От Смоленска до Сантандера (гет)

Он очнулся от чьего-то душераздирающего стона. Перед глазами колыхалась мгла.

Стоны не смолкали.

«Значит, всё-таки ад… Ну что ж, поделом мне… Но если бы и сумел я вернуться назад, разве я смог бы поступить иначе? Что так, что этак — предательство…»

Винценто прерывисто вдохнул и сразу же поморщился: грудь где-то сбоку резануло болью, а глубоко дышать что-то мешало.

«Боль? Вдохи? Я не убит?»

Мгла перед глазами постепенно прояснялась, и он увидел над собой обычный потолок, а чуть впереди — выходившее на знакомый уже двор усадьбы широкое окно. Стоны же, как оказалось, раздавались всего лишь с соседней кровати — на ней лежал кто-то из русских партизан, над которым склонился что-то успокаивающе говоривший пожилой врач, сменивший ему, судя по валявшимся на полу окровавленным бинтам, повязку.

Сам Винценто чувствовал, что его лихорадит, а голова просто раскалывается, но режущей боли, кроме как сбоку в груди явно у поверхности кожи, нигде не было. Похоже было, что пуля лишь чуть-чуть зацепила его, пройдя мимо лёгкого.

Врач тем временем собрался уходить, и тут его взгляд упал на Винценто.

— А, очнулись, мосье! — приветливо сказал он на неплохом французском.

— Вам повезло — легко вас ранило, отлежаться только надо да повязку менять.

Но облегчение, которое Винценто ощутил, осознав, что он ещё жив, отступило снова.

«Я предатель…»

Он же всегда ненавидел предателей! На смерть готов был пойти ради своей чести! А что теперь?

— Пойду господам скажу, — продолжил врач уже на пороге, — мадемуазель за вас очень переживает, заходила раз десять.

Какая ещё мадемуазель?..

Винценто с запозданием припомнил ещё одну деталь минувшего полного событий вечера.

Дверь приоткрылась снова.

— Вы живы!

Винценто посмотрел на вошедшую и застыл в полном ошеломлении. Похоже, в глубине души он так и не мог до конца поверить в то, что говорил вчера в полубреду старый пленник… И однако ж это была правда — на юном корнете, накануне лихо рубившемся с французскими солдатами, было бледно-голубое домашнее платье.

— Прос… простите, мадемуазель, — выдавил из себя он.

— Ничего, ребята вчера тоже долго в себя приходили, когда узнали, — улыбнулась она и, повернувшись, подмигнула раненому партизану, который со смешком кивнул:

— Ещё как долго. Особенно когда мы узнали о мышке…

— Нет! Ни слова о мышках! — вспыхнула она и поспешно присела рядом с Винценто:

— Как вы? Доктор сказал, что вы вне опасности.

— Да… видно, меня просто задело…

— Поправляйтесь скорее, месье. Вчера вы спасли мне жизнь — я никогда этого не забуду, — с горячностью воскликнула она. — Скажите, прошу вас, как я могу вам за это отплатить?

— Не нужно… я обещал быть вашим другом…

— Если вы хотите вернуться к французам, никто из нас не поставит вам этого в вину, — добавила она.

— Я уже не знаю, чего я хочу… — сознался Винценто. — Я предатель… трус… мне по закону и вправду расстрел полагается…

— Ничего подобного! — схватила она его за руку. — Вы не трус! И не смейте даже об этом заикаться! Когда речь шла о вашей собственной жизни и свободе, вы дрались как лев и прекрасно это помните! Вы один из храбрейших людей, кого я встречала!

— А если я… захочу остаться с вашей армией… разве меня примут? — несмотря ни на что, Винценто по-прежнему не мог свыкнуться с тем, что это совершенно девичьего вида создание разговаривает с ним в той же манере, что и вчерашний корнет. Не укладывалось в голове, что это один и тот же человек.

— Примем, — твёрдо сказала она. — Обязательно примем.

— Простите меня, дурня старого, — вздохнул понурый Азаров. — Я же и Шурочку, малютку мою, и вас ненароком едва под расстрел не подвёл… Кабы не партизаны…

— Ну что вы, вы ведь были больны и в бреду. Успокойтесь!

— Больной, больной, а мог бы хоть что-то и соображать… Я же сам сколько лет воевал! Неужели совсем в старости ума лишился? Как я не разглядел хотя бы того, что на Шурочке французский мундир?

После освобождения приободрившийся было Азаров разболелся снова — у него была какая-то мерзкая болезнь желудка, которая во французском плену только ухудшилась. Лишь в последние пару дней он пришёл в себя и стал понемногу вставать на ноги — и к нему пришло осознание того, что он, сам того не желая, выдал племянницу французам.

— Дядюшка, пришёл приказ! Наш полк должен уйти в конце недели, — в комнату в новеньком мундире поручика — Васильев не забыл об обещанном повышении — влетела раскрасневшаяся от волнения Шура.

— Говорят, скоро будем гнать Бонапарта в его собственную берлогу.

— Так скоро? — воскликнул Азаров. — Я уже думал, свадьбу сыграть успеем…

— Ты это ещё Дмитрию предложи, — засмеялась Шура. — Ох, дядя, да мы уже всеми мыслями на поле боя, — она расцеловала Азарова в обе щёки и повернулась к Винценто. — Винценто, как вы? Пойдёте с нашим отрядом? Мы поговорили с Васильевым, он будет рад.

«Удивительная девушка. Другая, обручившись, только о свадьбе бы и щебетала…»

Он понимал, что сейчас надо принять окончательное решение. Вспомнил о том, сколько его соотечественников, среди них и многие его приятели, ненавидели Бонапарта, сколько восстаний в южных районах страны было подавлено французами, сколько людей поддержало герцога Веллингтона, когда тот атаковал французов в Испании… Правильно ли он выбрал когда-то сторону, завербовавшись в полк наваррских стрелков?

— Если вы отправитесь к своим, не уходите, пожалуйста, раньше нас, — попросила Шура. — Дмитрий и Иван, да и все наши ребята себе не простят, если с вами не попрощаются. И помните, что, как бы судьба ни извернулась, вы всегда сможете найти верных друзей в имении Азаровых.

Винценто протянул ей руку:

— Благодарю вас… поручик, — у Шуры глаза блеснули от счастья — она необычайно гордилась повышением. — Я теперь знаю, кто для меня «свои» — я поеду с вами.

Полк уже полмесяца квартировал в Москве. Падал мягкий редкий снежок, но таких ужасных морозов, какие Винценто помнил в лесах, здесь не бывало.

Винценто стоял у казарм и смотрел, как падают на его рукава и перчатки синие в вечерних сумерках снежинки.

— Скучаешь, приятель, небось, по испанскому солнышку? — сочувственно хлопнул его по плечу Дмитрий Ржевский. — Ничего, Бонапарта добьём, воротишься!

— Тогда будем добивать его быстрее, — сказал Винценто.

— А то нет! Руки уже чешутся с корсиканцем этим побеседовать, — кивнул поручик.

— Винценто, вы ужинать со всеми будете? — спросила, подходя к ним, Шура.

— Наверное, нет, я же ещё плохо говорю по-русски, а французского нам хватает и так. Да и меня никто, кроме вас, не знает.

— Вот ещё вздор! — фыркнул Дмитрий. — В нашем полку — значит, наш друг и брат! Ребята вечно удивляются, куда ты делся.

— И вы вполне сносно выучили русский, — прибавила Шура.

— Ладно, уговорили, — не сдержал улыбки Винценто и первым пошёл в сторону входа. Краем уха он расслышал, что Дмитрий и Шура, чуть отстав от него, переговариваются шёпотом. Вот только после многих дней в лесах, да ещё и частенько в разведке, слух у Винценто был превосходным, так что он невольно разобрал, о чём шла речь.

— …давно на брудершафт выпили! Почему ты с ним на «вы», как будто сегодня только встретились?

— Неприлично, Митенька, всё-таки мы не очень долго с ним знакомы.

— Ну что ты, Шура, с нами со всеми тебе на «ты» обращаться просто, а испанцу такой чести будто не положено! Сама же приглашала его в полк, а от твоей нынешней манеры любому захочется сбежать куда глаза глядят. Да ты даже со мной, когда мы на дуэль рвались, была дружелюбнее!

Винценто прибавил шагу, и ответа Шуры он уже не услышал. Но почему-то он знал, что она скажет — он и сам испытывал к ней слишком сильное уважение, чтобы вот так запросто перейти на «ты».

— Верите ли, до войны я не ездила дальше Смоленска, — потрясённо прошептала Шура.

— А я вообще из родного Сантандера не выезжал, — ответил Винценто.

Казалось, ещё совсем недавно они ждали приказов о марше в Москве, а сейчас какие-то считанные дни похода отделяли их от Пруссии. Но в Пруссии их уже ждали не только союзники, но и противостоявшие им войска Бонапарта.

— Вчера ночью на нас пытались напасть поляки — кажется, крестьяне, солдат не было, — сказала Шура. — Их быстро отбросили… вот дозорные только утром и доложили.

— А когда я шёл этими же дорогами в обратную сторону, нас местные жители часто принимали с почётом, — припомнил Винценто.

— Многие здесь нас не любят, — Шура сорвала какую-то раннюю травинку и повертела в пальцах. — Почему? Им-то что? Даже присяги же не приносили. Они Наполеона в глаза не видели… точно ему до них есть дело…

— Может, и есть. Наполеон видит, где у кого вражда кроется, и разогревает её что есть силы. Так вот поляки к нему и прикипели, за то, что он на вас пошёл.

— А теперь-то? Мы же не против них идём! — удивилась Шура. — Они наши полки и не знают! Зачем нападать?

— Когда кого-то знаешь, враждовать как раз сложнее, — усмехнулся Винценто. — Мы с вами тому живейший пример.

Хотя в её глазах ещё виднелись грусть и недоумение, улыбнулась и Шура.

— Давным-давно, давным-давно, давным-давно… — этот припев успел выучить назубок даже Винценто.

Странно звучала шумная песня русских гусаров в аккуратном и тихом немецком городке. Но так как союзным силам только что удалось одержать первую за европейский поход победу над французами, хозяева городка не очень-то и возражали.

— Вас не ранило? — в очередном перерыве между куплетами подошла к Винценто Шура.

— Всего лишь пару раз упал да ушибся — земля скользкая. А вы как?

— В полном порядке! Добрый знак — первая стычка, и почти все целы, только несколько легкораненых.

— Следующая схватка посерьёзнее будет — пленники говорят, что под Лютценом готовится армия раза в два больше.

— Ну и прекрасно, — просияла Шура. — Разобьём сразу всех.

На мгновение Винценто ужалила тревога при мысли о том, что может случиться с Шурой, такой счастливой и бодрой сейчас, на какой-нибудь очередной её безумной вылазке. Но говорить он ей ничего не стал — знал, что она обидится.

— Адъютант какой-то едет, со стороны Бунцлау! — крикнул Ртищев, один из знакомых Винценто ещё по смоленским лесам офицеров. — Да как мчится, пар от коня валит!

— Неужели тамошние части разбили французов без нас? — вскинулся оскорблённый Ржевский. — Ну, я им тогда…

— Подожди, — Шура взяла у Ртищева подзорную трубу. — Как-то по нему не видно, что вести хорошие.

Адъютант приблизился, спрыгнул с коня, и по его лицу уже всем стало понятно, что он везёт скверные новости. Винценто напрягся. Неужели французы напали раньше, чем ожидалось?

— Тяжко и говорить, ребята, — после долгого молчания сказал отдышавшийся адъютант, — Скончался наш фельдмаршал.

— Как? — зашумели ошеломлённые солдаты. — Не может быть! Кутузов?

— Помер сегодня. Застудился где-то, да так и слёг…

Винценто, чувствуя себя неловко, отошёл в сторону — ему, конечно, было очень жаль главнокомандующего, да ещё и умершего не в бою, а от какой-то простуды, но он не испытывал перед ним и доли того благоговения, которое переполняло русских солдат.

Шура горько всхлипывала, прижавшись к Дмитрию.

— Она с ним лично была знакома, — тихо пояснил тот, увидев Винценто. — Он её сам Георгием наградил.

— Правда, сначала он прознал, что я девушка, и хотел отправить меня к дяде, — слабо улыбнулась Шура. — Да и потом очень веселился, всё поддразнивал: мол, Георгиевский крест — не шпильки! — она снова расплакалась. — Вот вроде сколько месяцев служу, убитых в боях сколько видела, а слёз не сдержать, как впервые!

— Так то ж фельдмаршал, у нас у всех глаза защипало, — признался Ржевский.

— И не то чтобы мы были такие выносливые, — Винценто осторожно погладил Шуру по плечу, — просто в битвах на слёзы времени нет.

Когда вечером полковой капеллан (Винценто по привычке называл его так) служил заупокойную службу, плакала действительно не только Шура. Винценто вновь чувствовал себя чужаком — он не мог ни молиться, ни горевать так же, как остальные. Глядя на небольшое деревянное распятие, но мало понимая из того, что произносил капеллан, он постоянно сбивался и молился не за почти незнакомого фельдмаршала, а за своих покойных родителей, за погибших на войне друзей, а то и вовсе за живых — Шуру, Азарова, Ржевского…

Его растерянный вид, наверное, было слишком заметен, потому что после службы капеллан подошёл к нему:

— Вы же католической веры, лейтенант?

