Гордость и предубеждение (гет)

Шеффилд был шумным, грязным, суетливым и восхитительно людным. Кэтрин удивлялась двадцатилетней себе, которая недовольно забиралась в самые тихие уголки университетской библиотеки, чтобы шум с улицы не мешал ей заниматься — после тишины Скворцов она первое время даже не могла спокойно спать, так мешал ей городской гул. Сейчас Кэтрин слушала и, казалось, готова была пить его так же жадно, как кофе, стоявший перед ней. Кофе был крепкий, но не слишком, со сливками и сахаром, сладкий, но не приторный, одним словом, именно такой, как надо. Она вдохнула разлившийся над чашкой аромат и зажмурилась от удовольствия. Сквозь высокие окна кофейни на Норфолк-Роу пробивались яркие лучи уже совсем весеннего солнца, и на потертом паркете лежали яркие, почти искрящиеся пятна света. Здесь действительно верилось, что весна стоит за порогом — совсем не то, что на Перевале, где зима в последнем приступе ярости вцепилась в каждый камень.

В кофейню вошел мужчина в длинном кашне поверх пальто и в шляпе. Он занял соседний от Кэтрин столик и, встретившись с ней взглядом, учтиво улыбнулся. Кэтрин улыбнулась в ответ, и этот короткий обмен показался чем-то почти забытым. Когда последний раз она наслаждалась вниманием незнакомцев, когда чувствовала себя так непринужденно? И полутора лет, пожалуй, не прошло с тех пор, как она переехала на Перевал, а Кэтрин ощущала себя затворницей, почти монахиней, выглянувшей за дверь своей кельи.

На самом деле она даже переживала по дороге, что потеряла все манеры и окажется в городе дикаркой. Тем приятнее было обнаружить, что ее воспитание, забитое суровой жизнью в глуши и спрятанное на время войны с родней подальше, теперь радостно встрепенулось и выбралось на свет. Она поднесла чашку к губам и медленно глотнула. Кофе (настоящий кофе, Господи, а не тот напиток для пробуждения мертвых, который варили в гиммертонском пабе “Орел и крест”) разлился теплом по всему телу, и по спине пробежали мурашки удовольствия. Откинувшись в плюшевом кресле, Кэтрин довольно смотрела на улицу, по которой непрерывно и оживленно двигались люди, и благодарила Небо. Раньше она никогда не думала о том, что спасение от уныния явится ей в форме бюрократии — но роптать было бы глупо.

Все дело было в мистере Хитклиффе. За полтора года Кэтрин вывела закономерность, что на Перевале дела устраивались быстро только в одном случае: если это было нужно лично мистеру Хитклиффу. Остальных такой порядок либо устраивал, как Гэртона, который смотрел на своего бывшего опекуна как апостол на Христа (она раздосадованно одернула себя на библейском сравнении; Джозеф слишком сильно влиял на нее), либо заставлял возмущаться шепотом, потому что никому не хотелось столкнуться с последствиями хитклиффова неудовольствия. И теперь, как бы это ей ни претило, она могла радоваться Шеффилду лишь постольку, поскольку мистер Хитклифф накануне за ужином сообщил Гэртону, что он должен будет привезти на Перевал какие-то документы в связи с компанией. Гэртон желанием отнюдь не горел, но деваться ему было некуда.

Этого Кэтрин не могла понять в нем особенно. Она смирилась с тем, что он невоспитан, груб, необразован и, вероятно, навсегда таким останется, и оттого пытаться повлиять на него — пустая трата времени. Но вот это самозабвенное, безграничное доверие Хитклиффу было за гранью ее понимания. Не так давно ей тоже пришлось просматривать бумаги компании, и она совершенно случайно наткнулась на списки выплат сотрудникам. Зарплата Гэртона была меньше, чем ее собственная в студенческое время, и, при всем презрении, Кэтрин не могла не признать, что работал Гэртон втрое больше, чем получал. В первую минуту она выбросила это из головы, но теперь цифры вернулись, да еще и вместе со словами Нелли о том, что Хитклифф обкрадывает своего воспитанника прямо у него под носом. Может, это она имела в виду? Кэтрин вспомнила, как на следующий день после того разговора Гэртон почти с самого утра пропадал вне дома — Хитклифф гонял его по поручениям, то рабочим, то личным, и, кажется, нисколько не смущался таким положением дел. Но, что страннее, — не смущался и сам Гэртон. Она пыталась сказать ему об этом, сама не зная, зачем. Гэртон посмотрел на нее, как на дуру.

