Последний фонарь (гет)

Через несколько дней история с фонарём перестала быть чем-то, о чём стоило непременно поговорить за ужином, обсудить с друзьями или записать в очередную тетрадь Гермионы, хотя сама Гермиона по-прежнему поглядывала на него каждый раз, когда они проходили по знакомой улице, и Рон, заметив это в третий или четвёртый раз, объявил, что теперь уже начинает подозревать в ней зависимость от уличного освещения. Она ответила, что это называется наблюдательностью, а не зависимостью, и что, если бы он хоть иногда обращал внимание на окружающий мир, то тоже заметил бы, что фонарь действительно загорается раньше остальных. Рон сказал, что он обращает внимание на окружающий мир, просто окружающий мир редко делает что-нибудь достаточно интересное, чтобы ради него стоило вести записи, и после этого Гермиона совершенно невежливо рассмеялась, потому что за последние недели поняла: чем меньше Рон хотел признать какую-нибудь вещь важной, тем усерднее он над ней шутил.

Они шли домой, как обычно, не торопясь, и вечер постепенно становился прохладнее. Гермиона несла в одной руке несколько папок, которые обещала утром не брать домой, но, разумеется, взяла, а Рон нёс пакет с продуктами, хотя половину его содержимого составляли совершенно ненужные сладости, купленные им по дороге. Иногда им удавалось пройти почти весь путь, не говоря о работе, и Гермиона теперь особенно ценила такие вечера, потому что после войны жизнь наконец стала состоять не только из того, что нужно исправить, восстановить или о чём нельзя забывать. Были магазины, в которых заканчивался хлеб, были люди, которые ругались из-за очередей, были совы, опаздывавшие с письмами, были спорщики в Министерстве и поставщики, способные потерять целый ящик товара между двумя соседними улицами, а ещё были прогулки домой, которые никому не казались событием, хотя именно из таких незаметных вещей постепенно складывалось ощущение нормальной жизни.

— Ты всё ещё смотришь на него, — сказал Рон.

— На кого?

— Не делай вид, что не понимаешь.

Гермиона подняла глаза.

Фонарь стоял впереди, неподвижный и совершенно невинный.

— Я просто наблюдаю.

— Ты уже наблюдала за ним шесть раз.

— Семь.

Рон остановился.

— Ты считала?

— Конечно.

— Вот именно поэтому я иногда думаю, что тебе нельзя рассказывать о странных вещах.

— Почему?

— Потому что ты не успокоишься, пока не составишь таблицу.

— Я не составляла таблицу.

— Ещё хуже. Значит, всё это хранится у тебя в голове.

Гермиона улыбнулась и продолжила идти, а Рон догнал её через пару шагов, всё ещё качая головой, словно был глубоко обеспокоен тем, во что превратилась её жизнь. Однако через минуту он сам посмотрел на фонарь, и Гермиона это заметила.

— Ты тоже на него смотришь.

— Я проверяю.

— Что?

— Не начал ли он опять выпендриваться.

— Конечно.

— Это научный подход.

— Разумеется.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Она смеялась, и он это прекрасно слышал.

Они подошли к тому месту, где несколько дней назад остановились вдвоём под ранним светом, и Рон на этот раз не стал делать вид, что совершенно не помнит тот вечер. Он некоторое время молчал, а потом спросил, нашла ли Гермиона ещё что-нибудь об Эдмунде Уэсте. Она сказала, что немного, но ничего особенно интересного: несколько старых записей, имя в списках сотрудников Министерства, пару упоминаний о доме, где он когда-то жил, и сведения о том, что после смерти жены он почти всегда возвращался домой пешком. Гермиона призналась, что ей хотелось бы узнать о нём больше, потому что человек, который потратил время на такое заклинание, заслуживал хотя бы того, чтобы его имя не исчезло совсем.

— А я думаю, ему бы понравилось, что мы всё-таки нашли смысл его фонаря, — сказал Рон.

— Какой?

Рон пожал плечами.

— Что люди иногда просто хотят, чтобы кто-нибудь немного подождал.

Гермиона посмотрела на него, но он уже отвернулся, рассматривая витрину какого-то магазина, в которой были выставлены три совершенно одинаковые пары ботинок и одна шляпа, выглядевшая так, словно её забыли там ещё до войны.

— Это довольно хорошая мысль, — сказала она.

— Знаю.

— Я не сказала, что хорошая мысль именно твоя.

— Но ты её одобрила.

— Я одобрила мысль.

— А значит, косвенно одобрила и меня.

Гермиона вздохнула.

