервус ошибался не в формуле. Тервус ошибался в цели. Он хотел усилить себя, оставаясь собой. Это как строить лестницу, стоя на ней».

> «Мал'дрис опять прислал письмо. Спрашивает, помню ли я, что обещал. Разумеется, помню. Память — функция разума, она не зависит от того, собираюсь ли я выполнять. Он путает память с обязательством, потому что он чувствует. Как все, кто чувствует, он считает, будто чувство создаёт долг. Это не так. Долг создаёт долг».

> «Двадцать шестой день. Заметил, что перестал слышать музыку. Не в смысле "не слушаю" — я и раньше не слушал. В смысле: коллега напевал что-то в коридоре, и я понял, что не могу определить, красиво это или нет. Я слышу интервалы. Я не слышу музыку. Это... удобно. Меньше отвлекает».

> «Двадцать девятый. Проверил себя: попытался вспомнить лицо матери. Помню овал, помню цвет глаз, помню, что она была ниже меня на голову. Не помню выражения. Оно ушло первым — выражения уходят первыми, они держатся на чувстве, а чувство я срезаю. Отметить: процесс идёт быстрее плана. Возможно, придётся ускорить остальное, чтобы успеть закончить, пока ещё есть кому хотеть закончить».

Алан выпрямился.

Ему стало холодно — не физически, а тем странным способом, каким становится холодно, когда понимаешь чужую беду и не можешь ей посочувствовать, потому что она уже успела стать бедой очень многих.

— Он не злодей, — сказал Алан.

— Он злодей, — возразила Вель'ара.

— Он злодей, — согласился Алан. — Но он не начинал злодеем. Он начинал человеком, который решил, что чувствовать больно, и придумал, как перестать. И это сработало. И теперь он идёт по инерции, потому что того, кто мог бы передумать, уже почти нет.

Вель'ара долго молчала.

Потом сказала, глядя в дневник:

— Знаешь, что самое неприятное?

— Что?

— Что я его понимаю. — Она перевернула страницу кончиком ногтя. — Я двенадцать лет жила по принципу «не привязывайся — и не будет больно». Это тот же метод. Просто без техники и без ритуала. Дешёвая версия. Народная.

Алан не сказал ничего. Он просто положил руку ей на плечо — и через связь пришло что-то, чему у него не было названия: не благодарность, не облегчение, а какое-то тихое, усталое «да».

— Так, — сказала Вель'ара уже другим голосом, стряхивая руку и одновременно чуть повернувшись так, чтобы рука не убралась совсем. — Дверь.

Дверь была в углу.

Неприметная, узкая, крашенная в тот же цвет, что и стена, — не для маскировки, а из особого пренебрежения, с каким красят двери, которые не считают дверьми.

На ней висел крючок. На крючке — запасная мантия.

— Чулан для мантий, — сказал Алан.

— Он был не лишён чувства юмора, — вспомнила Вель'ара слова Мал'дриса. — Ненавижу, когда злодеи оказываются остроумными. Это усложняет мою моральную позицию.

Она сняла мантию с крючка, аккуратно повесила на спинку стула — почему-то было важно не бросить её на пол, — и взялась за ручку.

Дверь открылась сама.

Из неё вышел человек.

Нет. Не человек.

-

Часть 12. Келдрин, или Дурная привычка уходить красиво

Эльф крови. Высокий — выше Алана на полголовы, а Алан был не маленький. Волосы серебристые, забранные назад в низкий хвост, аккуратно, без единой выбившейся пряди. Мантия глубокого синего цвета, без единого пятнышка, без единой складки не на месте.

И лицо. То лицо, которое Алан узнал бы где угодно, потому что оно висело в двух шагах позади него на стене, — только на портрете скулы были острее.

— Келдрин, — выдохнула Вель'ара.

— Солнечный Ветер. — Архимаг улыбнулся, и это была вежливая улыбка. Не злая. Вежливая. — Я тебя ждал. И тебя, паладин. И гнома с его раздражающим прибором.

Детектор возмущённо пискнул.

— Вы предсказуемы, — продолжал Келдрин, — как сюжет дешёвого романа. Впрочем, у дешёвых романов есть достоинство: они всегда доходят до конца.

— Где Мега-Коллектор? — спросил Алан, обнажая меч.

Клинок вышел из ножен с негромким сухим звуком, который в тишине комнаты прозвучал неприлично громко.

— Там, внизу. — Келдрин даже не посмотрел на меч. Он посмотрел на надпись по обуху, прищурился, прочёл и слегка поднял бровь. — «Не оставляй в дожде». Разумно. Бренн?

— Бренн.

— Хороший мастер. Он делал оправу для моего первого фокусирующего кристалла лет сорок назад. Брал недорого и ругался матом. — Архимаг сцепил пальцы перед собой. — Можете спуститься и посмотреть на устройство. Я не буду мешать. У меня, знаете ли, дела. Ритуал скоро, а я ещё не закончил приготовления.

— Ты не уйдёшь, — сказала Вель'ара, поднимая жезл.

— Уйду.

— Почему ты так уверен?

— Потому что вас трое и вы стоите в ряд, — сказал Келдрин с лёгким сожалением, как экзаменатор, надеявшийся на большее. — Никогда не стойте в ряд, Солнечный Ветер. В ряд стоят на построении и на казни. В бою стоят треугольником.

Он щёлкнул пальцами.

Дальше всё произошло очень быстро, и Алан потом много раз прокручивал это в голове, пытаясь разобрать на части.

Сперва воздух стал плотным. Не «густым», а именно плотным: как будто между ними и Келдрином вставили толстое стекло, и стекло это было живое.

Потом невидимая сила ударила Алана в грудь.

Он видел, как пол уходит вниз и вбок. Видел стеллаж, надвигающийся спиной вперёд. Услышал звук — короткий, деревянный, окончательный, — и понял, что этот звук издал он сам, врезавшись в полку.

Больно.

Очень больно. Тупо, широко, во всю спину, и следом — острая красная нить вдоль левого бока.

Но хуже было другое.

Вель'ара вскрикнула.

Она стояла в трёх шагах, целая, невредимая, и не могла вдохнуть — согнулась, прижав ладонь под рёбра. Туда же, где болело у него.

— Вот, — сказал Келдрин с искренним интересом человека, у которого сошёлся эксперимент. — Видите? Красиво.

Он шагнул ближе. Наклонился к Вель'аре — не касаясь, но достаточно близко, чтобы она увидела его глаза.

Глаза у него были странные. Алан заметил это даже сквозь звон в голове. Нормального эльфийского цвета, живые, ясные — и абсолютно пустые. Не злые. Не безумные. В них ничего не отражалось, потому что отражать было нечем.

— Ваша связь, — сказал Келдрин негромко, — прекраснейшее из того, что я видел за последние двадцать лет. Стихийный резонанс. Полное взаимопроникновение сигнатур. Знаешь, сколько лет исследователи бьются, чтобы получить это в лаборатории?

— Не трогай её, — прохрипел Алан, поднимаясь.

— Я её не трогаю. Я её изучаю. — Архимаг выпрямился. — И, честно говоря, я вам завидую. Отмечу это в дневнике: сегодня я испытал зависть. Она была бледная и продлилась около двух секунд, но она была. Приятно знать, что кое-что ещё осталось.

— Ты болен, — сказала Вель'ара сквозь зубы.

