Мой любимый мятеж (джен)

Пять пар глаз смотрели на него с разной степенью недоверия. Бреннан держал руку на мече так, словно тот был единственным якорем в этом бредовом вечере. Эльфийка напоминала натянутую тетиву — одно неверное слово, и кинжал полетит быстрее мысли. Гном прижимал к груди свой абак, как мать младенца, вероятно подсчитывая в уме стоимость потраченного времени. Эзра просто выглядел так, будто его профессиональная гордость только что упала в грязь и умерла от стыда.

Ил обвел их взглядом, полным искреннего гастрономического интереса, словно решая, кого из них приправить первым. Затем он медленно растянул нарисованные углем губы еще шире. Уголок треснул, пачкая щеку черной крошкой.

— Ну вот и славно! — воскликнул он голосом, который никак не мог принадлежать человеку, минуту назад говорившим баритоном палача.

Серьезность слетела с него, как сухая листва под порывом урагана. Ил звонко хлопнул в ладоши прямо перед носом опешившего рыцаря. Хлопок прозвучал сухим треском ломающейся ветки, эхом разойдясь по топи. В ту же секунду плечи Иллэрима расслабились, спина сгорбилась в привычном, почти старческом жесте, а магия вокруг него сменила цвет с холодного сапфирового свечения на теплый, желтоватый свет болотных огней.

Он развернулся и пошел прочь. Но это не был тяжелый шаг проводника, прощупывающего дно. Ил чуть пританцовывал. Он переступал с кочки на кочку вприпрыжку, высоко задирая колени, периодически взмахивая руками для равновесия, словно огромная, нелепая цапля. Он начал насвистывать — бодрый, совершенно идиотский мотивчик без начала и конца. Свист отражался от клубов тумана, создавая иллюзию целого хора безумцев.

— Эй! — голос Бреннана разрезал болотную симфонию. — Дед!

Ил даже ухом не повел. Его тело продолжало двигаться в сложном ритме «два шага вперед, один прыжок вбок над лужей». Дед? Мысленно возмутился Иллэрим. Ему сорок пять лет! Да, борода добавляет массивности челюсти, но называть «дедом» существо, способное вскипятить этот океан грязи одной мыслью…

— Эй! — повторил рыцарь громче, делая шаг следом. — Куда ты прешь?!

Ил продолжал скакать, размахивая руками. Тогда подал голос гном. Он откашлялся, прочищая горло от торфяной пыли.

— Ил! — позвал он. Голос гнома звучал чуть смущенно, но твердо. Имя далось ему нелегко — обращаться к бродяге по имени, когда инстинкты кричат бежать прочь, было противно природе любого существа. — Ил, подожди. Нам бы отдохнуть. Ноги уже… эм… ищут сочувствия. Есть тут место для ночлега? Сухое?

Танец оборвался мгновенно. Ил замер на одной ноге, балансируя над черной жижей, и медленно обернулся через плечо. Серьезность вернулась лишь на долю секунды — блеснули ярко-голубые глаза, оценивающие ситуацию. До рассвета семь часов. Температура падает. Если они промокнут до нитки сейчас, к утру лихорадка свалит минимум двоих.

Мышцы лица снова смягчились. Ил кивнул, указывая подбородком куда-то вправо, где туман казался чуть менее густым.

— За теми кривыми ивами есть старая бобровая запруда, — сообщил он будничным тоном, возвращаясь к своей шаркающей походке. — Бобров съели три года назад во время Великого Поста, плотину никто не чинит. Наверху сухо, снизу сыро. Идеальный компромисс для компании, которая не может договориться ни о чем.

Не дожидаясь ответа, он свернул с едва заметной звериной тропы. Теперь он шел неторопливо, засунув руки глубоко в карманы хламиды, и напевал себе под нос новую импровизацию:

— Жил-был в топях карлик-гном,

Спал он стоя под мостом.

Если гном хотел тут спать,

Шестеренки стали вспять,

Крыться ржавчиной опять!

Из-за спины раздался возмущенный кряк. Гном побагровел так, что даже зеленоватое свечение мха не могло скрыть прилив крови к лицу.

— Мои шестеренки ходят строго по часовой стрелке! — прошипел гном, перепрыгивая через поваленное бревно. — И я никогда не сплю под мостами! Что за чушь!

Эзра, продираясь сквозь цепкую лозу, тихо проворчал, настраивая лопнувшую струну лютни:

— Это самые ужасные стихи, что я слышал за свою жизнь. Ритм хромает сильнее пьяного огра, а рифма… «гном-мостом»? Серьезно? Я студент Академии Искусств, и меня оскорбляет само присутствие этого вербального мусора в радиусе слышимости.

— О, мальчик плачет, потому что его лютня знает правду лучше головы, — не оборачиваясь, пропел Ил. — Твоя проблема, Эзра, в том, что ты пытаешься написать Эпос. А мир спасают не эпосы. Мир спасают плохие частушки, спетые вовремя.

Бреннан тяжело вздохнул, переходя вброд очередную заводь. Вода заливалась в голенища его сапог.

— Мы нашли сумасшедшего, — констатировал он в пустоту. — Мы добровольно идем за человеком, который разговаривает с грибами и пишет стихи про грязь.

— Зато мы все еще сухие, — ровно заметила эльфийка, появляясь из тени прямо за спиной рыцаря. От неожиданности Бреннан отпрыгнул, выругавшись, и схватился за меч. Она проигнорировала его реакцию, ее взгляд был прикован к спине Ила. — И патрули Серых Плащей обходят стороной тех, кто выглядит слишком жалко для допроса. Работай с тем, что есть, рыцарь.

Весь отряд, скрипя зубами, кольчугой и суставами, двинулся вслед за ним. Они перешагивали через гниющие коряги, проваливались в ил и пытались сохранить остатки достоинства.

А впереди, метрах в десяти, приплясывал босоногий старик в рванье. Настроение Иллэрима стремительно ползло вверх по шкале до абсолютного блаженства. Цветок уютно грел ребра сквозь ткань, обещая стать отличным экземпляром для гербария. Гном бесился от его поэзии. Рыцарь страдал физически.

Впервые за много лет скука императора отступила. Ночка действительно обещала быть интересной.