От Смоленска до Сантандера (гет)

— Адъютант какой-то едет, со стороны Бунцлау! — крикнул Ртищев, один из знакомых Винценто ещё по смоленским лесам офицеров. — Да как мчится, пар от коня валит!

— Неужели тамошние части разбили французов без нас? — вскинулся оскорблённый Ржевский. — Ну, я им тогда…

— Подожди, — Шура взяла у Ртищева подзорную трубу. — Как-то по нему не видно, что вести хорошие.

Адъютант приблизился, спрыгнул с коня, и по его лицу уже всем стало понятно, что он везёт скверные новости. Винценто напрягся. Неужели французы напали раньше, чем ожидалось?

— Тяжко и говорить, ребята, — после долгого молчания сказал отдышавшийся адъютант, — Скончался наш фельдмаршал.

— Как? — зашумели ошеломлённые солдаты. — Не может быть! Кутузов?

— Помер сегодня. Застудился где-то, да так и слёг…

Винценто, чувствуя себя неловко, отошёл в сторону — ему, конечно, было очень жаль главнокомандующего, да ещё и умершего не в бою, а от какой-то простуды, но он не испытывал перед ним и доли того благоговения, которое переполняло русских солдат.

Шура горько всхлипывала, прижавшись к Дмитрию.

— Она с ним лично была знакома, — тихо пояснил тот, увидев Винценто. — Он её сам Георгием наградил.

— Правда, сначала он прознал, что я девушка, и хотел отправить меня к дяде, — слабо улыбнулась Шура. — Да и потом очень веселился, всё поддразнивал: мол, Георгиевский крест — не шпильки! — она снова расплакалась. — Вот вроде сколько месяцев служу, убитых в боях сколько видела, а слёз не сдержать, как впервые!

— Так то ж фельдмаршал, у нас у всех глаза защипало, — признался Ржевский.

— И не то чтобы мы были такие выносливые, — Винценто осторожно погладил Шуру по плечу, — просто в битвах на слёзы времени нет.

Когда вечером полковой капеллан (Винценто по привычке называл его так) служил заупокойную службу, плакала действительно не только Шура. Винценто вновь чувствовал себя чужаком — он не мог ни молиться, ни горевать так же, как остальные. Глядя на небольшое деревянное распятие, но мало понимая из того, что произносил капеллан, он постоянно сбивался и молился не за почти незнакомого фельдмаршала, а за своих покойных родителей, за погибших на войне друзей, а то и вовсе за живых — Шуру, Азарова, Ржевского…

Его растерянный вид, наверное, было слишком заметен, потому что после службы капеллан подошёл к нему:

— Вы же католической веры, лейтенант?

— Да, отец, — подтвердил Винценто.

— Так если вам тяжело, не переживайте, можете на наши службы и молитвы не ходить. Хотя бы пока мы в Силезии, тут же много ваших церквей, легко и патера найти.

Винценто почему-то стало грустно, хотя только что он размышлял, насколько утомительна служба, которую ты совершенно не знаешь. Он быстро понял, откуда взялась эта грусть — от того, что он не сможет молиться вместе с друзьями, с которыми за минувшие месяцы уже привык делить все радости и тяготы армейской жизни.