— Я излечиваюсь, — поправил Келдрин. — Разница в направлении. — Он поднял руку, и вокруг него закружился медленный вихрь синих искр. — Когда я вытяну ману из города, я замкну контур и через него — вашу связь. Я поглощу её. Ваш Свет, ваше Чародейство и то, что между ними. Не из жестокости. Из бережливости: жалко, если такое пропадёт.

— Ты не сможешь.

— Смогу. Вопрос был решён вчера в четыре утра, когда я откалибровал приёмник по вашей сигнатуре. Вы очень удобно спали в обнимку — сигнал был чистый, без помех. — Он на секунду задумался. — Кстати, паладин, ты во сне светишься. Это, вероятно, неудобно для соседки.

— Я перед ней уже извинился, — сказал Алан.

Келдрин моргнул.

И вот тут — впервые — в его лице что-то дрогнуло. Не эмоция. Скорее сбой: как будто отлаженный механизм наткнулся на деталь, которой не было в чертеже.

— Ты... извинился, — повторил он.

— Она сказала, что я мешаю ей спать. Я извинился.

— Зачем?

— Потому что мешал.

Архимаг молчал секунды три.

Потом отвернулся.

— Прощайте, — сказал он.

И исчез в вихре.

После него остался запах — сухой, с горькой ноткой, — лёгкое головокружение и звенящая пустота там, где только что стоял человек.

А ещё — Алан, который пытался подняться, опираясь на меч, и не очень успешно.

Вель'ара оказалась рядом раньше, чем он встал. Она не стала помогать ему подняться — она просто села рядом на пол и положила ладонь ему на грудь, поверх недописанной руны.

— Ты в порядке? — спросила она.

— В порядке.

— Не ври, у меня твой бок болит.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Из вежливости. — Её магия потекла в него — мягко, как тёплая вода, начиная от ладони и расходясь вширь. Боль не исчезла, но отодвинулась, стала фоном. — И ещё потому, что мне надо, чтобы ты сказал вслух. Когда ты говоришь вслух, я слышу, врёшь ты или нет.

— Ирма запретила тратить связь на глупости.

— Твоё ребро — не глупость. — Она убрала руку. — Вставай.

Алан встал. Спина отозвалась болью, но держала.

Арчибальд выбирался из-под перевёрнутого стула, прижимая к груди детектор, как младенца. Гном был цел — Келдрин, судя по всему, просто не счёл его достойной целью, и это было, пожалуй, самое обидное из всего, что сегодня произошло с Арчибальдом.

— Я записал, — сообщил он.

— Что?

— Всё. — Гном показал ленту. — Сигнатуру перехода, вектор, остаточную частоту. Он ушёл вниз, глубина примерно сорок метров. И... — Он замялся.

— И?

— И у него сигнатура почти не человеческая. — Арчибальд поднял глаза. — Я такое видел один раз, на практике, у элементаля. Он уже на две трети не тот, кем родился. Мал'дрис не преувеличивал.

Портрет на стене всё это время молчал.

Теперь он тихо сказал:

— Хм.

И, кажется, впервые — не осуждающе.

-

Часть 13. Спуск, или Лаборатории, где кончился Тервус

За фальшивой дверью действительно был чулан для мантий.

Три мантии на плечиках, коробка со сменными манжетами, зонт, в летающем городе зонт — предмет спорной необходимости, но у всех почему-то есть, и запах нафталина.

А за задней стенкой чулана — лестница.

Она уходила вниз кругами, узкая, с высокими неудобными ступенями, вырубленная не для людей, а для доставки грузов: посередине шёл жёлоб, отполированный до блеска. По этому жёлобу когда-то спускали ящики.

— Держитесь стены, — сказал Арчибальд. — Кто ступит в жёлоб — поедет.

— Далеко?

— До самого низа. Сорок метров. С ускорением.

Они пошли.

Первые двадцать ступеней были обычными. Дальше начались странности.

Сначала пропал звук шагов. Не совсем — он остался, но стал приходить с задержкой, как будто ботинок опускался здесь, а стучал где-то в соседнем помещении. Алан поймал себя на том, что считает: шаг — раз, два — стук.

Потом воздух стал холоднее — но неравномерно: на уровне лица тепло, на уровне колен холодно, будто спускаешься в воду.

На тридцатой ступени Вель'ара остановилась.

— Что? — спросил Алан.

— Ничего. — Она смотрела вверх. — Мы прошли тридцать ступеней?

— Тридцать одну.

— А лестница за нами — на пятнадцать.

Он обернулся.

Она была права. Пролёт над ними обрывался слишком близко: свет из чулана, который должен был остаться далеко вверху, светил будто с трёх метров.

— Пространственное искривление, — сказал Арчибальд с непрофессиональным восторгом. — Ух ты. Настоящее. Остаточный эффект от эксперимента Тервуса. Тут метрика поехала погулять и не вернулась.

— Насколько поехала?

— Ну, судя по всему, вниз мы идём быстрее, чем спускаемся. — Гном сверился с детектором. — Что, кстати, удобно.

— А обратно?

Арчибальд открыл рот. Закрыл. Посмотрел на прибор.

— А обратно мы подумаем на обратном пути, — сказал он бодро. — Это же будет уже другая задача, с другими начальными условиями и, возможно, другим настроением.

Стены здесь были влажными. По ним стелился мох — не обычный, а люминесцентный, что растёт только в местах с высокой остаточной маной. Светился он бледно-зелёным: ровно настолько, чтобы можно было идти, не зажигая огня, и ровно настолько, чтобы всё выглядело хуже, чем есть на самом деле.

Между пятнами мха на камне были нацарапаны руны.

Старые. Не аккуратные академические — торопливые, кривые, процарапанные чем-то острым. Гвоздём или ножом.

Алан провёл пальцем по одной.

— Что это?

Вель'ара посмотрела. Долго.

— Оберег, — сказала она наконец. — Простой. Такие чертят подмастерья, когда страшно, а мастера рядом нет. Он почти ничего не даёт, но с ним спокойнее.

— Сколько их тут?

Она обвела глазами стену.

— Много.

Они шли дальше.

Через несколько поворотов лестница кончилась, и начался коридор — широкий, с низким сводом, по стенам которого тянулись трубы. Медные, окислившиеся до зелени, и внутри них что-то текло: не жидкость, а свет, медленно, толчками, как кровь по старой вене.

— Это подача, — шёпотом объяснил Арчибальд. — Мана идёт к Коллектору. Он тянет уже сейчас, потихоньку, чтобы не поднимать тревогу. По капле со всего города.

— И никто не заметил?

— Заметили. Три жалобы за неделю. «У меня чайник греется медленнее». «Свет в лавке моргает». «Фамильяр стал вялый и не хочет разговаривать». — Гном пожал плечами. — Их отправили в отдел бытовых аномалий. Отдел бытовых аномалий — это полтора человека и очередь на два месяца.

По дороге им попадались двери.

Большинство были заперты — не магически, а по-простому, на засов. Засовы были снаружи, и это говорило о многом.

Одна была открыта.

Алан заглянул. Небольшая комната с длинным столом. На столе клетки. Клетки пустые и открытые, и дверцы у них выломаны — изнутри.

— Не смотри, — сказала Вель'ара.

— Я уже.

— Тогда не думай.

— Это сложнее.

