Быть человеком-2 (гет)

Весь следующий день мы летели, поэтому от наплыва жаждущих навигаторского поста были избавлены. Зато когда приземлились на Магнусе — заштатной планете-станции недалеко от Шебы — оные ломанулись косяками: два и потом ещё два. И откуда в Галактике столько безработных навигаторов, готовых пахать за более чем скромный оклад?.. На Бобруйске, помнится, их был острый дефицит.

Всех их Тед более или менее аккуратно спровадил (на одного даже наорал), после каждого получал всё более и более осуждающие взгляды капитана. Но Стас Федотыч пока держался, только хмыкал неодобрительно. Ещё более неодобрительно он кривился и хмыкал всякий раз, как напарывался взглядом на Дэна, бесшумно перемещающегося в своем форменном комбезе. Впрочем, напарывался он не часто — киборг предпочитал «не отсвечивать».

Я, глядя на это, мрачнела тоже, понимая: само не рассосется. Дэн продолжал в том же духе, прикидываясь идеальной безмозглой машиной. Смотреть на это было выше моих сил. Я честно выждала сутки, ожидая, что, может, уже сказанное возымеет какой-то эффект, но, видимо, проблемы была глубже, чем я предполагала изначально.

На этот раз мне даже не пришлось скрестить — дверь отъехала сама, стоило мне подойти к его каюте. Дэн сидел в той же позе, что и вчера. Будто он всегда так сидит, когда остается здесь один. Меня пронзило жалостью и какой-то болезненной нежностью, я присела перед ним на корточки и сделала то, что не позволила себе в прошлый раз: взяла его руки в свои.

— Дэнь… — позвала тихо, заглядывая ему в глаза снизу вверх.

Когда он не отнял руки, а просто посмотрел в ответ слегка потемневшими от расширившихся зрачков глазами, я осмелела и так же тихо попросила:

— Поговори со мной?..

* * *

Ждать он себе запрещал, даже считать вероятность того, что она придет снова — тоже. Но когда невысокий контур замер у его каюты, открыл дверь сразу, не дожидаясь стука.

Ее показатели снова шли волнами: напряжение, волнение, стресс. Не страх. Не столько страха, сколько могло бы быть. Немного, в самом низу шкалы, меньше, чем вчера.

Нелли не садится на койку, не остается стоять — занимает неустойчивое положение на полу. И инициирует контакт. Последний раз она это делала ещё на поверхности Степянки. За руку. За ногу — на базе Альянса, когда проверяла его состояние. Он полагал вероятность, что она сделает это снова, стремящейся к нулю. Он ошибся.

Импланты в мышцах ладоней сообщают им полную неподвижность. Случайное движение не должно ее напугать.

Хорошо, что заблокировал. Потому что ее запрос удивляет. Она не спрашивает, не доказывает, не спорит, как вчера. Ее запрос максимально неконкретный. Запрос на действие без параметров. Запрос на «по-человечески».

Он отклоняет три варианта системных ответов, прежде чем позволяет себе ответить, как ответил бы тот, кем он не является.

— О чем?

* * *

Глаза мои изумленно распахиваются. Вот это да. Я ожидала, что придется, как в прошлый раз, по шажочку продираться через его зубодробительный канцелярит, докапываясь до живого, а он ответил… почти так же, как если бы я обратилась к нему две недели назад. Как будто и не было всего этого спектакля с форменным комбезом и рублеными фразами. Как будто и верно «обработал в себе информацию». Как будто я была… исключением?.. Мысль мгновенно согрела, но была отставлена в сторону до поры: чтоб не сбивала.

— О тебе. О том, почему ты так старательно притворяешься… киборгом.

Дэн внимательно смотрит на меня этим своим невозможным взглядом прямо и испытующе.

— Я и есть киборг, — отвечает он.

— М-м, — мотаю я головой, так что волосы хлещут меня по щекам. — Вернее, не только. И не столько. И вообще… Ты… — я на миг задумалась: как бы это назвать? Точно! Бывают люди с ограниченными возможностями, а он… — Ты человек с «дополнительными возможностями», вот.

Он смотрит на меня, даже не моргая, словно налетел на стену внутри себя. Словно я сказала что-то невероятное. Но это то, что я о нем думаю — и я не понимаю, почему такая простая мысль не укладывается, например, в голове того же Теда.