Он забирал ее из Гиммертона и резко поторапливал, потому что Хитклифф звонил ему уже дважды и требовал вернуться как можно скорее — рабочие, по его словам, не справлялись с ягнящимися овцами. Было около девяти вечера. Кэтрин вздрогнула, когда он с силой вдавил педаль газа и машина ринулась по чавкающей грязи.

— Из-за тебя мы убьемся, — проворчала она.

— Из-за тебя мы опоздали, — проворчал он в ответ. Приборная панель бросала красно-белые отсветы на его хмурое лицо, прячущееся в шапке волос, и выглядел он особенно угрюмо, напоминая волка-оборотня из какого-нибудь плохого фильма. — Чего ты там копалась, я десять минут тебя ждал!

— Откуда мне было знать, что у тебя рабочий день не как у нормальных людей, а когда вздумается Хитклиффу! — фыркнула Кэтрин. Гэртон не повернулся, но стиснул руль так, что тот заскрипел у него под пальцами.

— Не смей так говорить о Хитклиффе, — процедил он сквозь сжатые зубы.

— Почему?

— Просто не смей.

— Нет, почему же? Ты посмотри на себя: на дворе ночь, а ты несешься по одному его слову домой, как пес!

— Это работа, ясно?! — рявкнул Гэртон. У Кэтрин заложило уши, но она не хотела отступать. — Овцам плевать, ночь или день!

— Так что же он не ухаживает за ними сам, если они ему так дороги? Почему это всегда ты? Овцы — ты, кран в ванной — ты, крыша у гаража — тоже ты, пока Хитклифф сидит в тепле и считает деньги! Тебе самому не противно, Эрншо?

Гэртон ударил по тормозам, и машина с визгом встала; его ноздри широко раздувались, руки по-прежнему стискивали руль. Он вдруг повернулся к ней всем корпусом, и Кэтрин невольно отпрянула к дверце. Ей ни разу не доводилось видеть Гэртона таким взбешенным. Он почти задыхался от ярости.

— Еще… раз… — с трудом пробормотал он с чудовищным йоркширским выговором, из-за которого приходилось читать половину слов по губам, — еще раз ты такое о нем скажешь… я выгоню тебя из машины прямо на пустоши… И добирайся домой как хочешь… Ясно?

Не говоря и не глядя на нее, он вжал педаль в пол еще резче прежнего. Кэтрин терпела до конца дороги, но, едва машина оказалась во дворе, выскочила прямо в размокшую грязь и поспешила к дому. Она видела, как Гэртон, не заходя домой, побежал в хлев.

— Беги-беги, может, тебе потом еще поручат насос чинить! — она вполне смогла бы удержаться от этого крика, но не удержалась и нисколько не раскаивалась. Ругательство Гэртона, пославшего ее ко всем чертям, потонуло в раскате ударившего невдалеке грома.

Над Шеффилдом небо было ясное и глубокое, как опрокинувшийся над головами залив в тихую погоду — если присмотреться, можно заметить даже днем далеко-далеко бледный песок рассыпанных по дну звезд. Кэтрин прикрыла глаза от солнца и прищурилась. Звезды прятались, а солнце пробивалось сквозь пальцы, больно кололо глаза — и тут же целовало теплыми лучами мокрые от слез ресницы.

Гэртон сначала не хотел брать ее с собой. Он ходил по дому необыкновенно надутый даже по своим меркам и, когда Хитклиффа не было поблизости, ворчал, что только поездки к черту на рога ему не хватало. Можно было подумать, на ферме у него оставались какие-то чрезвычайно важные дела кроме того, чтобы пахать на Хитклиффа, как ломовая лошадь, воровать грязными руками печенье и спать так, что не добудишься. Но Кэтрин не отставала. Она наблюдала за ним достаточно давно и поняла, что Гэртона проще взять измором, чем ломать о него копья приступами. Результат говорил сам за себя.