На стене висела грифельная доска, и на ней ещё можно было различить полустёртые записи. «Опыт 40. Объект стабилен 6 мин.» «Опыт 41. Объект стабилен 11 мин.» «Опыт 42. Объект стабилен...» — и дальше меловая черта, длинная, косая, будто у писавшего дёрнулась рука.

Дальше по коридору зелёный свет мха сменился другим.

Красноватым.

Он шёл откуда-то из глубины и пульсировал — медленно, примерно раз в четыре секунды, — и на каждый пульс тени на стенах сдвигались и возвращались обратно.

— Ритм, — сказал Арчибальд очень тихо. — Слышите? Это не свет пульсирует. Это накачка. Он заряжается.

— Как быстро?

Гном посмотрел на шкалу. Потом ещё раз. Потом постучал по стеклу, что означало у него крайнюю степень тревоги.

— Восемьдесят один процент, — сказал он. — И растёт по проценту в две минуты.

Алан посчитал в уме.

— Это тридцать восемь минут.

— Тридцать восемь минут, — согласился Арчибальд. — А закат через сорок.

— То есть он успевает.

— Он не просто успевает. Он успевает с запасом в две минуты, — сказал гном, — а это, знаете ли, признак хорошего планирования, и меня это бесит больше всего остального.

Они пошли на красный свет.

Коридор расширялся. Камень под ногами сменился металлическими плитами, гулкими, с рифлением, и шаги теперь отдавались уже без задержки — пространство здесь выпрямилось, будто его прижали чем-то тяжёлым.

И на последнем повороте, прежде чем выйти в зал, Вель'ара вдруг остановилась и повернулась к Алану.

— Доннер.

— Что?

— Помнишь, я утром сказала «потом»?

Он вспомнил: оружейная, стойка, её лицо и слово, которое так и не прозвучало.

— Помню.

— Так вот, я передумала. Сейчас — не время. Потому что если я скажу это сейчас, ты решишь, что я прощаюсь.

— А ты прощаешься?

— Нет, — сказала Вель'ара. — Я откладываю. Это принципиально разные вещи, и я хочу, чтобы ты знал разницу.

Она надела капюшон.

— И, Доннер. Если он опять ударит по мне через тебя — не терпи. Ори.

— Зачем?

— Затем, что когда ты терпишь, ты закрываешься. А когда ты закрываешься, я перестаю тебя чувствовать. — Она посмотрела на него из-под капюшона. — И вот это по-настоящему больно. Гораздо больнее, чем твоё ребро.

-

Часть 14. Опыт сорок два, или Тот, кто остался стабилен

Зал открылся сразу, без перехода: коридор просто кончился, и стены разъехались в стороны, а потолок ушёл вверх и потерялся.

Алан задрал голову и не увидел свода. Он увидел темноту, в которой на разной высоте висели неподвижные точки света — не звёзды, а старые светильники, давно потерявшие крепления и оставшиеся висеть, потому что здесь, судя по всему, гравитация тоже когда-то попала под раздачу.

Пол был круглый, метров сорока в поперечнике, выложенный концентрическими кольцами плит. В центре — платформа. На платформе — устройство.

Мега-Коллектор.

Эмпатический Коллектор Мал'дриса рядом с ним казался бы не просто игрушкой — он казался бы наброском. Черновиком, который сделал школьник, посмотрев на настоящее издалека.

Десятки резервуаров — стеклянных, в бронзовых обручах, каждый в рост человека, — стояли кольцом. Между ними шли трубки, и трубок было столько, что они образовывали не схему, а заросли. Всё это было заполнено маной: густой, светящейся, медленно ворочающейся, как масло в банке.

И всё это дышало.

Раз в четыре секунды по резервуарам пробегала волна — снизу вверх, — и на каждой волне свет становился краснее.

— Восемьдесят три процента, — сказал Арчибальд.

Они сделали шаг вперёд.

И тогда что-то отделилось от тени у ближайшей колонны.

Сначала Алан подумал, что это человек. Потом — что это доспех. Потом он перестал думать категориями и просто поднял щит, потому что оно двигалось.

Существо было ростом с двух Аланов, но узкое, будто его вытянули. Оно состояло не из плоти и не из металла, а из чего-то среднего: полупрозрачная оболочка, внутри которой медленно перемещался свет. Формой оно отдалённо напоминало человека, но у человека нет такого количества суставов, и человеческие суставы не гнутся в обе стороны.

Лица не было. Была гладкая поверхность, и на ней — четыре тёмных пятна, расположенных не там, где полагается глазам.

Оно остановилось между ними и платформой.

И ждало.

— Что это? — очень тихо спросил Алан.

Арчибальд, судя по звуку, попытался сглотнуть и передумал на середине.

— Это, — сказал он, — опыт сорок два.

— Что?

— Доска. Наверху. «Опыт 42. Объект стабилен...» и черта. — Гном не отрывал глаз от существа. — Он стабилен. Он до сих пор стабилен. Сто девяносто лет. Вот почему запись оборвана: Тервус не дописал, потому что стабильность ещё не кончилась, а он — кончился.

Существо не нападало.

Оно чуть склонило то, что заменяло ему голову — движение было почти вежливое, — и продолжало стоять.

— Оно нас не трогает, — сказала Вель'ара.

— Оно нас классифицирует, — поправил Арчибальд. — Смотри на детектор. Оно сканирует, медленно, послойно. Ему интересно.

— И что оно решит?

— Понятия не имею. У него, вероятно, в задании одна строчка, и мы пытаемся угадать какая.

Алан опустил щит на ладонь — не убрал, но перестал закрываться.

— Ты нас пропустишь? — спросил он.

Существо не ответило. Оно не издало ни звука.

Но одно из четырёх тёмных пятен переместилось по гладкой поверхности — плавно, как капля по стеклу, — и остановилось напротив его лица.

— Не разговаривай с ним, — прошипел Арчибальд.

— Почему?

— Потому что оно не понимает слов, а понимает намерение, и если ты сейчас соврёшь, оно это узнает раньше тебя.

— Я не собирался врать.

— Ты паладин, ты и не умеешь, это меня и пугает — обычно в такой ситуации выживают те, кто умеет.

Алан шагнул вперёд.

— Мы идём туда, — сказал он и показал мечом на платформу. — Мы хотим сломать эту машину. Она пьёт город.

Существо не двинулось.

— Оно тебя не слышит, — сказала Вель'ара.

— Оно меня слышит. Просто ему всё равно.

И тут Вель'ара сделала то, чего Алан от неё никак не ожидал.

Она сняла капюшон, шагнула вперёд, встала рядом с ним — и заговорила на языке, которого он не знал.

Слова были короткие и очень старые, с обилием шипящих и с той характерной интонацией, с какой произносят формулы, а не фразы. Она говорила медленно, отчётливо, будто читала вслух ребёнку.

Существо повернулось к ней.

Все четыре пятна.

— Что ты сказала? — прошептал Алан.

— Я назвала номер, — ответила Вель'ара, не отводя глаз. — Сорок два. И сказала, что опыт завершён.

— И всё?

— И спасибо. — Она перевела дыхание. — Знаешь, что такое сто девяносто лет стоять и ждать, пока кто-нибудь придёт и запишет вторую половину строчки?

Существо стояло.

Потом медленно, очень медленно, подняло руку — конечность, точнее, — и вытянуло её в сторону.

Не к ним. В сторону. Освобождая дорогу.

И осталось так.