Волосы его успели высохнуть и растрепаться из своего прилизанного состояния, лежат вокруг лица медным костром. Моя желтенькая резинка канула с них во время битвы за базу. Я стягиваю с запястья свою — черно-красную, полосатую. Привстаю, приближаю руки к его волосам:

— Ты позволишь?..

* * *

То, что она говорит, не укладывается в схемы само по себе. Хотя, если разбирать утверждение на составляющие, каждая из частей окажется фактически верной. У него человеческий геном 46-XY, собранный из фрагментов человеческой ДНК. У него есть возможности, недоступные человеку, например, тот же детектор, сенсоры или повышенная регенерация. Но в целом утверждение ложно, потому что онтологически он не человек. А также юридически, практически и вообще.

Но она говорит это… И вот тут вступает второй разбивающий все схемы фактор. Она говорит это с 95% искренности. Интервал 95-100% крайне редко достигается людьми, так как люди постоянно врут. Ненамеренно, на эмоциях, гипертрофируя сказанное, но врут хотя бы частично.

И сочетание невозможного утверждения с невозможной цифрой совершенно выбивают его из колеи.

А потом Нелли разрывает контакт, и он успевает пожалеть об этом, но оказывается, она собирается инициировать его снова. Аналогичный тому, что прервало появление пиратского навигатора.

Снова запрашивает подтверждение. Нет, это называется: спрашивает разрешения. Как и тогда, когда он сам ещё был навигатором и смотрел с ними фильмы. Но тогда она не знала, а теперь знает. И спрашивает, можно ли ей трогать его волосы. Форма запроса ещё более распространенная, чем в тот раз. Акцентирующая субъектность. Подразумевающая, что он может не позволять.

Те 28 минут с пивом, фильмом и ее аккуратными движениями у его головы хранились в его личном архиве полностью. Он не скидывал эту запись в Машину папку, как делал с большинством прочих данных. Как и некоторые другие минуты и записи, ради которых он жертвовал объемом памяти. Как ее сосредоточенное лицо над сломанным пультом: «Ты же хотел посмотреть…». Как металлическая миска и венчик в его руках.

Он убеждал себя, что ничем подобным его архив уже не пополнится. И убедил. И теперь вместо того, чтобы подтвердить запрос, из него рвется густое, серое, как степянская тина:

— Договор о собственности оформлен на твое имя. Тебе не нужно спрашивать разрешения.

Это неправда. Это не вся правда. Имя в договоре и имя в блоке подчинения — разные имена. Второе имеет значение, первое — нет. Для системы — нет. Для него почему-то да. Второе — Уайтер. Он не знает, оказывался ли хоть один киборг в таком положении, чтобы это были разные имена. Но Уайтер сдох, как и почти все на «Черной звезде». Он не видел труп, но про вторую палубу, где находилась каюта Уайтера, писали, что выжили там только киборги. Уайтер не был киборгом. Он был. И сказал то, что сказал.

Может быть, в надежде, что она уйдет, и выстроенная схема раз за разом перестанет рушиться. Может быть — как краш-тест на финальном этапе испытаний: что она пройдет его и останется.

Она осталась. Уронила руку. Уронила показатели. Посмотрела, как будто ей больно.

— Глаза б мои не видели этот договор, — непривычно низкий тембр, 95% на детекторе. — Я об этом не просила.

Он хотел бы откатить бэкап обратно на полминуты назад. Она прошла его краш-тест, он сам — не прошел. Нужно что-то сказать или сделать, но он не знает, что. И программа имитации здесь не поможет: в ней нет таких вариантов. В ней и правда не очень много вариантов.

Нелли вздыхает, снова протягивает руку. Смотрит из-под сведенных бровей — теперь, как будто больно ему.

— Так ты позволишь?..

Он медленно кивает.

* * *

Глупо было надеяться, что эта гребаная бумажка не всплывет между нами этаким дерьмодемоном. Рано или поздно просто обязана была всплыть. Наверное, лучше, что рано. Не знаю, что уж там перещелкнуло в рыжей бедовой голове, исперчен ли инцидент, но Дэн, вроде как, оттаял. Уж кивать ему точно программа не предписывала.

Я скинула шлепанцы и забралась позади него на койку с ногами. Встала коленями за его спиной — всё такой же прямой и натянутой, как струна. Пробежалась пальцами по живой меди волос — от кончиков пальцев тут же ломанулись то ли искры, то ли мурашки, пробежались по рукам и ухнули куда-то в живот. Медленно, аккуратно, не спеша заканчивать с этим делом, собрала волосы на затылке — не с первого раза, чтобы ничего не выбивалось, хоть и знала, что это ненадолго.

