Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Лагерь напоминал растревоженный улей, в который плеснули кипятка. Гончие заходились лаем, путая следы; егеря орали друг на друга, пытаясь выстроить линию загона, а лошади аристократов ржали и вставали на дыбы, чуя запах хищников из леса.

Королевский шатер — огромный, из тяжелой бордовой ткани с золотым шитьем — уже стоял монолитом посреди этого хаоса. Полотнища были плотно зашнурованы. Вильгельм не любил утренний холод и суету разбивки лагеря. Он предпочитал въезжать в готовую крепость, где пахнет жареным мясом, а не потом слуг.

Я спрыгнул с Найтингейл еще до того, как она полностью остановилась. Передал повод подбежавшему конюху, мимоходом сунув ему мелкую монетку за то, чтобы кобыле дали сахара, а не просто привязали к колу. Черная шерсть блестела от пота, бока тяжело вздымались. Хорошая девочка.

— А вот и наша раскрашенная вошь! — проревело сбоку.

Ренар вывалился из-за повозки с провизией. Его лицо цветом теперь напоминало перезрелую свеклу, а глаза казались еще меньше из-за опухших век. Похмелье смешалось с утренней злобой, превратив графа в ходячий бочонок с порохом. Свита за его спиной ощерилась в ухмылках — им нравилось смотреть, как хозяин унижает королевского любимчика.

— Граф, — я всплеснул руками, едва не задевая колокольчиками нос ближайшего стражника. — Вы так громко кричите! Я уж подумал, вы кабана родили прямо в седле! Хотя по форме вашего живота это было бы неудивительно!

Ренар побагровел еще сильнее, хотя казалось, что дальше некуда. Его огромная ладонь метнулась к рукояти охотничьего ножа.

— Бегать быстро научился, шут? — просипел он, делая шаг вперед. От него несло кислым вином и несвежим железом. — Раз ты такой резвый, иди-ка пособирай для нас хворост. Да смотри, чтоб ветки были ровные, иначе я тебе хребет переломлю об колено!

Его свита одобрительно загоготала. План был прост: заставить меня бегать по лагерю под их гогот, пока они будут пить подогретое вино. Классика жанра.

— Хворост? О-о-о, граф... — я закатил глаза так сильно, что чуть не потерял равновесие. — Как прозаично! Моя тонкая артистическая натура требует огня более возвышенного! Например...

Резким движением, слишком быстрым для шута, я развернулся на пятках. Мой локоть описал широкую дугу и врезался точно в грудь молодому лакею Ренара, который как раз пытался вбить опорный кол в каменистую землю. Мальчишка — лет шестнадцати, не больше — охнул, выпустил молоток и рухнул навзничь, подняв облако пыли. Неудачно подвернутая нога зацепила соседний кол. Тот выскочил из земли. Тяжелый деревянный каркас палатки графа, лишенный опоры, протяжно заскрипел и начал медленно, величественно складываться внутрь, словно карточный домик.

Раздался треск рвущейся парусины и звон бьющейся посуды внутри.

На секунду воцарилась тишина. Даже собаки притихли.

Лицо Ренара начало приобретать оттенок грозового неба перед ударом молнии. Рука легла на меч.

— Ты... мертвец... — выдохнул он, хватая воздух обожженным горлом.

Пора было тушить пожар, пока мне не подпалили колпак вместе с головой. Я сделал испуганное лицо, округлил рот буквой «О» и резко присел, закрыв голову руками, изображая крайнюю степень паники. Но прежде чем упасть в грязь, моя левая рука нырнула в притороченную к поясу сумку. Пальцы нащупали прохладное стекло.

— ГРАФ! СПАСИТЕ! — взвыл я, но тут же выпрямился, молниеносным движением выдергивая пробку из тяжелой бутыли темного стекла. Запах выдержанного островного рома и можжевелька ударил в ноздри раньше, чем жидкость попала в горло. — Ваше лекарство от головной боли! Самое крепкое! Сам стащил у вашего оруженосца, пока тот отвешивал поклоны воронам!

Я буквально впихнул горлышко бутылки в приоткрытый от ярости рот Ренара.

Граф замер. Нос уловил аромат алкоголя. Желудок, скрученный спазмом абстиненции, отозвался голодным урчанием. Звериный инстинкт победил человеческую злость.

Ренар вырвал бутылку из моих рук. Одним махом запрокинул голову. Кадык на красной шее судорожно дернулся три раза. Он пил огромными глотками, как умирающий от жажды в пустыне. Когда он оторвался, по его щетинистому подбородку текли мутные слезы вперемешку с алкоголем.

Он рыгнул. Громко, утробно. Протянул пустую бутыль обратно своему оруженосцу, даже не глядя на него. Взгляд маленьких глазок стал масляным, расфокусированным. Угроза смерти сменилась благодушной сытостью.