Они прошли мимо. Алан шёл боком, не убирая щита, и, проходя, посмотрел вверх, туда, где у человека были бы глаза.

Свет внутри оболочки в этот момент шевельнулся. Один раз. Слабо.

— Оно нам поверило? — спросил он уже за спиной у существа.

— Нет, — сказала Вель'ара. — Оно нас отпустило. Это не одно и то же, но сегодня и так сойдёт.

Арчибальд шёл последним и всю дорогу до платформы бормотал себе под нос, торопливо и неразборчиво, а потом вдруг сказал вслух, ни к кому не обращаясь:

— Я вернусь.

— Куда? — не понял Алан.

— Сюда. — Гном мотнул головой назад, не оборачиваясь. — Потом. Когда всё кончится. Я вернусь и допишу ему строчку. По-человечески, с датой и подписью. — Он поправил очки. — Это, знаете, минимум, который можно сделать. Закрыть запись.

-

Часть 15. Мега-Коллектор, или Разговор перед тем, как всё сломать

Келдрин ждал их на платформе.

Он стоял спокойно, сложив руки, у центральной колонны устройства, и красный свет ложился ему на лицо снизу, отчего оно выглядело чужим — не злым, а именно чужим, как лица людей на плохих гравюрах.

— Вы всё-таки пришли, — сказал он, и голос его разнёсся по залу, отражаясь от невидимого свода. — Я надеялся, что вы окажетесь умнее.

— Ты предлагал нам спуститься и посмотреть, — заметила Вель'ара.

— Я предлагал посмотреть. Я не предлагал спорить. — Келдрин вздохнул. — Впрочем, героизм — это, судя по всему, неизлечимо.

— Героизм — не болезнь, — сказал Алан, поднимая меч. — Это привычка.

Архимаг поднял бровь.

— Привычка?

— Призвание — это красиво, но это для тех, кто пишет жития. — Алан говорил спокойно, чувствуя, как под ногами через плиту передаётся ритм накачки. — А на деле это привычка. Ты просто каждый раз делаешь то, что надо, а не то, что хочется. Первые сто раз тяжело. Потом становится тяжело по-другому.

Келдрин помолчал.

— Знаешь, — сказал он, — это самое умное, что мне говорил паладин.

— А много говорили?

— Трое. Двое из них — с проповедью. — Он развёл руками. — Впрочем, неважно. Восемьдесят семь процентов. Через двенадцать минут будет девяносто три, этого хватит, а закат наступит через двадцать. Я даже успею вымыть руки.

— Зачем? — спросила Вель'ара.

— Что «зачем»?

— Зачем мыть руки перед тем, как перестать иметь руки?

И вот тут архимаг Келдрин впервые за весь разговор сбился.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на свои ладони — внимательно, как на чужие.

— Из аккуратности, — сказал он наконец.

— Это привычка, — сказала Вель'ара. — Ты только что назвал героизм глупостью, а сам собираешься мыть руки перед тем, как их лишиться, потому что тебя так учили. Ты не срезал чувства, Келдрин. Ты срезал только те, которые мешали. Остальные ты просто перестал замечать.

— Это не имеет значения.

— Это имеет значение примерно для всего.

Келдрин поднял руку.

— Достаточно, — сказал он.

И из Коллектора вырвался луч.

Он был не красный и не чёрный — он был никакого цвета, и это оказалось хуже всего, потому что глаз не мог за него зацепиться. Луч пришёл в Алана прямо, без замаха, и паладин успел только вскинуть щит и опереть его на плечо.

Свет вспыхнул.

Удар был такой, что Алана протащило по плите полметра. Подошвы заскрежетали по металлу. Щит нагрелся мгновенно, и через рукав он почувствовал, как металл начинает жечь.

— Он не бьёт, — крикнул Арчибальд из-за резервуара, — он тянет! Это не удар, это захват!

Алан почувствовал.

Луч не толкал — он сосал. Через щит, через руку, через плечо тянуло куда-то вперёд и вниз, и то, что тянуло, было не телом. Свет внутри него — тот, который всю жизнь пел псалмы, — потянулся к лучу, как вода в слив.

— Вель! — крикнул он.

Она уже била.

Заклинание ушло с жезла тугим зелёным жгутом, ударило в ближайший резервуар — и резервуар его выпил. Просто впитал, как губка, и в стекле поплыли новые зелёные жилки, и общая яркость поднялась на ползвена.

— Восемьдесят девять, — сказал Арчибальд с отчаянием. — Вель, не бей!

— Я поняла!

— Ваша магия питает меня! — Келдрин даже не повысил голоса, и от этого было противнее, чем от крика. — Чем больше вы боретесь, тем быстрее я заканчиваю. Вы сейчас — самый эффективный источник маны в этом зале. Спасибо.

Вель'ара опустила жезл.

— Доннер, — сказала она.

— Я держу!

— Не держи. Отпусти щит.

— Что?!

— Отпусти щит, — повторила она. — Он тянет через контакт. Пока ты упираешься, ты подключён. Отпусти и уйди вбок.

Это было противоестественно. Всё в Алане — двенадцать лет строя, устава и наставника брата Ансельма — кричало, что щит не бросают.

Он разжал пальцы и ушёл перекатом вправо.

Щит остался висеть в луче — секунду, две, — а потом вспыхнул изнутри и осыпался серой пылью, которую тут же засосало в резервуар.

Луч ткнулся в пустое место, дёрнулся, ища, и погас.

— Вот, — выдохнула Вель'ара. — Умница.

— Это был капитанский резерв, — сказал Алан с пола.

— Я знаю. Маркус тебя убьёт.

— Маркус меня спишет. Это хреновее.

Келдрин смотрел на них сверху с выражением лёгкой досады, как человек, у которого в отлаженном опыте появилась незапланированная переменная.

— Умно, — признал он. — Но бесполезно. Девяносто один процент. Мне больше не нужно, чтобы вы били. Мне достаточно, чтобы вы просто были рядом.

И он посмотрел на амулет у Алана на груди.

— Ах да. Единение. Двухсотлетняя работа, серебро с примесью, каналы прямые, без ветвления. — Он улыбнулся. — Вы принесли мне разъём, господа. Спасибо и за это.

Он повёл рукой.

Оба амулета — и на Алане, и на Вель'аре — раскалились и вспыхнули.

Алан рванул цепочку. Не успел.

Нить между ними — та самая, тёплая, живая, — вдруг натянулась и загудела, как струна под смычком. И по ней потекло. Из него — вперёд, к Коллектору. Из неё — тоже.

Мир сузился.

Он видел, как Вель'ара упала на одно колено. Видел, как её волосы поднялись от статики. Видел, как в резервуарах золото пошло вперемешку с зеленью — их цвета, их конкретные, узнаваемые цвета, — и как эта смесь красиво, отвратительно красиво завивается спиралью.

— Шестьдесят секунд, — сказал Арчибальд откуда-то очень далеко. — Мантия. Шестьдесят секунд!

Алан попытался встать и не смог.

И тогда он сделал то единственное, что ему оставалось, и что за все двенадцать лет службы не приходило ему в голову ни разу.

Он заорал.

Не от боли. Точнее, от боли тоже, но не в этом было дело. Он заорал, потому что она попросила утром: «не терпи, ори».

И связь, вместо того чтобы схлопнуться, — раскрылась.