Пока он таскался по делам, Кэтрин успела отлично провести время. У ножки ее кресла стояла матерчатая сумка, набитая новыми книгами; она забрела в свой любимый магазин и, не удержавшись, набрала всего понемногу, точно ребенок в кондитерской. Оставленной Нелли запиской она тоже воспользовалась. Юрист, молодой приятный человек, согласился ей помочь и даже предложил разделить сумму на несколько частей, чтобы Кэтрин могла не ждать до самого лета. Правда, о деле Гэртона он ничего сказать не смог: оно было старое, и он попросил времени ознакомиться с документами. Кэтрин пообещала осторожно разведать дома, какую информацию получится добыть, и отправить ему копии — на том и разошлись.

Честно говоря, она мало надеялась, что юрист что-то найдет, но это ее уже мало заботило. Обещание Нелли было выполнено, и на этом ее полномочия заканчивались. Зажмурившись от удовольствия, Кэтрин снова глотнула кофе и еще уютнее устроилась в уголке кресла. Встреча с юристом ободрила ее, взбудоражила прежние мечты, и Кэтрин задумалась, как устроит жизнь, если… нет, когда разберется с Хитклиффом. В одном этот человек был прав: возвращаться в Скворцы было бы для нее теперь мукой, там все слишком напоминало об отце. Пожалуй, она с удовольствием осталась бы в городе; сняла бы милую квартирку с хорошим видом, ходила бы гулять с Чарли и Фениксом, может быть, начала бы наконец свою собственную рукопись. Она начала задумываться о ней еще на последних курсах — возможно, пора наконец и заняться…

Телефон завибрировал и чуть не свалился с края столика. Кэтрин уже знала, кто звонит. Гэртон почему-то не признавал переписку ни в каком ее виде. “Веке в восемнадцатом он бы пропал”, — не без ехидства подумала Кэтрин, принимая вызов.

— Куда ты делась? — судя по звукам на том конце, разговаривал Гэртон с набитым ртом. Глаза сами собой закатились — и это ее родственник! Сугубо юридически, но все же!

— Не помню, чтобы ты привязывал меня к фонарю и не разрешал уходить, — холодно заметила она. Гэртон, кажется, подавился.

— Ну и что прикажешь, искать тебя по всему городу? — Откуда у него такие выражения взялись?..

— Подъезжай к Норфолк-Роу, я выйду к тебе. — Не дожидаясь ответа, она сбросила звонок и помассировала виски. Ей встречалось мало людей, умевших за несколько секунд одним голосом вызвать приступ мигрени, но Гэртон занимал среди них почетное первенство.

Первое, что бросилось ей в глаза, когда она вышла на перекресток и увидела его — Гэртон вымыл машину. Кэтрин ее сначала даже не узнала: она искала серую и вытаращилась, когда к ней подкатил блестящий вплоть до колес Амарок и из водительского окна высунулся Гэртон. Лицо у него было красное, и Кэтрин уже решила, что он опять нашел причину на нее обидеться, но он не хмурился и только, оглядевшись, буркнул:

— Подожди, я развернусь, тут ты не сядешь.

Кэтрин оставалось гадать, какой бес вселился в Гэртона и по какому поводу. Ее подозрения только усилились, когда она наконец забралась в кабину и увидела, что он снял куртку, оставшись в клетчатой рубашке и выглядывавшей из-под воротника футболке. И та, и другая были без единого следа масла. Она прикусила губу изнутри, чтобы промолчать. Гэртон, судя по его виду, ничего не заметил или заметил и не понял.

День начался слишком хорошо и не мог не выставить им счет в самый неудобный момент. Где-то на середине дороги Амарок зашипел, диссидентски хлопнул чем-то под капотом и стал терять мощность. Гэртон выругался себе под нос (как-то очень тихо для себя) и свернул к обочине.

— Что это такое? — Кэтрин тревожно огляделась — вокруг них очень успокаивающе тянулись поля и пустоши без единой живой души.

— Черт его знает, помолчи-ка, — Гэртон попробовал нажать педаль газа, прислушался и закусил губу. Кэтрин его вид доверия не внушал. Она включила телефон и предупредила:

— Связи нет, эвакуатор мы не вызовем.

— Да знаю я, — отмахнулся он, уже вылезая на дорогу. Капот со щелчком откинулся, спрятав от Кэтрин его вопросительно согнувшуюся фигуру. Так было еще тревожнее, и она тоже выглянула наружу.