— Шутовская морда... — протянул он почти ласково, хлопая меня по плечу тяжелой ладонью. От удара я пошатнулся вполне натурально. — Доберусь я до тебя... попозже... кишки на рогатину намотаю...

— Всенепременно, мой добрый господин, — я согнулся в самом глубоком и льстивом поклоне, на который только был способен, пряча торжествующую усмешку. — Буду ждать вашей милости с нетерпением висельника!

Не дожидаясь, пока алкоголь в крови графа снова превратится в чистую агрессию, я развернулся и быстрым шагом направился прочь. Мимо остова рухнувшей палатки, мимо ругающихся слуг, туда, где возвышался бордовый купол королевского убежища.

Здесь царила звенящая тишина. Стража у входа стояла неподвижно, как статуи из черного гранита. Никто не смел дышать рядом с логовом Сломленного без прямого приказа.

Я проскользнул за полог без стука. Внутри пахло затхлостью, старым бархатом и паранойей. Король сидел в походном кресле. Вокруг него суетились два камердинера, поправляя складки тяжелого мехового плаща, наброшенного поверх дублета.

Вильгельм IV выглядел так, будто провел ночь не в мягкой постели своей столицы, а в ледяной воде. Кожа пергаментная, туго натянутая на кости черепа. Губы серые. Но взгляд… взгляд был ясным. Пугающе ясным. Водянистые голубые глаза следили за каждым движением слуг, ни разу не моргнув. Это была та стадия бодрствования, которая хуже любого сна — состояние сжатой пружины, готовой распрямиться и снести челюсть любому, кто окажется на пути.

Один из слуг заметил меня и открыл рот, чтобы возмутиться присутствию грязного шута в святилище монарха, но король поднял указательный палец. Жест был едва заметным, но слуга подавился собственным дыханием и отступил в тень.

Вильгельм смотрел на меня долго. Оценивающе. Так патологоанатом смотрит на интересный образец опухоли.

Наконец сухие, тонкие губы шевельнулись:

— Они опять пытались тебя убить, Альд?

Голос короля звучал тихо, но заполнял собой все пространство шатра. Никакого удивления. Только констатация факта. Утренняя рутина: завтрак, проверка караулов, попытка дворцовой знати свернуть шею королевскому дураку.

Я позволил маске Шута осесть, оставшись стоять ровно. Колокольчики молчали.

— Всего лишь дружеская потасовка, сир. Граф Ренар очень соскучился по моему обществу. Пришлось пожертвовать палаткой, чтобы утолить его жажду общения. И ромом.

Уголок губ Вильгельма дрогнул. Впервые за утро. Это нельзя было назвать улыбкой — скорее, трещиной в замерзшем озере.

— Ром... Хорошо. Если Ренар будет слишком активно размахивать копьем сегодня — дай ему промахнуться. Мне надоели визиты его кредиторов ко двору.

Он перевел взгляд на своих камердинеров:

— Пошли вон. Все.

Слуги испарились быстрее тени в полдень. Мы остались одни. Король тяжело вздохнул, и кресло под ним жалобно скрипнуло.

— Садись, — кивнул он на низенький табурет напротив. — Рассказывай. Что нашел твой нюх в столице, пока мы тряслись в этих каретах? И почему у моего лекаря руки дрожат так, будто она держит ими собственную смерть?

Мои внутренности сжались в ледяной ком. Значит, Элара уже успела попасться ему на глаза. Для Вильгельма чужая слабость — это зараза. А болезнь личного лекаря означает, что яд может достать кого угодно. Включая его самого.

Я опустился на табурет. Колени скрипнули, но не от боли — старая шутовская привычка делать тело мягким и податливым даже в присутствии смерти.

— Изольда Крейвенхолл взята под плотное наблюдение, — начал я без предисловий. Мой голос звучал ровно, лишенный обычных писклявых ноток. Здесь, в шатре короля, Шут оставался за порогом. Говорил Глава Теней. — Двое моих людей следуют за ней. Если она попытается покинуть лагерь или передать весточку, мы узнаем первой же ночью. Скрипачи Роттенбургов… больше не играют. Ион вскрыл их инструменты: полость в деке альта, три ампулы чистой вытяжки. Первый скрипач пытался раскусить стекло при задержании. Зубы ему вернули, язык тоже. Он молчит. Просто улыбается и говорит о Единстве. Сейчас уже пепел.

Я сделал паузу, давая королю переварить информацию. Вильгельм слушал неподвижно. Только пальцы, лежащие на подлокотниках, едва заметно побелели, впиваясь в дерево. Его серебряная нить пульсировала ровно, но с тем самым лихорадочным напряжением параноика, который ждет удара из-за каждой складки ткани.