Он почувствовал её всю. Не «настроение», не «эмоции» — её. Двенадцать лет чужой жизни, спрессованные в одну секунду: библиотечная пыль, ночная зубрёжка, унижение долгового договора, лицо матери, которую она видела последний раз в порту, тот самый внутренний подвал, и в подвале — кот, который сейчас стоял на всех четырёх лапах, вздыбив шерсть, и шипел.

А она почувствовала его. Плац. Строй. Брата Ансельма. Лебедя, который был размером с шестилетнего Алана. И то ровное, глупое, неистребимое, что заставляло его каждый раз вставать между.

— ДОННЕР! — крикнула Вель'ара. — ВМЕСТЕ!

— ВМЕСТЕ!

Он не пополз к ней. Он не успел бы.

Он просто протянул руку.

И она протянула свою.

Между их ладонями было полтора метра пустого воздуха, и через эти полтора метра прошло всё.

-

Часть 16. Вместе, или Как ломается хорошая машина

Потом Арчибальд объяснял это так — и объяснял раз двенадцать, каждый раз чуть иначе, потому что комиссии всё время попадались новые:

— Понимаете, Коллектор был спроектирован под приём. Он умел брать. Он не умел отказываться. Это не недостаток конструкции, это её суть: насос, который умеет закрываться, называется краном и стоит вчетверо дороже.

— И что?

— И то, что они не стали бить по нему. Они перестали сопротивляться.

Комиссия обычно на этом месте начинала переглядываться.

— Он тянул, — терпеливо объяснял гном, — и они дали. Всё и сразу. Не порциями, а разом, вдвоём, через прямой резонансный канал, армированный двумя амулетами Единения двухсотлетней выделки. Он рассчитывал на струю. Он получил волну.

— И устройство не выдержало?

— Устройство выдержало, — говорил Арчибальд. — Устройство было прекрасное. Не выдержало сопряжение. Понимаете, когда в приёмник, настроенный на две отдельные сигнатуры, приходит одна общая, он не может её разложить. Он пытается разделить неделимое. А неделимое, оказавшись в тесноте, ведёт себя как всякое неделимое в тесноте.

— То есть?

— То есть взрывается, — вздыхал Арчибальд. — Извините, но научной формулировки лучше пока нет.

А в самом зале это выглядело так.

Золотое и зелёное сорвались с ладоней одновременно и, не долетев друг до друга, свились.

Не смешались — свились, как сплетаются две верёвки: с шагом, с ритмом, с тем характерным винтом, который получается, когда две силы идут в одну сторону, но не одинаково.

Коса ударила в центральную колонну.

Секунду ничего не происходило.

Потом резервуары начали лопаться.

Не все сразу — по кругу, один за другим, со стеклянным, почти праздничным звоном, с каким бьётся посуда на большой и очень несчастливой свадьбе. Мана вырывалась наружу и не разлеталась, а стекала по воздуху вниз, светящимися полотнищами, и там, где полотнище касалось металла, металл вскипал.

Трубки рвались, свистели и метались, как перерезанные шланги.

Келдрин закричал.

Это был не крик боли. Алан потом много думал об этом и так и не смог решить, что было бы легче.

— ВЫ НЕ МОЖЕТЕ! — кричал архимаг. — ЭТО МОЙ ШЕДЕВР! ЭТО СТО СОРОК ЛЕТ! ЭТО МОЁ БЕССМЕРТИЕ!

— Было твоё, — выдохнула Вель'ара, — стало наше.

И Мега-Коллектор взорвался.

-

Часть 17. После, или Тыква

Взрыв был такой силы, что Алана отбросило в стену.

По-настоящему, без метафор: он ударился спиной о камень, и в глазах потемнело — не сразу, а слоями, будто кто-то по очереди задувал свечи.

Когда зрение вернулось, зал был залит светом.

Но не красным.

Чистым, ровным, золотисто-зелёным. Он не бил из одной точки — он висел в воздухе весь целиком, как утренний туман, только светящийся, и медленно оседал.

Мега-Коллектор был разрушен. Не разбит — именно разрушен, до состояния, в котором инженер уже не восстанавливает, а рисует заново. Обломки лежали кольцом, и в некоторых ещё теплилась мана, догорая, как угли.

Келдрин лежал у подножия платформы.

Живой. Дышал. Волосы у него были опалены с одной стороны, и мантия — та, что была без единой складки не на месте, — задралась и запуталась вокруг ног самым нелепым образом и она тлела.

Арчибальд выбирался из-за перевёрнутого стола, целый, но с дымящейся бровью — правой. Левая была на месте, и от этого лицо у него получилось очень асимметричное и очень довольное.

А Вель'ара...

Вель'ара сидела на полу, прислонившись спиной к обломку колонны. Глаза закрыты. Лицо бледное — не то бледное, которое от усталости, а то, от которого внутри всё падает.

Но она дышала.

Алан пополз к ней.

Идти он не мог. Ноги были, они даже слушались, но между «слушались» и «держали» лежала пропасть, которую он в данный момент был не в состоянии перепрыгнуть. Магия выжжена до дна. Свет внутри едва теплился — не пел, а сипел, как простуженный.

Поэтому он полз. Метра четыре. Это заняло, по ощущениям, неделю.

— Вель, — прохрипел он, добравшись. — Вель, ты слышишь?

Она открыла глаза. Медленно, с трудом, будто веки надо было поднимать вручную.

— Доннер, — прошептала она. — Ты жив.

— Ты тоже.

Он опустился рядом, прислонился спиной к той же колонне. Камень был холодный, и это было приятно.

Некоторое время они просто сидели.

С потолка, из невидимой темноты, медленно опускались светящиеся хлопья — остатки распылённой маны. Они садились на пол, на обломки, на плечи и гасли через пару секунд, оставляя после себя ощущение лёгкого щекотания.

Один сел Вель'аре на ресницу. Она не стала стряхивать.

— Мы это сделали, — сказал Алан. — Взорвали ещё одну штуку.

— У нас талант, — слабо усмехнулась она. — Взрывать штуки.

— Это уже вторая за неделю.

— Третья. Ты забыл дверь в подвале ратуши.

— Дверь не считается, там было полено.

— Полено с рунами, — уточнила Вель'ара. — Я потом смотрела. Оно было антикварное.

Они опять помолчали.

Где-то далеко наверху, наверное, садилось солнце. Здесь, на глубине сорока метров, времени не было вообще — только тишина, усталость и что-то тёплое, что пульсировало между ними медленно и ровно, несмотря на выжженную ману.

— Знаешь, — сказал Алан, — кажется, теперь мы квиты.

— За что?

— За тыкву.

Вель'ара повернула голову. Медленно — видимо, шея тоже была не в лучшей форме.

— За тыкву, — повторила она.

— Ты превратила мой щит в тыкву. На второй день знакомства. Я тогда обиделся.

— Ты не обиделся. Ты прочитал мне лекцию о моральном облике стража городского Патруля. На двенадцать минут.

— Лекция была заслуженной.

— Лекция была скучной, — сказала она. — Но справедливой, и это было хуже всего. — Она смотрела не на него, а на потолок, где висели старые светильники. — Знаешь, что я тогда подумала?

— Что я зануда?

— Это я подумала первым. Вторым я подумала: «А ведь он единственный за шесть лет, кто вообще что-то сказал».

Алан не сразу понял.

— В смысле?