— Да, отец, — подтвердил Винценто.

— Так если вам тяжело, не переживайте, можете на наши службы и молитвы не ходить. Хотя бы пока мы в Силезии, тут же много ваших церквей, легко и патера найти.

Винценто почему-то стало грустно, хотя только что он размышлял, насколько утомительна служба, которую ты совершенно не знаешь. Он быстро понял, откуда взялась эта грусть — от того, что он не сможет молиться вместе с друзьями, с которыми за минувшие месяцы уже привык делить все радости и тяготы армейской жизни.

— Отступаем! Отступаем!

Сосущее чувство безысходности охватило Винценто. Неужели опять? До последнего он надеялся, что это всё хитрая задумка князя Витгенштейна, которой он почему-то не поделился с войском, что вот-вот снова подадут сигнал к атаке...

— Нас прусская кавалерия прикрыла! Отступаем к Вербену!

Лошадей у Наполеона осталось совсем мало, поэтому погони не было и в сгущающемся сумраке отступить удалось почти без потерь, однако утешение это было слабым.

«Почему мы проиграли? Разве все вдруг потеряли прежнюю отвагу? Нет... Или это после смерти Кутузова армия ещё не оправилась? Но ведь не один он командующий у русских, жив царь, жив Витгенштейн...»

Как и в прошлый раз, во время отступления с армией Наполеона, Винценто грыз невыносимый стыд. Он и не помнил, как добрался до Вербена — небольшой деревушки, где измученное войско встало на ночлег.

— Винценто! Живой! — к нему бросился бледный Пелымов со свежей царапиной через всё лицо. — А мы уже тебя готовились в потери вписывать.

— Что с остальными? — Винценто опомнился от оцепенения.

— Горич погиб, Мятликов, Карповский, — сглотнул Пелымов. — Азарова ранена.

— Ранена! — воскликнул Винценто, холодея от недоброго предчувствия. — Что с ней? Рана тяжёлая?

По лицу Пелымова было понятно, что тяжёлая.

— Под ней убили коня, — тихо ответил он. — Чудо, что вообще выбралась.

— Где она? — перебил его Винценто. Пелымов, не обратив внимания на резкий тон, указал в направлении наспех устроенного полевого лазарета.

Шура лежала на своём собственном мундире, разостланном по полу, настолько бледная, что в первое мгновение Винценто с ужасом подумал, что спасти её не сумели. Но, подойдя ближе, он убедился, что она хрипло, прерывисто, но дышит, и даже не впала в беспамятство. При виде него она попыталась улыбнуться.

— А, Винценто, — пробормотал сидевший рядом Ржевский, когда Винценто подошёл к ним. У самого Ржевского мундир был изрядно истрёпан, с засохшими кровавыми пятнами…

...Но это не шло ни в какое сравнение с багровым от крови, даже несмотря на бинты, предплечьем Шуры.

— Рану-то перевязать можно, но там вдобавок ко всему перелом, — просипел Ржевский. Впервые Винценто увидел, что руки у не знающего страха гусара трясутся. — Да такой, что в передвижном лазарете обязательно разбередится сильнее.

«Шура... нет, только не она...»

— Доктор! — поднялся Винценто. — А вы слышали о способе барона Ларрея?

Измождённый полковой врач повернулся к нему:

— Это не способ, а бред!

— Бред или не бред, но он спасал жизни! В том числе людей, которых я лично знаю!

— Что за способ? Что за барон? — в потускневших глазах Ржевского появилась надежда.

— Это один из французских врачей, — возбуждённо объяснил Винценто. — Он перевязывает переломы, смочив бинты камфорой, взбитыми яйцами и чем-то ещё, и оставляет их как есть. Через несколько недель кости срастаются.

— Чепуха! Ну где это слыхано? Рана только загниёт окончательно! — возмутился врач.

— Доктор... — с усилием окликнула Шура. — Сделайте мне такую повязку...

— А откуда вы знаете, барышня, что этот лейтенант нарочно вам не наврал с три короба?

Так как Ржевский сидел ближе к врачу, первым на это заявление ответил он. Схватив врача за шиворот, он прорычал:

— Ты слышал, коновал старый, что сказала Шура? Ну-ка быстро делай ей повязку того барона, как его там, пока я тебе печёнку не отшиб! И насчёт честности лейтенанта Сальгари чтоб не пикнул больше!

Что-то ворча, доктор, однако, принялся готовить повязку. Оставалось только ждать.

Винценто, метаясь между отчаянной надеждой и прежней безысходной тоской, опустился рядом с Шурой, положив ей руку на лоб.

— Не уходи от нас, Шура, — прошептал он.

«Святая Дева Мария, помоги ей... Год мяса в рот не возьму, каждый день сто раз буду читать Розарий! Святой Иаков, Викентий Сарагосский, защитите её...»

Одними губами, чтобы не услышал сидевший рядом Ржевский, он добавил:

— Не уходи от меня.

— А Шуре-то снова полегчало! — тихо заметил Дмитрий. — Прав был твой барон, Винценто!

Дождавшись очередного привала, они поехали к обозу с ранеными, и даже издалека было заметно, что Шура сидит, а не лежит, и выглядит гораздо бодрее, чем на предыдущей стоянке.

— Она уже и в седло просилась! — пожаловался врач. — Какой дурак позволил этой сумасшедшей барышне остаться в армии?

— Фельдмаршал Кутузов, — вспомнив рассказ Шуры, ответил Винценто, и врач поперхнулся.

Шура радостно привстала им навстречу:

— Ну что, какие новости?

— Новости не слишком весёлые. Пока что по-прежнему отступаем, — сказал Винценто. — Но Наполеон сам приуныл, как говорят разведчики. Хоть он нас и выгнал, но у него-то армия тоже больше не становится!

Он старался сохранять спокойное выражение лица, глядя на то, как страстно поцеловал Шуру Ржевский и как нежно посмотрела на него она. Со дня битвы под Лютценом отрицать было невозможно: к Шуре Винценто испытывал чувства совсем иного свойства, нежели дружеские. При мысли о том, что эта девушка редкостной искренности, доброты и бесстрашия станет женой задиры и гуляки Ржевского, он с трудом сдерживал негодование. Дмитрий был верным товарищем, а уж в храбрости с ним могли сравниться немногие — но Винценто не мог поверить, что он станет хорошим мужем. Особенно для Шуры.

Как раз на предыдущем привале Винценто поймал себя на том, что ждёт, чтобы Ржевский что-нибудь натворил: устроил пьяный дебош или там начал заигрывать с одной из местных жительниц… Но поведение поручика было просто безупречным. Более того, когда Ртищев указал ему на какую-то прусскую крестьянку с пышными русыми локонами и столь же пышными формами, Ржевский покачал головой:

— Э, нет, приятель. Время прошло. Я своё отгулял!

Похоже было, что он действительно хотел составить счастье Шуры — Винценто был вынужден это признать.

Вот почему он сам не встретил Шуру хоть немного пораньше, до того, как она окончательно влюбилась в Ржевского?

— Тревога! Французы!

В отдалении зазвучали выстрелы. Послышались крики, приказы, цокот копыт… Очевидно, силы Наполеона окружили их, воспользовавшись тем, что командующие решили дать войску передышку в Будышине.

Шура стиснула зубы: как же противно было чувствовать своё бессилие! Скорей бы уже ей сняли повязку! Ведь все её сослуживцы — там, в гуще битвы, а она в этом глупом обозе… Даже рукоделием для армии, которым развлекались её подружки-соседки в Смоленской губернии, и то из-за повязки не заняться!

— Отходим! — закричал снаружи полковой врач.

— Демьян, трогай первым! У тебя тяжелораненые! Васька, твоя телега следующая!

У Шуры оборвалось сердце. Опять отступление? Что же это такое? Не гидра ли многоглавая этот Наполеон? Его разбили, а он сильнее прежнего делается!

Господи, а что с её отрядом, который, конечно же, в полном составе рванулся на передовую? Что, если не поцелует её больше любимый Митя, не затянет развесёлую песню, не увидит она больше его лихо размахивающим саблей на всём скаку? А Винценто — неужели больше не видеть ей его приветливой улыбки, неужели ему, так дорожившему честью и преданностью, суждено погибнуть от руки бывших союзников? Верный старый Иван, воспитавший её с колыбели, Васильев, Пелымов, Ртищев, Станкевич — что с ними со всеми?

К горлу подкатил комок. Ну как же отвратительна эта неизвестность! Верно Винценто недавно сказал, что в битве легче. А что, если именно сейчас она могла бы помочь ему, Мите и всем остальным, будь она здорова? Ну почему она не следила за собой при Лютцене?

— Доктор, принимайте тяжёлых, — раздался незнакомый голос. Телега замерла, и врач с помощью незнакомого Шуре адъютанта внёс на неё двоих человек, измазанных в крови и грязи. Шура пригляделась — нет, не из её ребят, чужие… Не успел адъютант отдать честь и уехать, а врач уже занялся ими.

Так повторялось ещё не раз. Даже когда Шуре удавалось немного задремать, она то и дело слышала стук копыт и новое «Доктор, принимайте» — и сон пропадал, как не бывало.

Бой окончательно прекратился лишь к середине следующего дня. Как объяснил один из раненых, маршал Ней недосмотрел за своей разведкой, и поэтому русско-прусское войско сумело пройти мимо него. Пройти, отступая.

А ближе к вечеру рядом с обозом объявился потрёпанный, унылый, но — слава Богу! — не понёсший новых потерь отряд Васильева.

Не слушая протестов врача, Шура поспешно встала и спрыгнула с телеги, тут же оказавшись на руках Мити, закружившего её в воздухе.

— Ай, осторожнее, повязку собьёшь, — она смеялась и плакала одновременно.

— Я уже не чаяла увидеть вас снова. Непривычно мне в стороне от битвы. Винценто, и ты жив! Иван, ты в порядке? — едва Митя опустил её на землю, её окружили остальные. Если не считать того, что Винценто на её дружеское объятие ответил довольно скованно — понятно, снова где-то расшибся, везёт же ему на неудачные падения, — раненых не было ни одного.

В радостной встрече даже боль от нового поражения немного притупилась.

— Разобьём французишек, никуда они не денутся, — сказал Митя. — Прошлым летом мы вон тоже сперва отступали, а потом что? То-то и оно. Разобьём как миленьких.

В начале июня объявили о временном перемирии — до середины лета.

— Мы что, слишком слабы, чтобы осилить Наполеона? — в который раз воскликнула разочарованная Шура.

— Да, слабы, — сказал Винценто. Она побагровела от возмущения, и он поторопился пояснить:

— Шура, я уже второй раз со второй армией отступаю, так что не вижу смысла себя обманывать. Нас два раза за месяц разбили наголову. Отдохнуть просто необходимо.

Она покосилась на свою повязку и, подумав, кивнула, плотно сжав губы. Но потом её лицо прояснилось:

— Я же только сейчас поняла! Раз Наполеон согласился на перемирие, значит, и мы его тоже знатно потрепали!

— Остаётся только надеяться, что мы отдохнём лучше, чем он, — подхватил Винценто.

На постой они устроились возле уютного села, где жили славяне-лужичане. В отличие от поляков, своих русских родичей они встретили с распростёртыми объятиями, с удовольствием приглашали их в гости и очень любили, когда солдаты пытались повторить их язык, а они сами старательно выговаривали русские слова. Судя по взрывам смеха, раздававшимся с обеих сторон во время подобных бесед, и те, и другие коверкали всё нещадно.

Шура с Винценто редко виделась — так, чтобы наедине, как часто бывало в начале похода. Большую часть времени она проводила с Дмитрием — ну что ж, ясно, законный жених… Винценто убеждал себя, что уже смирился с неизбежным, что не одна Шура на свете, что, в конце концов, она бы и без Ржевского неизвестно, ответила ли ему взаимностью. Но долго такая убеждённость не продерживалась.

«Да, девушек много, но другой такой, как Шура Азарова, нет».

Он нередко замечал на себе призывные взгляды молодых сельчанок — хотя, казалось бы, он-то им зачем? Он ведь и по-немецки скверно говорил, а лужицкого не разбирал совершенно. Похоже, девушки думали только о тех способах провести время, для которых знание языка не требуется. Ничего общего с Шурой — она на людях даже целовала Дмитрия редко (разве что после битвы), при том, что они с ним были помолвлены.

В конце концов Винценто стал избегать белокурых лужичанок в их длинных полотняных платьях — и всё так же радовался каждой минутке, которую удавалось урвать для беседы с чернокудрой россиянкой в мундире поручика.

— Доброе утро, Винценто! — весело кивнула ему Шура. Она сидела на берегу реки и кидала в воду камушки правой рукой, а левой поддерживала правую.

После секундного колебания он понял, что ему показалось непривычным в этой картине:

— Шура! Вам сняли повязку?