— Это двигатель? — уточнила она, покосившись на черное нутро Амарока.

— Сказал же, не знаю, — проворчал Гэртон, уже натянувший перчатки и копавшийся в двигателе. — Не должен… Может, ремень сорвало… Черт его подери — посвети мне!

Кэтрин послушно засветила телефонным фонариком. Постепенно холодало, и она очень старалась не паниковать — пока Гэртон, во всяком случае, выглядел раздраженным, а не обеспокоенным. Он возился еще несколько минут, потом хлопнул по корпусу, пробормотав что-то про хомут, выволок из-под сиденья ящик инструментов и детали, которые вызывали у Кэтрин почти священный трепет своим суровым видом. Ей время от времени приказывали подать то ключ, то замасленную тряпку; последнюю она через пару минут выдернула у Гэртона из-под локтя и тем самым уберегла его рубашку, потому что отстирывать машинное масло никто из них, кажется, не умел.

Управились меньше, чем за час, и Гэртон даже удивился:

— Я думал, все полтора провозимся, — он стянул перчатки и принялся рассовывать инструменты по местам. Кэтрин смотрела на его невозмутимую физиономию во все глаза. — Ладно, Хитклифф и так ругаться будет…

— Ты понимаешь, что ты нас спас, Эрншо? — Он поднял на нее тупой взгляд. — Мы бы тут застряли, если бы не ты, а тебя волнует, что скажет Хитклифф?

— Да от чего тут спасать, — фыркнул Гэртон. — Всего-то шланг из-за хомута сорвало, тут любой кретин справится.

— Тогда все мои друзья кретины, потому что никто из них не понял бы даже, что ты сейчас сказал! — не выдержала Кэтрин. Присев рядом с ним на корточки, она нашла его красное от холода лицо, которое он упорно отворачивал. — Почему ты не получишь нормальную квалификацию? Ты понимаешь в этих машинах, почему ты до сих пор не механик?

— Да на черта мне это? — он смотрел на нее с искренним непониманием, и это становилось почти страшно. — У меня от этой бумажки знаний не прибавится, а возиться с этим всем… ну его к черту.

— Ты что, совсем не въезжаешь? Ты бы мог зарабатывать больше, чем сейчас — ты вообще знаешь, сколько Хитклифф тебе платит?

— Нормально он мне платит! — вскипел Гэртон. Он хлопнул крышкой ящика, инструменты подпрыгнули внутри и звякнули, словно тоже протестуя.

— Да, нормально для того, кто может разве что колесо поменять, — распалялась Кэтрин, — ты подумай, Эрншо, если бы ты был механиком с “бумажкой”, ты знаешь, сколько бы тебе предложили в другом месте?

— Ну, мисс Всезнайка, сколько?

— Не знаю, в том и дело! И ты не знаешь! Ты даже никогда не думал, что мог бы работать где-то еще!

— Я работаю для семьи!

— А семья что, не должна быть честной? Хитклифф знает, чего ты стоишь, он просто грабит тебя средь бела дня, а ты и рад!

— Заткнись! — он вскочил, сжимая кулаки. С ним всегда так бывало, когда ярость уже еле сдерживалась внутри. — Заткнись и не смей так говорить о Хитклиффе! Ты его не знаешь! Ты… ты просто… — он задыхался, лицо пошло багровыми пятнами, язык заплетался, — ты просто надутая городская дура, приехала и решила, что лучше всех! Вечно хочешь сказать что-то умное, но ты ни черта не знаешь! Иди ты к черту!

Швырнув перчатки на капот, он бросился вдоль обочины, прочь от машины. Кэтрин видела, как он сошел с дороги, как зашагал прямо в пустоши, будто собирался пешком дойти до самого Перевала. Она успела задуматься, не попросить ли первого водителя вызвать скорую — вдруг Гэртон помешался? Но Гэртон быстро остановился. Несколько раз он принимался ходить кругами, громко и несдержанно матерился, потом застывал на месте и умолкал. Кэтрин дожидалась его возвращения в машине — там было теплее. Вернувшись, Гэртон молча убрал инструменты, с силой захлопнул дверь кабины и завел мотор. Он больше не заговаривал с ней этим вечером, но Кэтрин всю дорогу видела, как углы его губ кривятся, словно сдерживая крик или что-то похуже.