— В прямом. — Она пожала одним плечом, вторым было больно. — Шесть лет я делала мелкие пакости, брала сомнительные заказы и жила по краю. И все просто... принимали к сведению. Знаешь, как это? Тебя не ругают, тебя учитывают. Как погоду. — Она поморщилась. — А ты встал посреди улицы, с тыквой в руках, и двенадцать минут объяснял мне, почему я поступила плохо. Ты был совершенно невыносим.

— Прости.

— Не смей извиняться, — сказала Вель'ара. — Это был лучший день за шесть лет.

Алан помолчал.

Потом сказал:

— Я тогда пришёл домой и не мог уснуть.

— Из-за тыквы?

— Из-за того, что ты не разозлилась. Я ждал, что ты разозлишься. Все злятся, когда им читают лекции. А ты просто выслушала до конца и сказала: «Записала». И ушла.

— Я и правда записала. — Она усмехнулась. — У меня где-то лежит листок. «Донн. Пункт 1: щит — казённое имущество. Пункт 2: люди смотрят. Пункт 3: тыква — это неуважение к профессии».

— Ты записала мою лекцию?!

— Я записываю всё, что меня задело, — сказала Вель'ара. — Это профессиональное. Если тебя задело — значит, там есть что-то настоящее, а настоящее надо фиксировать, пока не забыл.

Она наконец повернулась к нему целиком.

— Так что да, Доннер. Квиты. За тыкву.

— За тыкву, — согласился он.

И она засмеялась.

Тихо, устало, почти беззвучно — на выдохе, потому что на вдох сил уже не было. Но в этом смехе было столько облегчения, что у Алана перехватило дыхание.

Он слушал и думал, что это, наверное, самый прекрасный звук, который он слышал в жизни. Лучше, чем пение Света. Лучше, чем хор в кафедральном соборе Штормграда на Праздник Возвращения, когда шестьдесят голосов берут одну ноту и держат её, пока не начинает казаться, что и стены поют.

Лучше, чем что угодно.

— Вель, — сказал он.

— Что?

— Я тебя люблю.

Она перестала смеяться.

Посмотрела на него — долго, серьёзно, без тени привычной насмешки. Хлопья гаснущей маны продолжали оседать, и одна села ей на щёку и погасла.

— Я знаю, — сказала она наконец. — Я чувствую. С самого утра, между прочим, и это, скажу тебе, довольно неудобно, когда надо заполнять форму двенадцать-Б.

— И?

— И я тоже. — Она взяла его руку в свою. Пальцы у неё были ледяные. — Люблю тебя. Хотя ты по-прежнему сияющий идиот.

— Взаимно, — сказал Алан. — Ты по-прежнему циничная чародейка.

— Вот и отлично. — Она сжала его руку. — Значит, подходим.

Из темноты, шаркая, приблизился Арчибальд.

Гном был весь в пыли, с дымящейся бровью и с детектором под мышкой. Детектор был помят с одного бока, но работал: он мигал зелёным и очень старательно, чуть фальшивя на верхних нотах, играл свадебный марш.

Арчибальд посмотрел на них. Потом на прибор.

— Я его не включал, — сказал он на всякий случай.

— Мы знаем, — сказала Вель'ара, не открывая глаз.

— Просто чтобы вы понимали: я вообще к нему не притрагивался. Он сам.

— Арчи.

— Что?

— Сядь и помолчи минуту, — сказала Вель'ара. — Пожалуйста.

И гном, ко всеобщему изумлению, сел.

И помолчал.

Правда, всего минуту — потом он не выдержал и начал измерять фоновое излучение. Но минута была честная.

-

Часть 18. Наверх, или Капитан Зул'рак и его третий вздох

Наверх они поднимались долго.

Лестница, которая на спуске шла быстрее, чем ноги, на подъёме взяла своё с процентами. Тридцать одна ступень превратилась в двести шестьдесят с чем-то, и на середине Алан всерьёз подумал, что тут они и останутся, потому что это, в конце концов, тоже вариант.

Келдрина несли на импровизированных носилках из двух копий и плаща — копья нашлись в оружейной стойке у входа, плащ пожертвовал Алан, потому что у Вель'ары плащ был единственный тёплый, а Арчибальд свой не отдал из принципа, заявив, что он в нём носит инструменты и без инструментов он не гном, а просто низкорослый оптимист.

Архимаг очнулся на середине подъёма.

Он открыл глаза, посмотрел в потолок, потом на Алана, который держал переднюю пару копий, и спросил совершенно нормальным, спокойным голосом:

— Сколько?

— Что «сколько»?

— Сколько осталось.

Алан не сразу понял, о чём он.

— Ничего, — сказал он наконец. — Коллектор высосал из тебя всё, что ты в него закачал, а потом взорвался. Арчи говорит, у тебя сейчас магический потенциал как у трактирщика.

Келдрин закрыл глаза.

Долго молчал.

— А что-нибудь... — Он остановился. Начал заново. — А ощущения?

— Что?

— Ощущения, — сказал архимаг. — У меня сейчас в груди что-то. Я не могу определить, что это. Оно неприятное и тянет.

Вель'ара, шедшая рядом, посмотрела на него сверху вниз.

— Это называется «жалеть», — сказала она.

— О чём?

— О чём угодно. Оно всегда начинается без объекта. Объект подставляется потом, обычно ночью, около трёх.

Келдрин помолчал.

— Это можно выключить?

— Нет, — сказала Вель'ара.

— А ослабить?

— Можно. Но, судя по всему, ты уже пробовал, и мы все видели, чем это кончилось.

Архимаг больше не сказал ни слова до самого верха.

Наверху их встречал капитан Зул'рак с отрядом сержантов.

Как он узнал — вопрос, который в Патруле не задавали, потому что ответ всегда был один: «мне доложили», и уточнять, кто именно, было чревато. Есть версия, что доложил вахтёр-голем. Есть версия, что писарь Тобиас. Третья версия, шёпотом, — что кот.

Келдрина забрали и унесли. Арчибальда попытались увести в лазарет, и он сопротивлялся ровно до момента, пока целительский подмастерье не сказал слово «сотрясение», после чего гном воодушевился и пошёл сам, попутно объясняя, что сотрясение у него уже третье и что в прошлый раз было хуже, потому что тогда он ещё и оглох на сутки, зато обнаружил интересный побочный эффект.

Алана и Вель'ару капитан оглядел с ног до головы.

И вздохнул.

Первый вздох.

— Вы опять всё взорвали.

— Так точно, капитан, — сказал Алан.

— Мега-Коллектор. Устройство, которое, по предварительной оценке Академии, стоило больше, чем бюджет Патруля за десять лет.

— Так точно.

— И Келдрина вы тоже... нейтрализовали.

— Так точно. Он жив. Без магии.

— Обычный эльф, — сказал Зул'рак.

— Обычный эльф, — подтвердил Алан.

Второй вздох.

— Архимаг Келдрин стал обычным эльфом, — повторил капитан, будто пробуя фразу на прочность. — Канцелярия будет в восторге. У них нет для этого формы. Они будут разрабатывать форму. Полгода. — Он потёр переносицу. — Доннер, где твой щит?

Возникла неловкая пауза.

— Э... Испарился, — сказал Алан.

— В смысле «испарился»?

— В прямом. Он был в захватном луче, я его отпустил, и он рассыпался в пыль, а пыль засосало.