— Да, — гордо ответила она. — Сегодня утром. Доктор просил передать вам извинения и говорит, что теперь он будет иметь способ того французского врача в виду. Вроде всё заросло и срослось, что надо, но рука болтается, как сухой листок… Винценто! Вы бы не могли со мной сразиться на саблях? Без тренировок, чувствую, пользы от меня в бою будет немного.

— Я? — изумился Винценто.

— То есть — я буду очень рад, просто я бы думал, что вы Ивана попросите…

— Он слишком меня жалеет, — заговорщицким шёпотом объяснила Шура. — Наверняка будет поддаваться.

— Или Дмитрия, — тут Винценто подумал: а пристойно ли вообще ему подолгу быть с Шурой наедине, да ещё и не говорить, а упражняться в фехтовании? Конечно, он никогда не перейдёт границ приличий, но всё же…

Повисло недолгое молчание, и Шура вдруг неуверенно начала:

— Сказать — не сказать… Впрочем, всё равно скоро все узнают, так лучше вам первому… Я не пойду за Митю замуж.

— Как? Он вас оставил? — в ярости воскликнул Винценто и запоздало прикусил язык. Но Шура, кажется, не заметила так не свойственной ему вспышки:

— Ну почему же он? Мы оба. Знаете, Винценто, — она встала и облокотилась слабой рукой о дерево, — мы же почти два месяца живём без боёв, это дольше, чем мы у нас дома сидели, пока вы, дядя и все прочие поправлялись. С утра до вечера рядом с Митей — ох, мы с ним чуть умом не тронулись. У меня от его вечных выкриков в ушах звенит, а от гвалта, который ему так нравится, я устала за неделю. А он, я же вижу, ради меня ещё и сдерживается с гулянками и выпивкой, и тоже ему невмоготу.

— А вы разве не обручены? — только и смог спросить не верящий своим ушам Винценто.

— Сговорены, да и то без каких-то там клятв и законных бумаг. Дяди наши столковались между собой. Я уж думаю, они смирятся, если мы оба скажем, что не слюбилось у нас. К героям войны, осыпанным наградами, хочется верить, будут снисходительнее, — Ржевский ещё за партизанскую свою службу получил в январе орден святой Анны.

Винценто ошеломлённо молчал, осознавая услышанное и стараясь не показывать своего облегчения. Она рассталась с Дмитрием! Да, это не означало, что у неё теперь зародятся чувства к самому Винценто, но она, главное, избежала брака, который — Винценто был совершенно уверен — ни к чему бы хорошему в итоге не привёл.

— Простите, заболтала я вас про наши амурные дела, — смущённо сказала Шура. — Так что с боем на саблях?

Винценто спохватился:

— Конечно! Пойдёмте!

Сабля отлетела в сторону, а Шура ничком упала на траву. В одиннадцатый раз.

— Ничего страшного, — сказал Винценто. — Перемирие продлили до августа, успеете привыкнуть.

— Давайте ещё раз, — вскочила на ноги она, потянувшись к сабле. Однако рукоятка выскользнула из ослабевших, уставших раньше времени пальцев. — Да что же это такое!

— Шура, не расстраивайтесь. Сколько людей кости на войне переломало!

— Но когда я смогу драться-то? — отозвалась Шура. — Рука — точно дохлая рыбёшка. У меня даже целиться не получается!

Она расстроенно уселась на траве. Как же она ждала, когда снимут перевязку — а оказалось, что теперь ещё ждать неведомо сколько, пока рука обретёт прежнюю ловкость. Перемирие — допустим, но мало ли что может произойти! Сегодня продлили, завтра сократят…

Винценто задумался, но ненадолго:

— Знаете что? Может, попробуете защищаться левой рукой? Я помню, вы неплохо справились, когда я ранил вам палец на правой, — улыбнулся он.

— Это не я тогда неплохо справилась, а у вас от мороза мускулы свело, — весело ответила она. — Но давайте хоть так.

С левой рукой получилось тоже не очень. Левая рука, хотя и не ослабла так, как правая, слишком давно не участвовала в битвах.

— Да, счастье, что это происходит сейчас, а не в ноябре минувшего года, — заключил Винценто. — Я бы успел проколоть вас раз двадцать.

Шура чувствовала себя стократ хуже, чем после первого дня в качестве корнета. А казалось бы, каких-то неполных два месяца просидела без дела! Болела каждая косточка, а правая рука зудела и почти отказывалась повиноваться.

— Вам так плохо? — Винценто уже встревожился. — Какой же я болван, мне не стоило вас напрягать, первый же день после снятия повязки…

— Всё в порядке, — собравшись с силами, как можно твёрже сказала Шура. — Я хочу скорее вернуться в строй.

Правда, непосредственно теперь ей хотелось зажмуриться, лечь на траву и не вставать примерно пару лет. Об этом она, разумеется, умолчала, однако глаза закрылись как-то сами собой. Может, удастся подремать сидя…

— Шура? Выпейте.

С трудом разлепив веки, она увидела Винценто с глиняной кружкой в руках.

— Я как раз вчера купил молоко у одного местного старичка, — сказал он, садясь рядом с ней и протягивая ей кружку. Шура попыталась взять её — и в тот же миг едва не выронила.

— Простите, я же не подумал. Давайте я подержу.

Вкус свежего молока напомнил о родной усадьбе, и Шура сразу воспряла духом.

«Как хорошо, что я попросила помочь с тренировками именно его — если бы кому-то другому из ребят пришлось поить меня из кружки, как маленькую, конца-краю не было бы шуткам! — подумала она, благодарно посмотрев на Винценто. — Нет, я знаю, они по-доброму, но иногда всё-таки не ощущают меры».

— Спасибо вам, — сказала она, допив. — Вы-то сами не утомились? Скучно, наверное, меня побеждать раз за разом, а потом ещё и, смешно сказать, отпаивать молоком!

— Что вы, Шура, вовсе не скучно, — тихо ответил Винценто, глядя на неё. Он, кажется, собирался сказать что-то ещё, но осёкся. Повисло неловкое молчание.

— Завтра снова попробуем? — спросила наконец Шура. — Я собираюсь к концу перемирия владеть саблей как раньше!

Впервые за эту неделю Винценто встретился с Ржевским — натолкнулся на него, возвращаясь с сельского рынка.

— Эй, Винценто, ты ещё без баталий не зачах? — бодро поинтересовался Дмитрий.

— Да нет пока, — Винценто замялся, и поручику явно не стоило труда понять, отчего:

— А, тебе Шура, конечно, рассказала о нашей с ней драме! То-то ты с таким сочувствием смотришь, будто я Селадон какой-то из стихов. Так вот, Винценто, мы с нею поговорили и решили: если уже сейчас опостылели друг другу, что ж будет после свадьбы? Жаль немного, кто спорит — сам помнишь, как у нас с Шуркой всё начиналось, как в романе! Я и вправду думал, что пришла пора остепениться. Теперь вижу — не пришла, ну хоть убейте!

— А нашей дружбе ваш разрыв… ну, не причинит вреда? — жаль, если в таком сплочённом отряде случится серьёзная ссора…

— Какой вред? Гусар гусару брат! Шура замечательный боевой товарищ. А ты, Винценто, вообще в этой истории не замешан. Не вешай носа. А я наконец-то пойду познакомлюсь с местными девицами! — гордо провозгласил поручик.

— А, — хотя Винценто и знал, что Шура не сильно печалится и сама желала разрыва, ему стало за неё обидно.

— Я старался как мог ради Шуры, — посерьёзнев, сказал Дмитрий. — Клянусь. Но вот не готов, оказалось… Ну не могу я мимо этих златовласок проходить равнодушно, как ты! У тебя-то, наверное, одна-единственная возлюбленная, где-нибудь в твоём Сантандере…

— Не в Сантандере, — сказал Винценто и сразу пожалел об этом. Ну вот почему в разговорах с Шурой или о Шуре он не способен придерживать язык?

— Ну, в Севилье, что там у вас ещё есть. Счастливый ты. Я вот так не умею.

И, насвистывая, поручик отправился дальше, в деревню.

— Бвазносчь, — привычно заворчали вслед Шуре старички-лужичане, пасшие скотину. — Хольца в войску! Ох, што сей чини!⁽¹⁾

После снятия повязки Шура стала ходить купаться на близлежащее озеро вместе с местными жительницами, так что ни для кого отныне не было секретом, что безусый русский поручик на самом деле девушка. Сельчане в основном смотрели на неё со смесью опаски и жалости, как на немного помешанную.

Прошло уже больше недели, как Шура возобновила тренировки с саблей, и она с облегчением заметила, что правая рука понемногу разминается. Так, как в первый день, она её уже не напрягала (после нагоняя от полкового врача, пригрозившего, что не будет делать новую перевязку, если кости у Шуры снова разойдутся), лишь постепенно усиливая нагрузку с каждым днём. С левой рукой дела шли ещё лучше: по крайней мере, Шура могла быть уверена, что сможет, защищаясь ею, продержаться какое-то время.

К тому же она радовалась, что снова проводит время в компании Винценто. В начале перемирия она считала, что её долг находиться рядом с женихом, поэтому поговорить с Винценто удавалось редко. Она и не представляла, насколько соскучилась по нему.

Дяде она послала письмо, объясняя свой отказ от свадьбы с Митей, и только надеялась, что он поймёт и не пожелает делать её несчастной. Она сама удивлялась, как безболезненно прошёл разрыв — если в ноябре она с ума сходила от гнева, видя Митю увивавшимся вокруг Луизы Жермон, то вот хоть вчера, увидев его рядом с миловидной лужичанкой, она спокойно прошла мимо, не ощутив ни малейшего укола ревности. Разве что было немного грустно оттого, что чувство, казавшееся любовью на все времена, пролетело так быстро и бесследно.

Шура достала саблю и стала отрабатывать взмахи левой рукой.

1) Безумие. Девушка в армии! Ох, что творится!

Вернуться к тексту

— Винценто, а вы после войны вернётесь в Испанию? — спросила Шура как-то вечером.

У Винценто перед глазами как наяву предстали пронзительно-синяя ширь Сантандерского залива, белоснежный собор, возвышающийся над городом, сизые горы с вершинами, окутанными облаками…

— Не знаю, Шура, — с горечью сказал он.

— Просто я не уверен, куда я там могу деться.

— Вы говорили, что жили в Сантандере… у вас разве не осталось дома?

— Дом, наверное, ещё стоит, если не сгорел и не разрушен, но в нём семь лет, с тех пор, как я уехал в полк, никто не живёт. Мои родители девять лет назад умерли от холеры, а дядю я почти и не помню, он был торговцем и сгинул во время революции во Франции…

— Господи, как вы это выдержали? — прошептала Шура. — У меня-то всегда дядюшка и Иван рядом были, мне и не представить, каково пришлось вам.

Присев рядом с ним, она крепко приобняла его за плечи. При другом раскладе это бы вызвало у Винценто нешуточное волнение и смущение, но сейчас он в ответ только на мгновение сжал её здоровую руку и улыбнулся.

Перемирие подошло к концу! Шура и поверить не могла: армия наконец-то, наконец-то снова отправлялась в поход.

Уезжающим кавалеристам махали столпившиеся вдоль дороги лужичане:

— Джиче Божемье, хробве войско!⁽¹⁾

Кое-какие девушки, нашедшие себе в армии дружков, плакали в голос, но про себя Шура считала, что в основном сельчане провожали солдат с немалым облегчением. Всё-таки слишком много от них хлопот.

Правая рука у неё уже почти полностью обрела прежнюю подвижность. Шура с трудом удерживалась от того, чтобы пустить коня галопом — так ей хотелось в бой. Но она напоминала себе, что её так скверно ранило при Лютцене в том числе именно потому, что она по беспечности оторвалась от своих. Всё-таки здешняя война — не партизанские атаки, где в битве сходятся с обеих сторон от силы по несколько десятков человек.

Тем временем лужицкая деревня, ставшая их домом так надолго, исчезла далеко позади. Шура поняла, что, несмотря ни на что, будет немного скучать и по ней — как-никак, места там были чудесные, напоминали ей о родном имении, да и время она провела не без пользы: не только долечила правую руку, но и немного научилась фехтовать левой!

Она бросила взгляд на ехавшего рядом Винценто. Как хорошо, что он согласился помогать ей с боем на саблях! Почему-то ей казалось, что ни с одним из гусаров ей так хорошо бы не давались тренировки. Наверное, потому, что отряд сдружился между собой задолго до её в нём появления, а с Винценто, наоборот, в первую очередь дружила именно она. Неудивительно — после такого необычного знакомства, как у них. Кто бы мог подумать, сколько всего произойдёт из-за потрёпанного овечьего полушубка?

К стыду своему — впоследствии Шура долго укоряла себя за подобную бесчувственность! — первым, что она почувствовала, услышав от Винценто, что он вряд ли уедет в Испанию, было облегчение.

1) Идите с Богом, храброе войско!