Плечи где-то под моими локтями как будто немного подались вниз, осели из каменно-напряженного положения — совсем чуточку, но я была так близко, что это от меня не укрылось. В конце концов, понимая, что куда же дальше уже тянуть, словно нехотя обмотала получившийся пучок резинкой: всего на два оборота, такой богатый вышел хвост. На мой она наматывалась трижды.

— Вот, — с сожалением отнимая руки, тихо сказала я. — Пусть твоя теперь будет. Прошлую-то ты потерял.

И так и осталась сидеть за его спиной, опустившись на пятки. Близко-близко, но не касаясь.

Дэн молчал какое-то время. Не двигался. Но так снова и не закаменел плечами. Я тоже молчала, не зная, что мне делать, если он так и не заговорит.

Но он заговорил. Не поворачивая головы, по-прежнему не двигаясь, спросил куда-то в пустую безликую стену напротив:

— Зачем?..

И всё. И точно подвесил вопрос в воздухе. И столько всяких «зачем» могло скрываться в одном этом слове, что поди пойми, на которое из них отвечать. Я выбрала то, на которое отвечать было совсем не легче, но, как мне думалось, важнее.

— Потому что это неправильно, чтоб ты сейчас был один.

Одна из правд, но от этого не менее правда. Ведь правда?

Вдохнула, выдохнула и добавила — тоже даже не его спине, а куда-то в серое, ещё недавно такое ровное, а теперь измятое мной покрывало:

— И потому что мне нравится быть здесь с тобой.

Сказала — как в воду прыгнула. И порадовалась, что шибанувшие в глаза слёзы спиной он не увидит. Или… как-то определит и это?..

* * *

Контакт со знаком «+» тоже может ломать. Не хуже, чем со знаком «-». Только ломает он не кости, а схемы. Отбрасывая из тщательно выстроенной оптимальной модели обратно в наполненную тревогой неопределенность прошедшего месяца. Последняя не должна была фиксироваться как нечто положительное, однако фиксировалась. И возврат к ней означал возврат и к тогдашней модели, хотя бы частично.

Есть ли к чему возвращаться? В своем дефекте он не сомневался всегда. Дефект можно было бы определить как разум. Но у людей личность складывалась не только из разума. Что насчет него?

Нелли говорила про шутки. Он не до конца понимал эту концепцию. Иногда он что-то говорил — и люди смеялись. Иногда, когда ему самому было смешно, никто больше не смеялся. Сейчас шутить не хотелось вовсе.

Нелли говорила про интуицию. Про нее же когда-то он спрашивал ещё у Олега, но так и не вынес окончательного решения, что это, как это работает и имеет ли отношение человеческое понятие к нему. Если оно тождественно привычному «Потому что», то сейчас ведет себя странно, сообщая, что всё в итоге сложится хорошо. Может быть, интуиция тоже умеет шутить.

Что ещё? Что ещё у него было, что он мог бы назвать собой? И кого он показывал людям больше в тот месяц: себя или типовую программу имитации? И достаточно ли этого, чтобы происходило то, что происходило?

Всё это он вкладывает в один короткий вопрос «Зачем?». Зачем — всё? Зачем она приходит, опять делает и говорит незаслуженное «по-человечески», несмотря на то, что легенды больше нет, отдает свои вещи, возвращает то, что должно было расплавиться в трех комках плазмы? Из-за чего у нее гормональный всплеск с пролактином, как тогда, когда она говорила «Держись?». Что заставляет ее не уходить?

Но она отвечает на вопрос «Почему». Выше порога, хоть и с характерной людской недосказанностью. Это легко округляется до максимума, потому что это правда для нее — и правда для него. Он остался, когда мог бы уйти, когда мог бы остаться один. Теперь остается она? Это называется «вернуть долг»?

А потом она отвечает ещё раз, и теперь почти нечего округлять. 96%, практически человеческий максимум. И от этого, от того, что схема рушится окончательно, что затылок опять ощущает стянутые резинкой волосы, биоритмы снова приходится приводить в порядок вручную.

Он опускает показатели, заполняет воздухом легкие с избытком, как будто собираясь произнести длинную реплику, но говорит совсем короткое:

— Ты не должна.