Капитан Зул'рак некоторое время смотрел на него.

— Ты отпустил щит.

— Да.

— Ты. Отпустил. Щит.

— Так было надо, капитан.

— Доннер, — сказал Зул'рак с чувством, — я двадцать два года объясняю рекрутам, что щит не бросают. Двадцать два года. У меня на плацу это написано на доске. Углём. Уже пятый раз переписывал.

— Я знаю.

— И вот теперь ты приходишь и говоришь, что бросил щит и поэтому выжил, и я должен что-то с этим делать, потому что доска-то висит. — Капитан махнул рукой. — Ладно. Допишу мелкими буквами: «кроме случаев, когда щит подключён к вражескому насосу».

Он помолчал. Потом хлопнул Алана по плечу — коротко, тяжело, так, что у того подкосились колени, но он устоял.

— Вы молодцы. Оба.

И, чуть помедлив, кивнул Вель'аре.

— Солнечный Ветер. Твой долг... считай, закрыт. За поимку Келдрина назначена награда — Совет объявил, но никто не претендовал. Она покрывает остаток с избытком. Ты свободна.

Вель'ара моргнула.

— Свободна, — повторила она. — То есть я могу уйти из Патруля.

— Можешь. — Капитан посмотрел на неё, потом на Алана, потом на их сцепленные руки, потом снова на неё, и в его взгляде не было ни капли лукавства, что почему-то было хуже всего. — Хоть сегодня. Бумаги оформим за три дня. Тобиас обрадуется, у него как раз есть форма.

Вель'ара повернула голову к Алану.

Тот стоял, всё ещё держа её за руку, и молчал.

Он молчал очень старательно. Он молчал так, как молчат люди, которые знают, что любое сказанное слово будет давлением, а давить нельзя, потому что тогда это будет уже не её решение.

И она это, разумеется, почувствовала.

Через связь пришло что-то тёплое, тяжёлое и совершенно не пафосное — примерно как если бы кто-то поставил рядом полное ведро и отошёл, чтобы не мешать.

— Пожалуй, — сказала Вель'ара, — я останусь.

— Уверена? — спросил капитан.

— Нет, — честно ответила она. — Но я останусь. В Патруле. С этим сияющим идиотом. Кто-то же должен за ним присматривать, а то он щиты разбрасывает.

— Вот и славно, — кивнул Зул'рак. — Тогда завтра жду обоих на смене. Не в восемь, так и быть, в десять. А пока — идите отдыхать. И, Доннер...

— Да, капитан?

— Сделай что-нибудь с амулетом. Он светится. Это демаскирует.

Алан опустил взгляд.

Амулет на его груди действительно светился — мягким, тёплым светом, который пульсировал не в такт его собственному сердцу, а чуть иначе. С небольшим опозданием. В такт другому.

— Не могу, капитан, — сказал он. — Это, кажется, теперь навсегда.

Третий вздох.

— Навсегда, — повторил Зул'рак. — Ладно. Идите. И постарайтесь больше ничего не взрывать. Хотя бы до конца недели.

— Сегодня среда, — уточнила Вель'ара.

— Я знаю, — мрачно сказал капитан. — Я не идиот, я оптимист. Это разные болезни.

-

Часть 19. Вечер, или Что говорят в лазарете

В лазарете Ирма Тесс осмотрела их молча.

Это было хуже, чем если бы она кричала.

Она щупала, поворачивала, светила в глаза узким лучиком из зачарованной трубочки, заставляла считать пальцы, поднимать руки, дышать глубоко, дышать не глубоко и один раз — совершенно необъяснимо — сказать «а».

Потом села за стол, придвинула лист и начала писать.

— Ну? — не выдержала Вель'ара.

— Вы дураки, — сказала Ирма, не поднимая головы.

— Это диагноз?

— Это преамбула. — Перо скрипело. — Диагноз: полное истощение магического резерва, у обоих. Двое суток без всякой магии. Совсем. Ни свечку зажечь, ни чайник согреть.

— Двое суток?

— Трое, — сказала Ирма и что-то дописала. — Я сказала двое, чтобы вы поторговались и сошлись на трёх. Я его двенадцать лет лечу.

— Меня — три недели, — заметила Вель'ара.

— Тебя — три недели, и за эти три недели ты попала ко мне четырежды, а он за двенадцать лет — девятнадцать раз, так что статистически ты его обгоняешь и мне это очень не нравится.

Она отложила перо, посыпала лист песком, стряхнула.

— Дальше. Связь.

Оба напряглись.

— Она выдержала, — сказала целительница. — Это, если хотите знать моё мнение, чудо, и я, между прочим, не люблю это слово, потому что чудом обычно называют то, чего не потрудились измерить. Но канал не порвался. Он расширился.

— Это плохо?

— Это факт. — Ирма посмотрела на них поверх листка. — Помнишь, милочка, я утром говорила про дорожку, колею и русло?

— Помню.

— Так вот. Это уже не дорожка.

Стало тихо.

— Насколько не дорожка? — спросил Алан.

— Достаточно, чтобы вы теперь чувствовали друг друга через полгорода. Достаточно, чтобы, если один из вас окажется без сознания, второй это понял в течение секунды и с точностью до направления. — Ирма сложила руки. — И достаточно, чтобы через год-другой вы перестали понимать, где кончается ваше собственное настроение и начинается чужое.

— И что нам делать? — спросил Алан.

— Разговаривать, — сказала целительница.

— В смысле?

— В прямом смысле, паладин. Ртом. Вслух. — Она постучала пальцем по столу. — Вы теперь всё друг про друга чувствуете. Это очень удобно и очень опасно, потому что появляется соблазн перестать спрашивать. Зачем спрашивать, если и так знаешь?

— А почему нельзя?

— Потому что чувствовать — не значит понимать, — сказала Ирма Тесс. — Ты будешь чувствовать, что ей плохо. Ты не будешь знать почему. И ты придумаешь причину сам, потому что человек не выносит вопросов без ответов. А потом ты будешь два месяца утешать её не в том, в чём надо, и злиться, что не помогает.

Она подвинула к ним лист.

— Так что: разговаривать. Каждый день. Вслух. Даже когда кажется глупым. Особенно когда кажется глупым. Это единственная рекомендация, и я её выписываю.

Алан взял лист.

Там было написано:

«Реж. покоя 3 сут. Магию — исключить полностью. Питание обычное, тёплое. Сон не менее 8 ч.

Разговаривать вслух не менее одного раза в день.

И. Тесс, ст. целитель».

— Ты выписала нам разговор, — сказала Вель'ара.

— Я выписываю то, что работает, — сказала Ирма. — А теперь идите. У меня студент с ожогом, он пытался поцеловать саламандру.

— Утренний?

— Вечерний, — устало сказала целительница. — Их двое. Второй был тот, который поспорил.

-

Часть 20. Эпилог, или Ночной патруль

Вечером они всё-таки вышли на смену.

Не потому, что были обязаны — Зул'рак ясно сказал «отдыхать», — а потому, что дома, то есть в казарменной комнате с одной кроватью, скрипучей половицей и мышью с интересной сигнатурой, они пролежали ровно полтора часа, после чего Вель'ара села и сказала:

— Я не могу.

— Ты же сама говорила, что отдых — это святое.

— Отдых — это святое, а лежать и слушать, как ты внутри поёшь псалмы, — это испытание. — Она уже искала сапог. — Пойдём пройдёмся. Тихо. Без взрывов.