Вернуться к тексту

«Кажется, мне пора к этому привыкнуть», — уныло подумал Винценто, пытаясь разглядеть что-то в непрерывно лившем дожде. Союзная армия отступала от Дрездена, потеряв несколько десятков тысяч человек.

— Эй! Там справа от дороги кому-то нужна помощь! — крикнул впереди Васильев.

Отряд осадил лошадей — действительно, в поле в нескольких сотнях локтей от них дрались несколько конников и пехотинцев, да так яростно, что различить, кто из них из чьей армии, за пеленой дождя было решительно невозможно.

— Ржевский, возьми свою часть отряда, разберись!

Дважды повторять приказ нужды не было: Дмитрий, только того, похоже, и ждавший, рванулся в сторону боя. Винценто пришпорил коня, радуясь, что можно отвлечься от мыслей о поражении.

Приблизившись, он разглядел дерущихся получше: оказалось, это были четверо французов, из них двое конных, и трое австрийцев.

Последовавшая схватка была короткой: французы быстро поняли, что наткнулись не просто на отдельный русский отряд, а на весь корпус Витгенштейна. Когда двух из них ранило и погибла одна из лошадей, они бросили оружие.

Раненых (кроме пленных, помощь требовалась одному из австрийцев) несколько человек, в том числе Винценто и Шура, повезли в сторону лазарета. От австрийца и удалось узнать, что случилось: он и его соотечественники были, судя по всему, последними выжившими в одном из отрядов Мансфельда, отбившемся от основных сил и попавшем в окружение французов.

— Но они наш отряд-то тоже перебили, — прохрипел один из французов, когда Винценто и Шура помогали ему сесть в телегу с остальными ранеными.

Было приятно хоть на несколько мгновений оказаться под навесом, в стороне от отвратительного ливня… Не успел Винценто об этом подумать, как вдруг француз, уже севший в телегу, вскрикнул:

— Стой! Я же тебя помню! Ты из наших!

Винценто застыл на месте. Приглядевшись, он понял, что раненый действительно ему немного знаком — он тоже был из корпуса Мюрата, и их отряды жили рядом во время одного из постоев в Польше.

— Изменник! — плюнул француз. — Подлый трус! Через сколько часов плена согласился перебежать, а? Или даже без плена? Сколько тебе посулили?

— Если вы думаете, что я перешёл на сторону русских из корысти, вы глубоко ошибаетесь, — Винценто старался говорить спокойно, но на самом деле ему хотелось сквозь землю провалиться. Если отбросить все красивые слова и оправдания, изменником он и был.

— А если вы думаете, что лейтенант Сальгари струсил, вы ошибаетесь ещё сильнее, — раздался справа холодный голос Шуры. — Напротив. Будь он менее отважным, он бы так в наваррских стрелках и ходил. Кстати, мы были готовы отпустить его назад в ваш корпус, и принял он сторону вовсе не нашу, а большинства своих же испанцев. Винценто, пойдёмте, нас уже ждут в отряде. Ах да, — обернулась она уже на пороге к французу, — в вашем пистолете, месье, оставалось заряда ещё на три выстрела, и вы даже с коня сброшены не были. Лейтенант Сальгари сдался в плен, только когда у него кончились пули, а он сам оказался в снегу с саблей у горла. Всё, всё, доктор, мы уходим.

Винценто с восхищением смотрел на Шуру.

— Вы всё сильно преувеличили, — сказал он наконец, когда они снова ехали в колонне.

— Ничего подобного, — заявила она. — Так как всё началось из-за меня и моего полушубка, я уж думаю, я лучше других помню, как всё произошло!

— Шура, дело же не только в полушубке! На случай, если вы забыли, вы превозносили мою храбрость, хотя другой бы на вашем месте кичился своей, и обращались со мной как с другом, хотя я вас едва не убил.

«Нет, дело далеко не только в полушубке… Особенно теперь — совсем, совсем не только…»

С гневно сверкающими после беседы с пленником глазами, с блестящими от дождя кудрями, ещё полная боевого задора, Шура была совершенно прелестна. Винценто невыносимо захотелось признаться ей в своих чувствах прямо сейчас, и если вдруг каким-то чудом она ответит согласием — поцеловать её решительно сжатые губы, разрумянившиеся от волнения щёки и каждый из выбившихся из-под кивера локонов…

«После такого жуткого поражения? Едва ли она даже думать хочет о любви. Вот как только новая битва закончится нашей победой, я сразу же объяснюсь с Шурой… Решено!»

И Винценто усмехнулся: теперь у него, судя по всему, появилась дополнительная причина делать всё, что от него зависело, для разгрома Наполеона.

Появление адъютантов в последнее время означало какие-нибудь новые скверные вести, поэтому, увидев на короткой стоянке, как какой-то русский офицер, не слезая с коня, поспешно говорит что-то командующим, Винценто сразу напрягся.

Как оказалось, не зря. Через десять минут подбежавший к ним Васильев скомандовал:

— По коням! За мной! На наш арьергард напал корпус Вандама, они едва держатся!

Винценто оказался в седле, прежде чем успел осмыслить происходящее. Сейчас, после поражения при Дрездене, такой удар мог стать для войска смертельным.

Когда их часть добралась до поля битвы, смеркалось, однако сражение ещё шло. И было видно, что русским приходится очень туго. Может, они уже не «едва держались», как днём — какая-то помощь всё же успела подойти, — но французы их медленно, но верно теснили.

— Отряд, за мной! — снова прокричал Васильев. На передней линии боя уставшим солдатам ощутимо требовалась помощь.

Похоже, французы устали тоже — защищались они гораздо более вяло, чем

можно было бы ожидать, — но у них был несомненный численный перевес. Винценто едва успевал отбивать атаки, а о том, чтобы держаться вместе с остальными, нечего было и думать.

Сабля очередного француза полоснула его по подбородку, едва не задев шею, и Винценто, рубанув его в ответ, не сдержал ругательства. В тот же момент на него налетел кто-то из русских пехотинцев, видимо, не отличивший испанский язык от французского. Винценто, одновременно пригибаясь, чтобы избежать нового удара саблей, сумел повернуться так, чтобы новый нападавший увидел его мундир. Что случилось с пехотинцем дальше, он не видел, вновь сцепившись с французом.

Стемнело, и стало понятно, что сражение пора прекращать — кажется, пехотинец был не единственным, кто запутался в своих и чужих.

Когда обе стороны чуть отступили и разбили на ночь лагерь, в воздухе повисла тяжёлая тишина. Только одинокие отряды ходили по полю боя, собирая раненых и убитых, да штабные ездили между союзными частями — в царившей свалке не все разобрались, кто, собственно, участвовал в сражении.

В отряде Васильева обошлось без убитых: Ртищева контузило в ногу, ещё несколько человек отделались лёгкими ранами. Шура, как Винценто с радостью убедился, осталась жива и здорова.

Поспать удалось мало и плохо, но от света восходящего солнца на следующее утро Винценто всё же ощутил некоторый прилив бодрости. Кроме того, у него отлегло от сердца, когда караульные сообщили, что на подмогу пришёл австрийский корпус фельдмаршал-лейтенанта Бьянки — свежих сил войскам очень не хватало.

Битва быстро разгорелась с новой силой, правда, теперь их отряд был на левом фланге. Но в какой-то момент Винценто осознал, что сумятица происходит скорее среди французов, чем среди союзников, а шума стало, кажется, как будто ещё больше... В руках словно прибавилось силы. Если раньше ему казалось, что он не двигается вообще, а то и пятится назад из-за угрозы окружения, то теперь было ясно, что отступают под натиском кавалерии как раз французы.

К середине дня они пробились к какой-то несчастной деревушке, оказавшейся в самом сердце битвы, и из неё сумели перерезать путь пытавшейся уйти французской пехоте, которая после недолгого боя сдалась.

И — одно мгновение Винценто подумал, что ему это снится — по полю сражения проскакали штабные, выкрикивая едва ли не на полудюжине языков:

— Вандам в плену! Победа у коалиции!

Такой бурной, всесметающей радости в отряде не было... да, пожалуй, с весны. Смех, победные крики, объятия, поздравления; Дмитрий начал на ходу сочинять новые куплеты партизанской песни... Винценто хлопал по плечу Васильев, потом ему долго тряс руку один из давешних австрийских пехотинцев, которого он вообще едва знал...

И лишь когда Шура, сияя от счастья, бросилась ему на шею, Винценто вспомнил о собственном решении насчёт ближайшей победоносной битвы.

С окончания битвы ему никак не удавалось остаться с Шурой наедине — даже когда войска разбили лагерь чуть в стороне от поля сражения, в отряде, конечно же, отмечали победу все вместе.

— Ну, ребята, вы нынче все отличились, — сказал Васильев.

— Государь и фельдмаршал всё сказали, а я уже и не знаю, как хвалить!

— Французы небось думали, что мы в чужих краях выдохлись! Ха! — отозвался Ржевский. — Предлагаю в честь победы…

Но что предлагал Ржевский, никто не успел узнать, потому что к ним подъехал австрийский офицер-адъютант.

— Ваше превосходительство, я от генерала Коллоредо-Мансфельда! — отчеканил он.

— Он слышал, что пехотинцы Людвиг Веттерланн, Мориц Альсбах и Томас Зенне живы и находятся у вас в отряде, — он ещё не договорил, а двое юных австрийцев уже встали и вытянулись в струнку.

— Да, вот двое из них, как видите, — улыбнулся Васильев. — Зенне ранен пулей в ногу, его пока беспокоить не стоит, а эти участвовали в битве, молодцы. Даже на лошадей влезть пытались… хотя долго на них не просидели. Как они потом в деревне-то…

Тут у Винценто родилась идея. Он вспомнил как раз один из случаев, когда австрийцы дрались против чуть ли не десятка французов — помощь, правда, уже не слишком нужная, пришла в лице как раз двух человек, считая его самого…

— Именно! Они вдвоём уложили девятерых, из них трёх офицеров, — сказал он. Людвиг и Мориц сконфуженно пожали плечами, пытаясь то скрыть смущение, то

сделать вид, что ничего особенного не случилось. — Думаю, они за это заслуживают повышения самое меньшее.

— Ну… — адъютант замялся, глядя на австрийцев — оба были рядовыми. — Это кто-нибудь ещё видел?

— Да, я! — вскочила Шура. — Это так и произошло! Хотите, мы можем пойти и подтвердить всё хоть самому князю Шварценбергу? — она выжидающе посмотрела на Винценто, и тот кивнул:

— Если надо, давай пойдём.

Адъютант даже оторопел от такой слаженной поддержки Людвига и Морица, но возразить ничего не смог. Они впятером направились к лагерю Шварценберга, провожаемые криками отряда:

— Только не задерживайтесь! Всё веселье пропустите!

К «самому князю Шварценбергу» рваться не пришлось — их принял генерал Коллоредо-Мансфельд. После поражения под Дрезденом он усиленно разыскивал тех, кто мог спастись из его разгромленных полков. В отличие от адъютанта, он в доблести рядовых ничуть не усомнился и немедленно после подробного рассказа Винценто и Шуры набросал приказ о повышении. Вдобавок он предложил «дорогим русским братьям австрийцев» остаться на праздник в честь победы, но Шура с извинениями отказалась, сказав, что их уже ждут на тот же праздник в их отряде.

Когда они покинули гостеприимный австрийский лагерь, Винценто собрался с духом. Наступил нужный момент.

— Шура, — вдруг остановился Винценто, когда они уже пустились в обратную дорогу, — простите за это путешествие к австрийцам, но мне хотелось бы кое-что у вас спросить… так, чтобы этого не слышали наши приятели.

— Ах, вот почему вы решили похвалить австрийцев именно за то, что наблюдали только мы с вами! Я, однако, попалась на удочку! — воскликнула Шура. — Ну что ж, это правда, и ребята действительно заслуживают повышения… так вы хотели о чём-то спросить?

На мгновение повисло молчание, нарушаемое только плеском горного ручья чуть

поодаль.

Наконец, видимо, решившись, Винценто взял её за руку:

— Больше я не в силах молчать: для меня вы давно уже не просто друг, Шура. Ни у одной другой девушки нет вашей отваги, вашей пылкости, вашего чистого сердца… Я люблю вас, прекрасная кавалеристка, люблю всей душой — и готов мою жизнь положить на то, чтобы составить ваше счастье.

Шура была потрясена. Сердце так и рвалось из груди. Она совершенно не ожидала такого признания — однако теперь, припоминая, как в лужицкой деревне Винценто порой словно хотел что-то сказать, но не осмеливался, как рассвирепел он при мысли, что Митя её обманул, как особенно ласково относился он к ней в последние месяцы, она поняла, что могла бы, если бы хотела, заметить что-то гораздо раньше.

— Я… я… — начала она и растерянно умолкла. Винценто был самым близким ей человеком в отряде, и она давно поняла, что ей кажется немыслимым с ним разлучиться. Неужели это значит, что она может бесстрашно идти с ним под венец? Ведь ещё недавно она была уверена, что будет вечно и страстно любить Митю — а на самом деле в последние перед разрывом недели ей приходилось прямо выдавливать из себя чувства. — Винценто, я не знаю…

— Не нужно решать прямо сейчас, Шура, — мягко сказал он. — Всё равно, пока не разобьём Бонапарта, ни о каких свадьбах и речи быть не может.