Чтобы исключить мотивацию «долга» окончательно. Люди ничего ему не должны и не могут быть должны по определению.

И, с усилием, на которое уходит весь воздушный запас, — на второй ее ответ.

— Я — не лучшая компания.

* * *

Божечки-кошечки, почему я такая дура? Почему не могу взять и сказать всё, как есть, а не сыпать намеками, которых и обычные человеки-то различают через два на третий? Разве Дэн не заслужил честности?

Но внутри при мысли об этой честности скручивается трусливый узел, и таким же узлом я скручиваю пальцы, прежде чем очень тихим упрямым шепотом ответить серому покрывалу:

— А мне плевать.

Потом, не в силах вынести готового обрушиться на меня молчания, начинаю частить — так же тихо и так же упрямо, почти отчаянно:

— И какая уж ты компания — мне виднее. Что я сделаю, если ты — лучше всех, кого я когда-либо встречала? Умный. Смелый. Решительный…

Я обрываю себя, чтоб не вывалить ещё с десяток прилагательных, чтоб не выглядеть слишком уж глупо и не остаться совсем уж без кожи. Глотаю всё непроизнесенное, вместо этого добавляю:

— Так что лучше я тут посижу…

И заканчиваю совсем почти неслышно:

— Если ты не против…

* * *

Все ее слова, много слов, колеблются в диапазоне 96-98%. Он впервые фиксирует такой процент. Он не находит, что ему противопоставить. Он не хочет ничего ему противопоставлять. Не верит полностью, несмотря на упершуюся в потолок шкалу — весь его опыт приучил его не верить в невозможное. Но оставляет себе такую вероятность.

Он поворачивает голову вполоборота, чтобы поймать фигуру рядом боковым зрением. Говорит на остатках того воздуха, что запасал:

— Не против.

* * *

И я сижу. Молча, перебирая складки сбившегося покрывала, совсем близко за высокой прямой спиной, от которой чувствуется тепло. Уже не такой прямой, как вначале. Но всё ещё самой надежной в мире.

Молчание одновременно и давит на барабанные перепонки, и не тяготит. Я не очень понимаю, как это. Как будто мы всё ещё продолжаем разговор, не произнося ни слова.

Потом в какой-то момент Дэн выпрямляется — снова в струнку. Ладони опять взлетают к коленям и ложатся на них точно предписанным образом. Изменившимся, враз будто выхолощенным голосом — тем, каким отвечает всем в пультогостиной — говорит:

— На корабле посторонний. Новый соискатель на должность. Девятый.

Я напрягаю слух и на самом его краешке слышу раскатистый голос Теда и ровные низкие перекаты капитана. Поверх них — тонкий женский стрекот. Слов не разобрать, но кажется, Тед и в этот раз не смилостивится к кандидатке.

Очень хочется обнять Дэна — такой он сейчас, как под дулом бластера. Закрыть его хотя бы от этого, как он закрыл меня от летящей плазмы. Но я не решаюсь. Теперь, когда он снова каменный — не решусь точно, хотя, может быть, теперь это было бы нужнее всего. Я неловко встаю на занемевшие ноги, нашариваю тапочки — один почти улетел под койку. Тупо пытаюсь разрядить обстановку:

— Вот видишь, я же говорила, что Тед никого не хочет видеть в соседнем кресле, кроме тебя. Уж девять-то штук — нормальная такая статистическая выборка.

— У него высокие критерии соответствия должности, — переворачивает всё по-своему Дэн.

— Или он скучает, — мы тоже не лыком шиты. Не желая превращать эту дискуссию в белого бычка, спрашиваю: — Не хочешь пойти оценить шоу? Он ведь и эту выгонит.

Дэн смотрит словно сквозь дверь каюты — ровно в том направлении, где через узкий коридор должна начинаться пультогостиная.

— Мне и отсюда неплохо слышно.

— Как знаешь, — я неловко топчусь у двери, уже держа руку у сенсора. — А я тогда пойду послушаю… И ничего, если я и завтра к тебе приду?

Теперь он смотрит словно бы сквозь меня. Нет, не сквозь, как через пустое место, а куда-то в. С выражением, как будто решает никак не поддающуюся задачку. Голоса снаружи набирают силу, до меня доносится зычное Тедово: «Второгодница!».

— Ладно, — отвечает мой киборг своим любимым словечком. И тут же сдабривает его синонимом. — Хорошо.