— Мы не можем колдовать.

— Мы можем ходить, — сказала Вель'ара. — Патруль — это в основном ходить. Магия там процентов пять, и то по праздникам.

Ночной Даларан встретил их своими огнями.

Магические фонари гудели на низкой ноте — так тихо, что днём этого не слышно, а ночью слышно на всю улицу. Из окна пекарни на углу пахло тестом: там уже начали ставить опару на утро, и в тёплом квадрате света была видна спина пекаря и мучное облако.

Пахло ещё цветами — ночными, теми, что раскрываются после заката, и в Магическом квартале их сажали специально, потому что кто-то из Совета двести лет назад решил, что город должен хорошо пахнуть круглосуточно. Решение до сих пор действовало, и садовники до сих пор ворчали.

На площади Сияющих Звёзд фонтан всё ещё стоял накрытый холстиной.

Табличка была на месте. Под ней прибавилась четвёртая надпись — свежая, мелом:

«а сегодня они ещё что-то взорвали, я слышал грохот из-под земли».

— Быстро, — сказал Алан.

— Восемнадцать часов — это медленно, — отозвалась Вель'ара. — Тут четыре.

Они пошли дальше, по Магическому кварталу, мимо закрытых лавок и открытых окон.

Алан чувствовал её присутствие не только рядом, но и внутри — как тёплый огонёк, который не гаснет, даже когда о нём не думаешь. Вель'ара шагала рядом, чуть быстрее, чем он, как всегда, и плащ её развевался на ветру так же, как его собственный.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь правда собиралась уйти.

— Когда?

— Всегда. — Она смотрела прямо перед собой. — Каждый день последние три недели. У меня был план. Сниму лабораторию на Северной, две комнаты, окна на юг. Вернусь к частным консультациям. Возьму ученика, желательно тупого, чтобы не задавал вопросов. Куплю нормальный чайник.

— Что не так с патрульным чайником?

— Он свистит фальшиво, — сказала Вель'ара. — На четверть тона ниже. Это невыносимо, Доннер, я не понимаю, как вы все живёте.

— Я не замечал.

— Ты и не должен был. У тебя внутри хор. — Она пожала плечами. — В общем, план был хороший. Подробный. Я его три недели уточняла.

— И почему не ушла?

Она долго не отвечала.

Они дошли до перекрёстка, где под фонарём спал патрульный кот — не Архивариус, другой, рыжий, безымянный, из тех котов, которые прибиваются к казармам и постепенно становятся частью штатного расписания без всякого приказа.

Вель'ара присела и почесала его между ушей. Кот, не просыпаясь, перевернулся на спину с выражением полного доверия к мирозданию.

— Потому что быть самой по себе — скучно, — сказала она, поднимаясь. — Это выяснилось довольно неожиданно. Я всю жизнь думала, что я одиночка по природе. А оказалось, что я одиночка по привычке, а это лечится, и, к сожалению, довольно быстро.

— А со мной не скучно?

— С тобой невыносимо, — сказала Вель'ара. — Ты влипаешь в истории, светишься в темноте, читаешь лекции, извиняешься перед архимагами и боишься лебедей.

— Я настороженно...

— ...относишься. Я помню. — Она усмехнулась. — Но, знаешь, вот в чём штука. Я двенадцать лет прожила среди людей, которые никогда не делали ничего, чего нельзя было бы объяснить выгодой. И это было спокойно. И это было просто, но пусто. А потом появился ты и на второй день знакомства двенадцать минут объяснял мне про тыкву.

Они свернули на улицу, где вывеска кофейни «Две луны» ещё горела — заведение работало до третьей стражи, потому что маги спят плохо и много.

— Зайдём? — предложила она. — Выпьем кофе и будем патрулировать дальше. У нас вся ночь впереди.

— Вся ночь, — согласился Алан.

В дверях он придержал ей створку.

Вель'ара прошла и уже на пороге, не оборачиваясь, сказала:

— Кстати, Доннер. То, что я откладывала.

Он замер.

— Да?

— Я хотела сказать в оружейной, — она всё-таки обернулась, — что я не боюсь. Совсем. Ни Келдрина, ни Коллектора, ни того, что нас с тобой теперь не расплести. Мне утром это показалось важным, и я решила, что это прозвучит как прощание, поэтому не сказала.

— А сейчас?

— А сейчас это прозвучит как факт, — сказала она. — Так что: я не боюсь. Имей в виду.

И зашла внутрь, где пахло кофе, корицей и мокрым деревом, а из угла кто-то уже поднял голову и с удовольствием сказал: «О, Патруль! А правда, что вы сегодня опять...»

...А дальше всё шло своим чередом.

Где-то в Архиве Архивариус сидел на подоконнике, смотрел на луну и мяукнул — то ли одобрительно, то ли осуждающе. От котов никогда точно не знаешь: коты существа двойственные, и это, вероятно, единственная причина, по которой они до сих пор с нами живут.

Где-то в лазарете Арчибальд, которому строго запретили работать, чинил детектор под одеялом, подсвечивая себе украденной у сестры лампой. Прибор теперь умел играть не только свадебный марш, но и колыбельную, и гном как раз пытался понять, откуда взялась колыбельная, потому что он её точно не закладывал.

Где-то в камере Мал'дрис Похититель Зари дочитывал двадцать шестую главу и, дойдя до места, где героиня умирает от лихорадки, отложил книгу и очень долго смотрел в стену. Потом сказал вслух, ни к кому не обращаясь: «Ну паладин. Ну сволочь». И — по некоторым сведениям — почти улыбнулся.

Где-то в лечебном крыле Академии бывший архимаг Келдрин лежал без сна и в третий раз за ночь пытался вспомнить выражение лица своей матери. У него не получалось. Но около трёх часов он неожиданно вспомнил, как она подтыкала ему одеяло, и от этого стало так плохо и так хорошо одновременно, что он не понял, что с этим делать, и, впервые за двадцать шесть лет, просто позволил этому быть.

Где-то глубоко под Академией, в разгромленном зале, среди остывающих обломков стояло существо без лица и ждало. Ему оставалось ждать четыре дня — до того момента, когда сюда спустится гном с мелом, стремянкой и очень серьёзным выражением на лице и допишет на грифельной доске: «Опыт 42. Объект стабилен 190 лет 3 мес. Опыт завершён. Благодарность за службу. А. Шестерёнкинс, инж.»

А где-то в своём кабинете капитан Зул'рак пил чай — тот самый, патрульный, которым можно дубить кожу, — смотрел в тёмное окно и думал, что вот, вообще-то, все взрывы плохи, и он двадцать два года был в этом уверен.

Но, если совсем честно, некоторые взрывы — это просто начало чего-то нового.

Просто оно очень громко начинается.

А Алан Доннер и Вель'ара Солнечный Ветер сидели у окна в «Двух лунах», пили кофе — ей с корицей, ему без ничего, потому что паладины пьют кофе как варвары, — и спорили о том, считается ли антикварное полено взорванным объектом.

Амулеты у них на шеях светились мягко и ровно, и свет этот был виден даже сквозь плащи, даже сквозь ночную темень, даже сквозь магический туман, который к четырём часам всегда наползал на Магический квартал со стороны Аметистовой цитадели.

И это было лучшее, что случилось с ними обоими.

Даже с учётом лебедей.

Конец.