— Я до этого вечера совсем не думала о вас иначе, нежели как о друге, — неловко попыталась она объяснить. — Но теперь… я начинаю понимать, что, кажется, к вам у меня особое чувство, большее, чем обычная дружба… однако вдруг я опять ошибаюсь?

Винценто обнял её, и она прижалась к нему в ответ, но была благодарна, что он не зашёл дальше этих осторожных объятий. «Митя бы на его месте десять раз попытался поцеловать», — промелькнула предательская мысль.

— Нам пора идти, — с сожалением сказал он через несколько минут. — Иначе в отряде, чего доброго, решат, что мы остались у австрийцев навсегда.

Десять дней прошло с битвы под Кульмом, и всё это время армия, распределившись по богемским городкам и деревням, приходила в себя после двух боёв подряд, с такими потерями и с таким разным исходом. После Дрезденского сражения головы у наполеоновской гидры, похоже, расти перестали — пришла весть о том, что, помимо Вандама, потерпели поражения один за другим ещё несколько французских командиров.

Передышка была очень кстати — и для Шуры речь шла не только о восстановлении сил. Ей было над чем поразмыслить.

Изначально она беспокоилась, не будет ли ей трудно иметь дело с Винценто после его неожиданного признания. Но в обществе гусаров он вёл себя с ней как прежде — а к тому, что они с ней дружны, все уже привыкли. Что же до разговоров с Винценто наедине, Шура внезапно обнаружила, что в них стала чувствовать себя даже свободнее. Словно бы между ними было, а затем пропало какое-то досадное недопонимание… а, впрочем, так ведь и произошло.

Сегодня, когда они вместе отправились за фуражом, она впервые с вечера после битвы завела разговор о его предложении:

— Винценто, я ещё не знаю, как я вам отвечу, но я хотела сказать… Я точно не смогу уехать в Сантандер. Мой дядя просил меня оставаться с ним после замужества — кроме меня, у него семьи не осталось.

Винценто помолчал.

— Что ж… всё и так идёт к тому, чтобы не возвращаться мне самому. Даже если вы мне откажете — у меня уже все друзья в русской армии, сколько времени бок о бок воюем…

— Но вам же будет тяжело в чужой стране!

— А в Испании мне будет одиноко, — грустно ответил Винценто. — Вот если бы можно было, как в сказках, на каком-нибудь крылатом коне перелетать оттуда в Россию в один миг, тогда бы, конечно, я поселился там.

«И почему всё так запутано? — думала Шура, когда они возвращались к штабу. — И с любовью, и с войной, и с разными странами… В битве хоть знаешь, за кого ты и против кого, а в остальной жизни — совсем неразбериха…»

Всё чаще среди зелени деревьев мелькала желтизна, а союзные войска всё усиленнее готовились к новому, решительному — а про себя все надеялись, что и решающему — сражению. Настроения были совсем иные, нежели весной и летом — несмотря на разгром при Дрездене, после серии последовавших за ним побед армия воспряла духом.

Шура, чья рука поправилась полностью, вновь обрела прежнюю жизнерадостность. Винценто обратил внимание, что их отношения стали как-то даже теплее и доверительнее, чем раньше, пусть она и не определилась ещё со своими к нему чувствами.

Например, однажды она созналась ему, что перед битвой при Кульме ей было безумно страшно.

— Я же никогда раньше не боялась сражений, Винценто! — растерянно сказала она.

— Неужели я стала слабее?

— Что вы, вовсе нет! Просто чем больше боевой опыт, тем больше вы знаете разных вероятностей того, как именно всё может пойти не так. А нас тогда всего три дня как разбили под Дрезденом, да и у вас рука ещё была не до конца размявшейся после повязки. Я тоже при Кульме был напуган, да ещё как — если бы нас там победили, это могло бы вообще привести к концу коалиции! Ну а если бы вы действительно стали слабее, Шура, все бы это легко узнали: вы бы просто переоделись в платье да поехали домой.

— К мадамам, нянькам, тряпкам, куклам и танцам, — со смехом кивнула Шура. — Меня Кутузов туда посылал.

Винценто улыбнулся, пытаясь представить себе подобную фразу в исполнении

фельдмаршала:

— Вот именно. А вы же не желаете уезжать?

— Нет, — решительно сказала она. — Может, если бы не война, я бы так никогда и не отважилась... но теперь знаю: я не хочу уходить в отставку даже после победы. В долгосрочный отпуск — да, возможно, я очень скучаю по дяде... но совсем вешать мундир на крючок в ближайшие годы я точно не собираюсь.

Она поглядела на него выжидающе и с какой-то опаской. Винценто понял, что она переживает, не передумает ли он от такой новости предлагать ей руку и сердце.

— Это отлично, — успокоил он её, и Шура покраснела от радости.

Оставалось совсем немного времени. Богемская армия под командованием Шварценберга должна была на следующее утро выступать в сторону Лейпцига, куда подтягивались и другие силы коалиции. А в Лейпциге… в Лейпциге окопался сам Наполеон с большей частью своей армии.

Было ясно, что перед предстоящим боем меркнут все уже состоявшиеся сражения. И что без потерь, если только Наполеон внезапно не поднимет белый флаг, не обойтись.

Вечером полковой священник отец Елисей служил молебен. К удивлению Шуры, перед началом службы появился и Винценто.

— Вам же разрешено не ходить! — тихо напомнила ему она.

— Я пойду в битву рядом с вами, а не с австрийцами и не с чехами, — пояснил Винценто. — И помолиться я хочу тоже вместе с вами и за вас. Если это проступок, я готов держать ответ потом.

Шура ощутила, как сердце захолонула нежность. В этом был весь Винценто: прямой, отважный, честный перед другими и перед собой, верный в дружбе — и горячо любящий. Сомнений у неё больше не оставалось. В долгом пути, который они прошли со своей первой встречи, в душе Шуры зародилось и возросло то же чувство, что и у него.

Она подошла к нему вскоре после молебна. Винценто сидел на скамье на одной из небольших площадей городка, очевидно, решив, как и многие другие, в последний раз спокойно по нему прогуляться.

Шура присела рядом:

— Винценто, послушайте, — смущённо улыбнувшись, она положила свою ладонь поверх его руки, — пусть мне потребовалось много времени, чтобы это понять, но сейчас я знаю… Я согласна, всем сердцем, всем своим существом согласна стать вашей женой!

— Милая, душа моя! — от волнения он на несколько секунд сбился на испанский, который Шура благодаря ему же разбирала, но пока неважно. — Шура, неужели?

— И я больше не боюсь ошибиться, — с жаром добавила она. Её чувства к Винценто была совсем не теми, что она некогда испытывала к Мите. И сравнения никакого не было. Эта любовь не была основана на мгновенном очаровании, а разгоралась, словно под спудом, в течение многих месяцев.

— Шурочка, — он впервые выговорил раньше не дававшееся ему ласковое имя, — моя бесценная, теперь я счастливейший человек на земле.

Он краем глаза покосился в сторону, убедился, что площадь по-прежнему пуста, и привлёк Шуру к себе за талию, приникая поцелуем к её губам. Поцелуй для неё был непривычно нежным, лишь постепенно становившимся настойчивее… как и все их с Винценто отношения, промелькнуло в голове у Шуры. Она целовала его в ответ как можно дольше, стараясь запомнить каждое мгновение — ведь завтра продолжится поход, и неизвестно, когда им удастся побыть наедине в следующий раз.

На городской ратуше пробили часы. Надо было уходить, если они не хотели, чтобы в отряде их хватились.

По пути назад Винценто раздумывал, сообщать сослуживцам об их помолвке прямо сейчас или отложить, но, как выяснилось, он мог бы об этом и не заботиться. Ребята догадались обо всём сразу. Как только Винценто и Шура вернулись, по отряду прокатились покашливания и смешки.

— Что это вы? — стараясь держаться непринуждённо, спросила Шура.

— Да ничего, Азарова, у вас обоих просто на лицах всё написано, — ухмыльнулся Станкевич.

— Уже можно поздравлять? — деловито поинтересовался Хилков.

— У меня давно были подозрения, — сообщил даже относительно спокойный и сдержанный Васильев.

Поднялся весёлый гомон, офицеры обступили их, то предлагая поздравления, то выпытывая подробности. Среди них, к своему немалому облегчению, Винценто увидел и Ржевского.

— Ты не сердишься, Мить? — Шура, похоже, волновалась по той же причине.

— Какое там — сердиться! — отмахнулся Ржевский. — Главное, чтобы дядья наши не заупрямились.

— И что они нам сделают? Если я хоть немного знаю моего дядюшку, силком он меня идти замуж не заставит.

— Если что, пригрозите убежать в Испанию, — осенило Ржевского. — Ладно, лейтенант, надеюсь, ты лучше моего разберёшься в «идеальных слёзах».

— В чём, в чём? — Винценто подумал, что это какая-то незнакомая ему русская поговорка.

— Я потом тебе объясню, когда вернёмся в имение, — с загадочным видом сказала Шура. — Это нужно объяснять в платье, в мундире и вполовину не так весело.

Уже когда все немного успокоились и готовились к отбою, Винценто тихо заметил Шуре:

— Как спокойно Ржевский принял новость! Я думал, он самое меньшее обидится — вы же с ним ещё летом были помолвлены.

— На моей памяти Митя и быстрее того охладевал, — с лёгкой грустью улыбнулась

Шура. — В прошлом году он исходил восторгами по Луизе Жермон — помнишь её, вы в усадьбе виделись, певица с высокой причёской? — а не прошло и полумесяца, как он на неё и не глядел.

— Тихо! Шептаться будете после битвы! — прикрикнул Васильев, и Винценто, напоследок улыбнувшись Шуре, решил больше не испытывать терпение командира.

Без этой атаки Винценто мог бы и обойтись. Нет, ему уже приходилось сражаться против кавалерии Мюрата, хоть при том же Дрездене, но раньше она всегда была в составе большего войска, и непосредственно с ней он не пересекался, если не считать спасения трёх австрийцев под Дрезденом. А сегодня Шварценберг отдал приказ напасть именно на Мюрата, расположившегося чуть южнее Лейпцига.

Хотя знакомых, вроде давешнего раненого француза, у него за пределами собственного полка наваррских стрелков было немного, ему дико не хотелось сражаться с корпусом, принадлежностью к которому он гордился ещё год назад. Он напоминал себе, что в том же прошлом году их нынешний командующий Шварценберг сам воевал на стороне французов, но легче ему от этого не становилось. Поэтому впервые, наверное, в жизни Винценто был откровенно счастлив, когда услышал приказ о прекращении сражения. Отступил на прежние позиции и Мюрат, видимо, решив не выматывать дальше и без того ослабевшую кавалерию.

— Нет, разумеется, это не битва, а так, преддверие, — а вот Шура, спешиваясь, бойко болтала, скрывая этим разочарование — их отряд толком и в атаку не ходил. — Жаль только, мы их даже не потеснили.

— Да, конечно, — без особой охоты откликнулся Винценто, и Шура, опомнившись, подбежала к нему:

— Это же кавалерия Мюрата — Боже, я не подумала… Прости меня, пожалуйста! Я так привыкла, что ты один из нас…

— Шура, дорогая, ты не виновата ни в чём, — ему уже самому стало совестно. — Мюрат — один из лучших маршалов Бонапарта, было бы странно, если бы мы с ним ни разу не встречались.

— Ну что ты, ты ведь шесть лет прослужил в его корпусе, разве просто это забыть?

Он прижал её к себе, быстро прикоснувшись губами к её лбу — на людях большего он позволить себе не мог. До сих пор ещё было непривычно, что Шурочка любит его, что они помолвлены и перешли на «ты» — порой накатывало ощущение, что всё это сон, и точно так же, по её собственному признанию, чувствовала себя Шура. Но при этом они не тратили времени на планы свадьбы, на размышления о том, что скажет майор Азаров — что загадывать на будущее, если ещё идёт война? С Шурой они старались каждое мгновение, проведённое рядом друг с другом, посвящать исключительно настоящему.

Либертвольквиц и Вахау, деревеньки под Лейпцигом, с самого утра переходили из рук в руки. Бой начался до рассвета, и к его завершению Шура мало что разбирала в происходящем — её хватало только на то, чтобы слышать приказы об атаках и отходах и кое-как отличать своих от французов. Вместо головы, кажется, думала её рука, стрелявшая и выхватывавшая саблю прежде, чем сама же Шура это осознавала.

Деревеньки в конце концов остались у французов, однако никакого разрыва линии фронта, на который, должно быть, надеялся Наполеон, опять пославший в этот бой Мюрата, не вышло.

Ночёвка предстояла в лесу неподалёку от Вахау — туда их оттеснили французы. Шура даже вспомнила славные партизанские времена.

— Завтра к нам должны подойти шведы и поляки, — сообщил, когда они разбивали лагерь, Васильев. — Там уже развернёмся на славу.