— Дворец перетряхивают сверху донизу, — продолжил я. — Катакомбы осушают секциями. Проверяем каждый камень со времен первых королей. Пока пусто. Споры находят только у контрабандистов внизу, в трущобах. Источник внутри стен исчез, как только мы начали копать всерьез.

Король долго молчал. Слушал шелест ветра по парусине и жужжание одинокого насекомого, бьющегося о фонарь. Когда тишина стала невыносимой, он произнес всего два слова:

— Опять ничего.

Внутри меня что-то сухо щелкнуло, словно ломающаяся ветка. Я бесшумно стиснул зубы так, что заныла челюсть. «Ничего». Конечно, ничего. Мы ловим слепых муравьев, пока матка сидит прямо у нас под носом, возможно, греясь у очага в его собственной спальне. Вся эта поездка, весь этот фарс с охотой — лишь способ убрать меня подальше от столицы, где мои люди могли бы работать эффективнее. Или способ подставить под кабаньи клыки Ренара. Одно другого стоит.

Но Вильгельм не закончил. Его водянистые глаза, обычно смотрящие сквозь собеседника, сейчас сверлили меня насквозь.

— Ты сказал про столицу. Но ты промолчал о лекаре. Меллис выглядит так, будто ее пропустили через мясорубку. Почему?

Сердце пропустило удар. Вот оно. Король видит всё. Особенно чужую слабость.

Мозг заработал с бешеной скоростью, просчитывая варианты. О крови на платке — ни слова. Это вызовет панику, сравнимую с известием об измене гвардии. Об истощении дара? Частично. Ложь должна пахнуть правдой.

— Она чиста, сир, — ответил я, глядя ему прямо в расширенные темнотой зрачки. — Я проверял сам. Вчера вечером. Серебряная нить цела, узлов нет. Ни единого. Ее болезнь... иного толка. В пути. Видите ли, граф дю Плесси вчера был недостаточно вежлив. Пришлось использовать мою спину в качестве амортизатора при падении. Элара латала трещины в ребрах своим даром. Вы же знаете, чем платят за ее милосердие — собственным жизненным теплом. Она выгорела, спасая вашу собственность.

Это была правда. Горькая, неудобная, почти оскорбительная для монарха, но чистая, как дистиллированный спирт. Я действительно чувствовал холод ее пальцев и видел, как она качнулась в седле после того лечения.

Вильгельм нахмурился еще сильнее. Мышцы на его шее натянулись, превращая кадык в острый угол. Он искал ложь. Искал подвох в моих словах, потому что мысль о том, что кто-то может просто устать, спасая ближнего, казалась этому миру противоестественной. Не найдя фальши — а мой дар так же сейчас молчал, выдавая абсолютную искренность — он медленно кивнул.

— Девчонка слишком добра, — хрипло проронил король. — А твоя спина слишком часто нуждается в ремонте. Найди себе другие способы развлекаться с графами, Альд. Мне надоело платить целителям за то, чтобы они воскрешали моего шута после каждого бала. Держись от нее подальше, когда тебе скучно.

Это было привычное старческое ворчание. Забота, завернутая в колючую проволоку презрения. Разрешение уйти.

Я поднялся одним плавным движением. Поклонился — глубоко, но без раболепия, сгибаясь в поясе ровно настолько, насколько требовал этикет для моего положения.

— Как прикажете, Ваше Величество. Но если моя спина снова решит развалиться посреди охоты, боюсь, мое падение будет гораздо громче вчерашнего. Могу случайно сбить вашего оленя. Своим телом.

Я позволил легкой, беззлобной усмешке тронуть губы. Типичная шутка, призванная разрядить обстановку.

Король никак не отреагировал. Даже не повернул головы. Лишь махнул рукой — сухой, раздраженный жест, отгоняющий назойливую муху. Аудиенция была окончена.

Я выскользнул из-под полога обратно в утреннюю сырость лагеря. Глубоко вдохнул запах дыма и псины. Внутри разлилось глухое удовлетворение. Он верит.

Слух уловил знакомый ревливый бас, перемежающийся пьяным смехом. Я поднял взгляд. На краю поляны, там, где топь переходила в твердый лес, возвышался бордовый купол. Палатка Ренара стояла идеально ровно. Растяжки натянуты, центральный шест укреплен дополнительными подпорками, дымок из печной трубы идет строго вертикально.

Шустрые у него слуги. Пока я тратил время на уговоры полусонного параноика, эти крысы успели обустроить целое поместье.

Что ж. Значит, граф хорошо выспался и готов к развлечениям. Нужно пойти поздороваться. Уверен, он очень хочет обсудить со мной правила постановки охотничьих палаток.