Засыпая, Шура смотрела на мерцавшие огоньки Вахау. Подумать только — ещё месяц назад она и понятия не имела об этой деревушке, а теперь они так яростно бились за неё… Те из её приятельниц, кто ездил в Европу, часто взахлёб рассказывали ей о немецких землях — могла ли она представить, каким образом ей доведётся в них побывать?

«А уж как дойдём до Парижа, я смогу потом на всех балах, как граф Нурин, ахать: о, Париж — это рай! Ну, впрочем, Париж меня не слишком заботит, а вот куда надо будет после окончания войны съездить, так это в Испанию… Пусть Винценто и согласился переселиться к нам, но как же ему можно не навестить родной город? Шутка ли — он семь лет там не бывал!»

Предшествующий день прошёл тихо — лишь потом пришла весть, что к северу от Лейпцига Блюхеру удалось вытеснить французов ещё из парочки посёлков. Зато теперь и здесь, на юге, продолжилось сражение — и сейчас, прорвавшись за давешние Вахау и Либертвольквиц, русские и прусские части под началом Барклая де Толли начали штурм деревни под названием Пробстхайда.

Сначала, как объяснил Васильев, в атаку пойдёт прусская пехота, раз уж позавчера они меньше пробыли в бою. Их отряд, как и русская кавалерия вообще, будет на подстраховке.

Насколько мог судить Винценто, наблюдая за боем, пусть и издалека, прусские солдаты успеха не добились. Французы держали свои позиции крепко, и нападавшие раз за разом были вынуждены отступить. С обеих сторон обрушивались целые потоки пуль и ядер, но на это Винценто особых надежд не возлагал, это его даже скорее беспокоило — качество артиллерии у французов было выше.

Его беспокойство оправдалось: под нескончаемым огнём прусские отряды начали уже не просто отступать после атаки, а явно отходить назад. И тут, до того почти неразличимая в дыму, со стороны города на них сущей волной накатила кавалерия французов.

— Это по нашей части. Вперёд! — гаркнул Васильев.

Их отряд прямо врезался в бой между французами и пруссаками.

Против двух разных врагов французам было сражаться тяжелее. Тем более, что, если прусская пехота продолжала держаться единой линией, то русская кавалерия наносила быстрые и краткие удары небольшими отрядами, тут же отходившими, чтобы через некоторое время ринуться в бой снова, и неприятели заметно растерялись.

В очередной атаке был сильно ранен Пелымов — медленно бледнея и едва держась на коне, он отправился к лазарету, как только отряд снова отошёл от Пробстхайды. Винценто только и мог надеяться, что Шура не бросится без оглядки вперёд против десятка врагов, однако следить за ней в гуще боя, конечно, было невозможно. Тяжело было следить даже за самим собой — его уже несколько раз резанули саблей, к счастью, лишь слегка.

— В атаку! — опять послышался крик Васильева. — За…

Винценто сперва подумал, что просто не расслышал окончания приказа, однако вскоре он увидел несущуюся прочь насмерть перепуганную лошадь полковника — и его тело, безжизненно обвисшее на ней.

«Матерь Божия! Васильев погиб… а выберется ли без него остальной отряд?»

Стараясь не поддаваться панике, Винценто огляделся вокруг. Никого из своих он не увидел. Французы, воспользовавшись тем, что русский отряд, не успев получить приказов, растерялся и оказался рассредоточен, просто не обращали на них особого внимания, вместо этого нацелившись на один из прусских батальонов, отрезав его от остальных. У батальона — это было заметно даже сейчас — было почти нечем отстреливаться, да и долго ли продержатся пешие против конных? Пруссаки отчаянно пытались хотя бы отступить.

И тут Винценто понял, что делать.

— Отряд Васильева — к левому флангу! — закричал он, пробиваясь к слабеющему батальону. — К левому флангу! Прикрываем отступление пруссаков!

Несколько ужасных минут он думал, что погибли и все остальные. Но нет, из гущи противников появился, рассекая воздух окровавленной саблей, Ржевский, потом — слава Богу! — живая и невредимая Шура, за ней Станкевич, потом остальные… Они с новыми силами схватились с наседавшими французами.

Винценто уже слабо осознавал, что происходит. В памяти отложились только отдельные сцены. Исполин-француз, которого Ржевский прямо протаранил саблей… Оставшаяся без седока обезумевшая лошадь, неизвестно чья, которую был вынужден пристрелить Вельяминов… Полдесятка французов, из-за обманного манёвра Шуры сцепившиеся друг с другом — пользуясь своим небольшим ростом, Шура пронеслась между ними, уклоняясь от их ударов…

Французы не ожидали, что рассеявшийся было отряд восстановится настолько, чтобы ещё и кого-то прикрывать — а может, просто устали. Так или иначе, понемногу стали отступать они сами.

Когда сделалось ясно, что они в ближайшее время не вернутся, к Ржевскому подъехал давно уже ожидавший их под защитой небольшой рощицы адъютант с приказом вернуться на исходные позиции: им на смену подошли свежие силы генерала Раевского.

И лишь теперь на отряд обрушилось окончательное понимание того, что они остались без Васильева.

Над Пробстхайдой курчавился дым, серый в тёмном небе. Уже поздним вечером французы, получив вести о поражениях своих гарнизонов на севере, ушли оттуда сами, но перед этим подожгли деревню. Потребовалось несколько часов, чтобы как-то загасить пожар, и сейчас на и без того разрушенную в боях Пробстхайду страшно было смотреть.

Гусары отряда Васильева чувствовали себя осиротевшими. Давыд Васильев, бессменно руководивший ими ещё с партизанских времён, невесть какими правдами и неправдами добившийся того, чтобы их отряд в том же составе пошёл в Европу, всегда примирявший ссоры, следивший за дисциплиной, неизменно летевший вперёд всех в бой… Как они без него?

Слёзы застилали Шуре глаза. Так горько она не плакала даже тогда, когда умер Кутузов: всё же с ним она была слишком мало знакома… А Васильев взял её, пусть не сразу, в отряд, без вопросов принял то, что она девушка, его голос звал их в атаку столько месяцев!

Погибших во всех частях было так много, что их ещё всех не пересчитали, а прихрамывавший отец Елисей (ещё позавчера получил лёгкую контузию в ногу), возглашая молитву, не мог перечислить имена — говорил только о «всех, в брани сей живот свой положивших». Ему не впервые приходилось так делать, но сегодня от этих слов из груди Шуры рвались рыдания. Даже имя Васильева не могло прозвучать…

Она крепко держалась за руку Винценто, стараясь подавить порывы вскочить в седло прямо сейчас и броситься мстить за командира. Их долг теперь, в том числе и перед Васильевым — остаться собранными и сплочёнными, несмотря ни на что.

— Ну вот и всё, — очень спокойно сказал Ржевский. — Мы их выкурили.

Ещё два дня назад их отряд бы с шумом и смехом отмечал победу — не мелкую какую-нибудь, а решающую победу над самим Наполеоном, который бежал из Лейпцига, поджав хвост! Но сейчас ни у кого настроения не было.

— Васильев-то там, — Станкевич указал на небо, — радуется за нас, должно быть. Если уж надо было помирать ему, то хоть в таком сражении, чтоб победное, да с размахом!

Шура всхлипнула, и Винценто прижал её к себе. Бои на улицах Лейпцига прошли, выжившие французы, не успевшие уйти, сдались в плен, и отряда снова ничто не могло отвлечь от давящей скорби и растерянности. Последний раз они несли потери весной, под Лютценом, и после того чудилось уже, что им суждено дойти до конца войны в полном составе. А уж Васильев казался кем-то незыблемым и вечным...

Как и Кутузов.

— Кто же будет командовать отрядом теперь? — уныло спросил Хилков. — Ты, Ржевский?

— Только пока Пелымов не поправится, — сказал тот. — Терпеть не могу возиться с штабными приказами и прочей бумажной дрянью. Или... эй, Винценто, может быть, ты? Ты же нас из Пробстхайды вывел.

— Что я? Я? — Винценто опешил от такого предложения. — Я всего лишь крикнул вам, куда идти, а вышли все сами. Да и не гожусь я. Те же бумаги из штаба надо быстро понимать, а читаю я по-русски ещё очень плохо.

— Тьфу ты, совсем забыл. Нет, я положительно ненавижу бумаги.

Снова повисло молчание. Отсутствие Васильева и раненого Пелымова ощущалось слишком сильно.

Торжественный смотр войск после битвы состоялся, когда армии

союзников немножко отдохнули, когда похоронили хотя бы тех своих погибших,

кого смогли найти, когда, по крайней мере, часть раненых встала на ноги

(Пелымов по-прежнему оставался в лазарете, но жизнь его была вне опасности).

Русский император объявил, что Наполеон не просто бежал, а собирается спрятаться во Франции — сражение оказалось для него переломным. Многоголосый, многоязычный крик радости, наверное, разнёсся над всей Саксонией. Винценто невольно растрогался при мысли о том, сколько народов объединилось ради этой битвы и против Наполеона.

— Кончились головы у гидры, — прошипела сквозь зубы Шура, и Винценто слегка улыбнулся ей. Он вспомнил, что ровно год назад он под началом Мюрата пробирался через леса Калужской губернии — незадолго до того их под Винково победил Кутузов, от наваррских стрелков уже тогда мало кто остался, фураж был на исходе, боевой дух тоже, погода была сквернейшая, и вообще у него, как и у всех, в душе царило чувство полной безысходности. Сейчас — да, скорбь по погибшему Васильеву никуда не делась, и отряд был ещё сильно подавлен, но о безысходности и речи не шло.

Где-то через неделю после смотра его, Шуру и Ржевского вызвали лично к Шварценбергу. Винценто был так изумлён, что и не пытался строить догадок о причинах вызова. Но, как оказалось, поводы для изумления только начинались. Шварценберг ожидал их не один, а в компании другого командующего, в котором Винценто после минутного замешательства узнал графа фон Клейста.

— Я слышал о вашем отряде ещё от покойного фельдмаршала Кутузова, — улыбнулся Шварценберг. — Примите мои соболезнования по поводу гибели полковника Васильева — это был редкостной отваги и ума командир, в чём я убедился за время боёв, в которых вы участвовали.

— Благодарим, ваша светлость! — дружно ответили они. Напряжение немного улеглось — Винценто понял, что на выговор это не похоже.

— Ваша храбрость в этой великой битве также не осталась незамеченной, — сказал фон Клейст. — Вы оказали неоценимую помощь моим полкам при Пробстхайде, а батальон Валленхофа остался цел лишь благодаря вам, господин штабс-ротмистр, — кивнул он в сторону Винценто, который даже не сообразил сперва, что речь идёт о нём. Ещё в минувшем году, поломав голову над Табелью о рангах, Васильев объявил, что его чин в российской кавалерии соответствует чину штабс-ротмистра, но все называли его по старой привычке лейтенантом. Он и сам это предпочитал, учитывая, что выговорить «штабс-ротмистр» ему удалось далеко не сразу.

— За ваше мужественное руководство отрядом после гибели Васильева и спасение жизней наших союзников государь постановил пожаловать вас орденом святой Анны второй степени, — сказал Шварценберг.

Винценто не знал, что и сказать. Мужественное руководство? Да он еле помнил, что происходило в этой резне!

— Я бесконечно благодарен его величеству, — сумел он наконец выдавить из себя.

— Вы, поручик Ржевский и поручик, э-э-э, Азарова, — Шварценберг выразительно покосился на Шуру, — были представлены к производству в чин штабс-ротмистра...

Когда они вышли после этого необычайного приёма, они долго ещё не могли до конца осознать произошедшее.

— Я считаю, что император был слишком щедр со мной, — сказал Винценто, — потому что...

— Не вздумай только опять говорить, что ты не был храбрым, — сказала Шура.

— Но если бы не погиб Васильев, ничего бы не произошло.

— Да, это так! Однако если бы ты после этого не сообразил, что делать, погибли бы или многие из нас, или многие из пруссаков, а вероятнее всего — и те, и другие! — заявила она. — Разве Васильев был бы доволен таким раскладом? Да он бы первый сейчас сказал, что ты заслужил орден!

— И между прочим, у майора Азарова пропала ещё одна причина отказать тебе в свадьбе с Шурой, — ухмыльнулся Ржевский. — У тебя теперь есть та же Анна, что и у меня! А чин вообще у всех троих стал одинаковый... штабс-ротмистр Ржевский — н-да, ну и сочетание, лучше не пытаться это произнести на пьяную голову!

Винценто, слушая болтовню Ржевского вполуха, взял Шуру под руку, и она прижала голову к его плечу. Как хорошо, что ей дали повышение — она-то его заслуживает, несомненно... У него защемило сердце, когда он вспомнил, как бесстрашно Шура бросалась при Пробстхайде в самую гущу боя. Насколько всё-таки легче большинству мужчин, которые влюбляются в эфирных красавиц, падающих в обморок при одной мысли о войне... Да, таким мужчинам легче — но он бы не захотел оказаться на их месте даже за все богатства Эскориала.

В Эрфурте, куда войска переместились вскоре после битвы, Винценто впервые решился заговорить с Шурой о самой свадьбе.

— Ты не знаешь, а можно ли нам с тобой вообще венчаться? — спросил он. Шура спохватилась:

— Представь себе, дорогой, никогда не слышала, можно ли… А если нельзя? Дядя с ума сойдёт…

— Чем гадать, давай тогда спросим, — успокаивающе сказал Винценто. — Сначала вашего отца Елисея, а если он скажет, что нельзя, кого-нибудь из католических капелланов, их у австрийцев много.

На самом деле у него мороз пробежал по коже. Вдруг им действительно запретят брак? Меньше двух месяцев назад Шура ответила ему взаимностью, и они успели урвать так мало счастливых мгновений между битвами и маршами… И вот им придётся расстаться. Потому что, конечно же, если она будет жить с ним без венчания, из армии их вышвырнут наверняка, так как это быстро перестанет быть секретом… На то, что у солдат появлялись подружки в местах постоев или даже коротких привалов, начальство смотрело сквозь пальцы, но на отношения между двумя офицерами глаза не закроет точно. Не говоря о том, что Шура не согласится на такое — самое меньшее ради дяди.

Пока он всё это себе представлял, они разыскали возле лазарета отца Елисея.

Винценто вкратце рассказал ему, что они с Шурой собрались пожениться:

— …И вот мы не знаем, отец, позволено ли нам венчаться в русской церкви.

— Позволено, — сказал отец Елисей. Винценто не сдержал радостной улыбки. — Только вам, лейтенант, нужно будет обязательство составить, что крестить и воспитывать детей станете в православии. Жить-то вы где собрались, в России, в Испании?

— В России, батюшка, в родной моей Смоленской губернии, — сказала Шура.

— Тогда точно без обязательства никак. Вы уверены, что согласны его подписать?

На какое-то время Винценто стало грустно — так же, как при мысли о родном покинутом Сантандере. Значит, если и появятся у них когда-нибудь дети, они не вслед за ним станут лепетать первые молитвы, они не наденут праздничные наряды, деловито уточняя, будет ли вечером угощение, в день конфирмации, и не он станет водить их в церковь… Но раз он поселится в России, какое он имеет право обрекать детей на то, чтобы быть в ней вечными чужаками? Ну и, в конце концов, милая Шура выросла в русской вере, равно как и все их сослуживцы, поэтому что-то в этой вере всё-таки есть… А хоть Винценто и не разбирался в тонкостях теологии, он видел, что общего с католичеством в ней тоже достаточно. Не мусульманство всё-таки и даже не лютеранство…

— Согласен, — твёрдо сказал он.

— Вы даже и не сильно удивились, батюшка, нашей помолвке, — заметила порозовевшая от счастья Шура.

— Дорогая пору… штабс-ротмистр, я же вас обоих с начала года часто вижу, — ответил капеллан. — Будь вы мне знакомы меньше, я обязательно бы переспросил вас раз десять, точно ли вы всё решили — смешанные браки дело трудное. К тому же с вами, штабс-ротмистр Азарова, — в его глазах появился весёлый блеск, — уже сложно чему-то ещё удивляться… кстати, на венчании постарайтесь быть в платье. Я-то привык, а за вашего приходского священника не ручаюсь.

— Если я об этом и забуду — не бойтесь, дядя мне напомнит, — рассмеялась Шура. — У него уже и ленты припасены, бабушкины.

— Первое Рождество в походе, — задумчиво сказала Шура. — Подумать только — всего два года назад дядюшка ещё устраивал мне в этот день маскарад и танцы! — на прошлое Рождество они квартировали в Москве.

— Я, когда родители были живы, ходил с ними на уличные гулянья, очень мне там нравилось — дома мы как-то мало праздновали, — вспомнил Винценто. — А маскарады — уж это я с детских лет любил!

— Правда? — заинтересовалась она.

— По твоей нынешней серьёзности этого не скажешь.

— Ну почему же? — он быстро собрал в горсть снега и кинул им в Шуру. Та со смехом увернулась, и лишь часть снега осела на её кудряшках.

— Мне как раз танцевать было весело, а вот наряжаться к маскарадам — скучно, — созналась она. — Все эти вечные Коломбины-Пьеретты-кто там ещё...

— А я, наоборот, итальянскую комедию обожаю, — воскликнул Винценто.

— Ну, может быть, маски мужчин позабавнее. А платья девушек все одно на другое похожи, и их два часа приходилось надевать и поправлять! Мои приятельницы-соседки в них постоянно наряжались, так что я уж знаю. Единственный мой костюм, который мне когда-либо нравился — это мундир корнета!

— Об этом я догадался, — весело сказал он. Шура помотала головой:

— Нет, ты не понял — это сначала был на самом деле костюм для бала. Мне семнадцать лет исполнилось, я и вышла на праздник в мундире... а в разгар танцев пришла новость о нападении Бонапарта, и в ту же ночь в том же мундире я уехала на войну.

Винценто подумал о своём собственном отъезде в полк — он к нему начал готовиться ещё до смерти родителей. Он и ещё несколько юношей из Сантандера, нахватавшись бонапартистских идей, долго копили деньги на лучших лошадей, на оружие, на провизию... Уехали, устроив перед этим торжественную пирушку и пообещав вернуться в лавровых венках, полученных лично от императора... Несчастные его сантандерские приятели — они полегли ещё в тысяча восемьсот шестом, не прослужив и нескольких месяцев!

Да, он быстро понял, что война — не совсем то, чем она представлялась из дома. Но он хоть был мужчиной, и ему уже тогда сравнялся двадцать один год! Как это Шура, совсем ещё молодая девушка, не была сломлена тяготами воинской жизни?

Благодаря ли своей невероятной силе духа? Или, может, тому, что она защищала родную землю, а не нападала, как Винценто, на чужую страну ради другой чужой страны?

Ответить на этот вопрос он не мог. Скорее всего, причина была и в том, и в другом.

Несколько дней назад авангард Шварценберга потерпел поражение при Мормане — их поредевший отряд (Пелымова ещё в ноябре решили отправить лечиться в Россию) в сражении не участвовал, но от этого делалось только обиднее: вдруг благодаря им ход битвы можно было бы изменить?

А сегодня они сцепились с французами у реки Об. Кавалерия разместилась на запланированных позициях ещё до рассвета, но отчего-то — то ли Шварценберг напутал, то ли его адъютанты замешкались — приказ о наступлении был отдан с запозданием, когда французы, конечно, их давно заметили и разглядели.

Шура отчаянно подгоняла коня, но скакать было тяжело — болотистая земля, мокрая кашица снега, вдобавок повсюду какие-то кусты…

— Конные, отход! — прокричали откуда-то спереди адъютанты, и почти сразу после этого раздался грохот.

— Ну наконец-то догадались ввести в дело пушки! — воскликнул Винценто, едва грохот затих.

— Французы в кои-то веки почти без орудий!

Вскоре прозвучал новый залп, потом ещё… Шура надеялась, что артиллерия себя оправдает.

— Погода отвратная, — пробурчал Митя. Ему, должно быть, было особенно обидно: это был первый бой, в котором он от начала и до конца должен был руководить отрядом. — Ни зимы, ни лета, грязь…

— Да ещё и эти кусты, — согласилась Шура. — Откуда они? Растут аккуратно, вокруг палок, это явно поля — ягоды какие-то, должно быть?

— Ягоды, — подтвердил Винценто. — Это виноградные лозы.

У Мити округлились глаза:

— Вот эти треклятые кусты?! Вот это они? Ну, знаете, если так и дальше пойдёт, я французские вина разлюблю!

Все расхохотались. Напряжение немного спало.

Ближе к вечеру на холоде земля подсохла, и граф Пален снова приказал кавалерии идти в атаку. Тут дело пошло сразу бодрее — они гнали французов до самого берега реки и уже на берегу взяли в плен многих из них, кто побоялся переплывать Об.

А вот на обратном пути с Шурой случилось приключение. На тёмной земле лоза и палки были почти неразличимы, и об одну из этих палок как раз рассёк себе бок её конь.

Не успела она оглянуться, как очутилась в пусть подсохшей, но оттого не менее противной грязи (хорошо ещё сама на палку не напоролась!), а конь, обиженно заржав, взбрыкнул и унёсся куда-то вперёд. Ей быстро привели лошадь, ещё днём захваченную у одного из пленников, да и расшиблась она не сильно, но в грязи зато перемазалась с ног до головы, так, что и принесённая из реки вода помогла не сразу.

— Главное, цела осталась, — сказал уже на привале Винценто, положив руку ей на плечи, пока Шура старалась отчистить от липкой земли хотя бы ладони.

— Коня только жаль, и к новой лошади привыкать — каждый раз морока, — сбежавший конь нашёлся в нескольких верстах от реки; хоть рана оказалась не слишком опасной, стало ясно, что в бой ему в ближайшее время не ходить, и Шура была вынуждена оставить его на попечение местных жителей, которым как раз не хватало лошадей из-за попыток Наполеона восстановить свою кавалерию.

«Я видела Наполеона!»

Со вчерашнего дня Шуру одолевали смешанные чувства. Вокруг французского императора происходило на её памяти, ещё до его вторжения в Россию, так много всего, что он представлялся ей по-разному — то величавым бородатым императором в пурпурной мантии, как византийские цари с фресок, то грозным гигантом, подминающим под себя врагов, то вот в последний год многоголовой гидрой, которую было никак не осилить.

А вчера он, тот самый, против которого она боролась вот уже почти два года, выехал к своим войскам на восточном фланге, чтобы поднять их боевой дух (к сожалению, ему это удалось, и русскую кавалерию отбросили от деревни) — и Шура была потрясена тем, как обыкновенно он выглядел. Ну, командующий — так мало ли она командующих навидалась. Даже не такой носатый жирный коротышка, каким его рисовали на карикатурах. Просто человек в мундире на лошади.

От этого она, с одной стороны, испытала облегчение. Не многоголовое чудище, не великан — значит, точно можно победить. С другой — стало невольно страшновато. Вот этот невзрачный человечек — и завоевал на столько лет всю Европу, и вызывал в сердцах своих подчинённых такое обожание, что те с криком «Да здравствует император!» вихрем полетели на русские войска…

Сегодня она с самой зари в напряжении ожидала, что сделают французы, вдохновлённые примером вышедшего в самый авангард императора. Они, похоже, меняли позиции — в деревне и на мосту через Об виднелось движение.

— Какого лешего они там копаются? — Митя раздражённо ковырнул землю сапогом. — Когда уже можно будет с ними рассчитаться за вчерашнее?

— Подожди-ка, — Винценто смотрел на Арси-сюр-Об в подзорную трубу, — что-то в этом странное… — его вдруг начал разбирать смех. — Шура, погляди!

Шура взяла у него трубу и подняла к глазу. Да, на подготовку к бою творившееся в деревне было не похоже, скорее на… Она не отваживалась произнести это даже про себя.

— Шурка, дай мне! Что вы там высмотрели? — нетерпеливо сказал Митя.

Судя по выражению его лица, он увидел то же самое, и у него сомнений в происходящем не возникло.

— Они отступают! — вскричал он. — Французы начали отступление!

«Отступают… отступают… отступают…» — пронеслось среди союзных войск. А французы, вчера так стойко защищавшие деревню, поспешно уходили по мосту через Об.

Шура восхищённо оглядела собиравшиеся после сражения части союзников. Никогда она такого не видела — кроме артиллеристов, в сегодняшней битве участвовала одна кавалерия. Сотни, тысячи одних только всадников!

— Правда, великолепная картина? — затаив дыхание, спросила она ехавшего

рядом Винценто. — О чём-то таком я и мечтала, когда ещё дядя и Иван

рассказывали мне о своих походах с Суворовым!

— Я сейчас как никогда горд тем, что я кавалерист! — прошептал он.

Сегодня им не пришлось сделать ни одного выстрела — стреляли только артиллеристы. Французские маршалы, пытавшиеся преградить им путь к Парижу, были разгромлены наголову почти исключительно с помощью старой доброй стали. Нет, сознательно Шура понимала, что без пушек им бы пришлось сложновато, но сейчас ей не хотелось думать о пушках — только о кавалерии.

Она посмотрела на Винценто, и щёки её вспыхнули уже вовсе не от воспоминаний о сражении. Год назад она про себя считала нового друга некрасивым, уступавшим внешне не только Мите, но и большинству других знакомых гусаров — ну какая же она была глупая! Сейчас у неё сладко замирало сердце от взгляда его тёмно-зелёных глаз и чуть хрипловатого голоса, а выразительные черты его узкого лица на самом деле были гораздо привлекательнее, чем однообразные круглые щёки и пышные усы гусаров.

«До Парижа осталось всего ничего… Господи, только бы Наполеон ещё какую-нибудь западню не приготовил! Разобьём французов, а потом — домой, домой… Хоть бы дядя не очень злился и благословил наш брак!»

— Шура! Шурочка! Проснись же скорей!

Ещё не разлепив до конца веки, она резко приподнялась. Неужели к Парижу, который вчера был вплотную окружён союзнической армией, пришло неведомо откуда подкрепление? Но кто же начинает сражение среди ночи?

Винценто, сияя улыбкой, присел рядом с ней:

— Только что прискакали адъютанты из Лавилета! Французские маршалы капитулировали — Париж сдан!

Шура разом и думать забыла о сне:

— Сдан? Ах, Винценто, любимый, неужели это правда? Мне не послышалось?

Но она уже видела, что вокруг и другие солдаты, стоявшие на дежурстве, будили своих товарищей, наперебой сообщая им чудесные вести.

— Мы победили! Париж сдан! — нахлынувшие чувства — радость, облегчение, торжество, усталость, всё сразу в безумном фейерверке — были столь сильны, что хотелось сделать что-нибудь грандиозное и глупое — взобраться на городскую стену, закружиться в танце, выпустить в небо весь заряд пистолета… впервые в жизни Шура почувствовала, что плачет от счастья. Она крепко обняла Винценто, жалея, что в языке так мало слов, способных передать её ощущения в такую минуту.

У Шуры слегка кружилась голова. Ни одна великосветская барышня, ездившая в Париж блистать на вечерах и салонах, так не переживала… Ну ведь барышни обычно и не участвуют в парадах по случаю выигранных войн.

Союзнические войска торжественно входили в Париж! Их отряд, уже верхом, ждал своей очереди.

Видеть главнокомандующих, даже государя, Шуре уже приходилось не раз, так что волнение было связано не с ними. И она не опасалась, что парижане сочувствуют Наполеону, ведь за время французского похода она убедилась, что обыкновенные жители страны порядком устали от едва ли не двадцатилетних кровопролитных войн.

Наверное, всё дело было в том, что вход в Париж знаменовал окончательную точку в войне — Наполеон, правда, ещё обретался где-то в отдалении, но было ясно, что его капитуляция была лишь вопросом времени.

«Да, война кончится, но всё равно уже ничто не станет прежним…» До войны она была беззаботной девчонкой, часами носившейся по лугам вокруг усадьбы верхом на любимом белом Ветерке и игравшей в куклы… А теперь она — офицер кавалерии и одновременно в скором времени замужняя дама, бедняга Ветерок остался где-то в поле под Лютценом, а в усадьбе, пусть она и освобождена давно, навсегда останется память о том, как её когда-то занимал вражеский штаб.

На мгновение Шуре стало невыносимо грустно, и страстно захотелось вернуться на два года назад, когда у неё не было хлопот сложнее нагоняя от дяди или урока французского.

— Наша очередь! Отряд, за мной! — скомандовал Митя.

Стараясь прогнать непрошеную печаль, Шура направила лошадь к городским воротам.

Собравшиеся на окраине люди выглядели не очень весело, но по мере того, как колонна армии продвигалась к центру города, толпа становилась всё радостнее, пока наконец громовые крики «Ура!» не оглушили Шуру. Осмелившись наконец оглядеться, она увидела парижан, столпившихся на улицах, балконах и даже крышах и приветственно машущих войскам.

Даже в такой момент Шура понимала, что далеко не все эти массы народа и вправду так горячо любят русских, австрийцев и пруссаков, ещё вчера штурмовавших их же собственный город. Но, положим, когда Наполеон вошёл в Москву и всё казалось потерянным и проигранным, тоже многие жители были вне себя от страха, и однако ж никаких восторженных толп, встречавших Наполеона, на улицах не было!

Печаль понемногу отступила. Да, беспечную юность уже было не вернуть — но сейчас Шуру ждала новая жизнь: победное возвращение домой, долгожданная свадьба с Винценто, а потом и служба вместе с ним в любимой кавалерии. И пусть только кто попробует, не испугавшись примера Наполеона, полезть в Россию!

Шура весело замахала парижанам, надеясь, что их ответные улыбки всё-таки не совсем притворные.

Майор Азаров (при полном параде, в своей старой форме) встречал их в Смоленске. После первых сердечных приветствий, слезных объятий и поздравлений с победой и наградами, когда все трое уже доехали в экипаже до усадьбы, он посерьёзнел, многозначительно посмотрел в сторону Винценто, и тому стало ясно, что сейчас могут начаться сложности.

— Получил я письма твои, Шурочка, — сказал майор, зайдя вслед за ними в пустынную залу, где Винценто последний раз бывал во время перестрелки с французами.

— Господин Сальгари, то, что сообщила мне моя племянница — правда?

— Да, ваше высокоблагородие, — склонил голову Винценто. Полтора года назад он звал майора по имени и отчеству, но чувствовал, что на этот раз лучше выразиться с наибольшей почтительностью.

— Я имею честь просить у вас её руки.

— И вы согласны жить в России? — недоверчиво уточнил майор.

— Ваше высокоблагородие…

— Да что там, — устало сказал тот, — Александром Гаврилычем зовите.

— Александр Гаврилович, Шура мне сказала, что вы хотели бы, чтобы она не уезжала от вас, а у меня в Испании родных не осталось…

Майор молча походил взад-вперёд.

— Из какой вы семьи? — наконец спросил он.

— Отец был городским судьёй, дядя главой торгового дома, поставлял из Франции сыр. Матушка была дочерью капитана корабля.

— Хм… — лицо майора определённо прояснилось. — М-да… Так-с… Вы в латинской вере?

— Да, Александр Гаврилович, — Винценто напрягся, хоть и постарался это скрыть. Майор снова нахмурился и зашагал прочь.

— Не переживай! — шепнула Шура. — Дядя поворчит да согласится!

— Да что ты, я не переживаю, — попытался убедить её он, но, как выяснилось, напрасно.

— Ты всегда, когда о чём-то сильно беспокоишься, упираешь руки в бока, — заявила она. Прежде чем он успел ответить, майор снова подошёл к ним:

— Прочие-то что о вашей женитьбе думают? Начальство?

— Васильев счастлив был, — отозвалась с улыбкой Шура. — Да и Иван, и Митя, и все остальные в отряде тоже. А отец Елисей сказал, что нам разрешается венчаться.

— Хм, — майор надолго задумался. Винценто ощутил, как Шура взяла его за руку и ободряюще сжала.

— Ну, видно, так уж сложилось! — сказал наконец Азаров. — Вы девочку мою не раз от смерти спасали — по гроб жизни я у вас в долгу... Поберегите её и впредь. Шуронька мне заместо родной дочери. И ты, дитятко, — его голос дрогнул, — вот супруг твой, почитай его и ув... уважай... — не в силах продолжать, он сглотнул и вложил руку Шуры в руку Винценто.

Восходящее солнце озаряло до боли знакомые горы, на вершинах которых серебристыми искрами переливался снег. Стояло мягкое тепло, как часто бывает в первые недели августа.

— Мне даже не представить, каково это — каждый день видеть эту синеву! — прошептала Шура, неотрывно глядя на залив. — Какой простор, так и манит вдаль… Винценто, как это ты сумел не пойти во флот?

— Кавалерия мне всегда казалась солиднее, — усмехнулся он.

Через два года после женитьбы они наконец сумели выбраться в Сантандер. В Испании была неустойчивая обстановка — после свержения наполеоновской власти было сложно решить, кто должен править теперь — и Винценто клятвенно пообещал майору Азарову, что они пробудут в городе не больше двух дней: ровно столько, сколько привезшему их кораблику требовалось, чтобы выгрузить старый товар и взять на борт новый.

Они уже обошли большую часть мест, дорогих или хотя бы просто памятных Винценто — порт, здание суда, где работал его отец, кафедральный собор… Напоследок оставили самое главное.

Пока они шли от берега моря по узенькой улочке, сердце Винценто колотилось всё сильнее. Город, как он успел узнать, сильно пострадал в войну, многое пришлось отстраивать. Что, если и его дом…

Нет, дом был на месте. Даже почти не изменился. Несколько секунд Винценто недвижно стоял, глядя на тёмно-розовую крышу, на окна с резными ставнями, на цветочные кусты в саду, и боялся, что вот-вот из двери покажется он сам — взъерошенный мальчишка, размахивающий деревянной сабелькой, или напыщенный юноша, напоказ читающий какой-нибудь философский труд…

Иллюзия, разумеется, пропала быстро — на двери висел тяжёлый замок, а сад одичал так, что напоминал лесную чащобу.

— Подойдём? — осторожно спросила Шура. Он кивнул, не в силах произнести ни слова.

Когда они уже были на крыльце, из соседнего сада раздался требовательный старушечий окрик:

— В чём дело, господа? В этом доме никто…

Винценто обернулся и ахнул:

— Бабушка София!

Его добродушная соседка, которая во время его отъезда уже была очень старой (он и не чаял увидеть её ещё живой), с тех пор совсем сморщилась и сгорбилась. Но с памятью у неё было всё прекрасно.

— Матерь Божия! Винценто! — всплеснула она руками. — Жив! — она подошла к невысокой ограде, разделявшей сады, и обняла его (ему пришлось для этого нагнуться).

— А мне Мария говорила, что Пилар слышала от своей племянницы из Памплоны, будто наваррских стрелков всех перебили.

— Я единственный остался, — с грустью подтвердил Винценто.

— Теперь-то как тебя, из армии не выгнали за то, что служил корсиканскому людоеду? — погрозила она пальцем. Своего отношения к Наполеону бабушка София не скрывала никогда.

— В двенадцатом году я перешёл к русским, — объяснил он.

— О, ну взялся наконец за ум! До нас и то слухи дошли, как русские корсиканца гнали… То-то я смотрю, мундир у тебя незнакомый… Ох, да что же я! Расскажи, кто твоя милая спутница! Вы испанский разбираете, сеньорита?

Про себя Винценто порадовался, что именно сегодня по тёплой погоде Шура надела вместо мужского костюма лёгкое платье.

— Да, сеньора, — присела в поклоне Шура. — Меня зовут Александра, я жена Винценто. Очень рада с вами познакомиться.

— Вот чудесно-то! Сразу видно — воспитанная, благонравная! Ты, Винценто, молодец, что такую выбрал! — сказала София. — Ой, да вы небось дом осмотреть хотите, а я вас тут болтовнёй отвлекаю… Ключ так у меня и хранится, сейчас принесу… — уезжая, Винценто отдал ей ключи от дома.

Было странно отпирать покрытый пылью замок. Дом их встретил той особенной тишиной, которая царит в давно заброшенных местах. Лишь изредка под полом со стуком и шорохом возились мыши (Шура каждый раз, услышав их, дёргалась).

— Вот там был отцовский кабинет, — Винценто говорил шёпотом — почему-то разговаривать в полный голос казалось неприличным. — Его перья и чернила до сих пор хранятся в ящиках, их у него было столько… А это матушкина гостиная, — он открыл небольшой сундучок в углу комнаты, в котором лежало множество спиц, ниток и иголок.

— Мама любила рукодельничать… Все её вышивки и вязание я раздарил или распродал, а иголки и прочее остались… А вот здесь жилья.

Покинутая десять лет назад комната, если не считать фестонов паутины, тоже не изменилась ни капли. Его старые костюмы по-прежнему висели в шкафу. На столе лежали те книги и памфлеты, которыми он тогда зачитывался — «Кандид», «Ласарильо с Тормеса», бонапартовский «Ужин в Бокере»… Даже сохранились лошадка-качалка и полная коробка потёртых деревянных солдатиков — то ли он позабыл их раздать, то ли не захотел, сейчас уже и не вспомнить было.

— Может, ты хочешь остаться тут подольше? — спросила Шура, подтолкнув лошадку (та закачалась, взметая облачка пыли).

— Мы же обещали твоему дяде, — напомнил Винценто. — Да и отпуск у нас не бесконечен… Я возьму всё то, что хотел бы сохранить, а дом отпишу бабушке Софии: у неё десяток внуков, им как раз лишнее жильё не помешает. Лучше пусть дом станет снова чьим-то домом, а не погребом с замороженным прошлым…

Каждое слово давалось ему с трудом, и каждую секунду хотелось сказать, что он передумал, что он хочет вообще вернуться сюда насовсем… Шура взяла его за руки, сочувственно глядя на него — было видно, что она всё понимает.

…Вечером следующего дня они стояли на палубе шхуны «Жермена», возвращающейся в Ла-Рошель, посасывали ломтики мандаринов, подаренных бабушкой Софией («Нет уж, возьмите хоть фруктов на дорожку!»), и смотрели, как удаляется в сумеречную пелену сантандерский причал.

Их ждало возвращение через Европу домой, а потом и в полк — у каждого из них теперь, после окончания наполеоновских войн и роспуска легендарного отряда, был в подчинении отдельный эскадрон, поэтому на службе видеться удавалось только урывками. Впрочем, Винценто понимал, что в таком чине, как у них, это неизбежно — и ведь, не будь Шура в армии, они бы вообще годами бывали в разлуке.

— Хоть я и люблю нашу службу, а прекрасное это время — отпуск из полка! — сказал он вслух.

— Ещё бы, — ласково улыбнулась Шура. — Можно побыть рядом друг с другом, как будто мы самая обычная семья.

— «Воспитанная и благонравная», — процитировал Винценто бабушку Софию, и Шура засмеялась вслед за ним.