— Вот теперь всё испорчено.

— Я просто поддерживаю разговор.

— Ты не умеешь оставлять серьёзные вещи серьёзными.

— Умею.

— Нет.

— Умею.

— Тогда скажи что-нибудь серьёзное.

Рон задумался с таким видом, словно перед ним поставили чрезвычайно сложную задачу.

— Я считаю, что картофель — недооценённый продукт.

Гермиона рассмеялась.

— Это было не то.

— А по-моему, очень серьёзно.

Они снова пошли вперёд, и некоторое время разговор вернулся к обычным вещам. Гермиона рассказывала о человеке из Министерства, который уже третий день пытался доказать, что определённое положение в старом законе можно трактовать буквально, хотя оно было написано ещё до того, как половина современных терминов вообще вошла в употребление, а Рон слушал и время от времени задавал удивительно точные вопросы, которые заставляли её останавливаться и признавать, что в его замечаниях есть смысл. Когда она закончила, он несколько минут шёл молча, а потом сказал:

— И всё-таки тот вечер был совершенно обычным.

Гермиона посмотрела на него.

— Какой?

— С фонарём.

— Разумеется.

— Я просто шёл домой.

— Конечно.

— Ничего особенного не произошло.

— Разумеется.

— Я не испугался.

Гермиона едва заметно улыбнулась.

— Ты сказал фонарю, что тебе не страшно.

Рон тут же повернулся к ней.

— Я разговаривал сам с собой.

— Конечно.

— Это было совершенно нормально.

— Разумеется.

— Люди разговаривают сами с собой.

— Иногда.

— Вот именно.

— Я ничего не сказала.

— Но подумала.

— Возможно.

Рон несколько секунд смотрел на неё с выражением оскорблённого достоинства, потом снова отвернулся.

— И вообще, он первый начал.

Гермиона не выдержала и рассмеялась, а Рон, услышав её смех, тоже улыбнулся, хотя продолжал делать вид, будто защищает совершенно серьёзную позицию. Они дошли до конца улицы, свернули обратно к старому фонарю и некоторое время шли молча, так что шаги их почти совпадали. Гермиона подумала, что, возможно, именно так и должна была закончиться эта история: не объяснением каждого свойства заклинания, не точной формулой, не записью в архиве Министерства, а тем, что однажды два человека перестали спрашивать, почему старый фонарь загорается раньше, и просто привыкли к тому, что он это делает.

И всё же, когда они приблизились, фонарь загорелся.

Чуть раньше обычного.

Рон остановился.

Гермиона тоже.

На несколько секунд оба смотрели вверх, а затем Рон медленно перевёл взгляд на неё.

— Ну вот.

— Что?

— Опять.

Гермиона ничего не ответила. Она могла бы сказать, что заклинание, вероятно, теперь реагирует на них обоих, что, возможно, присутствие другого человека каким-то образом изменяет условие срабатывания, что старые чары иногда способны воспринимать не отдельного человека, а эмоциональное состояние небольшой группы, если именно так когда-то было задумано намерение создателя. Она могла бы предположить десяток объяснений, каждое из которых требовало бы проверки, и ещё неделю наблюдений, прежде чем можно было бы считать хотя бы одно из них достаточно убедительным.

Но ей почему-то совсем не хотелось ничего объяснять.

Она просто взяла Рона за руку.

Он замолчал.

Его пальцы на мгновение напряглись от неожиданности, а потом сомкнулись вокруг её ладони, и они снова пошли вперёд, оставив фонарь позади. Рон молчал дольше обычного, настолько долго, что Гермиона уже подумала, будто на этот раз ему нечего сказать, но через несколько десятков шагов он всё-таки заговорил:

— Только не думай, что я теперь каждый вечер буду ждать, пока этот фонарь меня пожалеет.

— Я и не думала.

— Хорошо.

Они прошли ещё немного.

— Но если он снова загорится раньше...

Гермиона посмотрела на него.

— Да?

Рон пожал плечами, словно следующая фраза совершенно ничего для него не значила.

— Ну... можешь пройти со мной.

Гермиона улыбнулась.

— Могу.

После этого Рон ничего не сказал, и она тоже, потому что больше было нечего добавлять. Они продолжали идти по вечерней улице, держась за руки, и свет старого фонаря постепенно остался далеко позади, смешавшись с десятками других огней Лондона, среди которых он уже ничем особенно не выделялся.

Наверное, в этом и заключался весь смысл.

Магия не спасла никого от тьмы, не победила врага, не изменила судьбу и не совершила ничего такого, о чём стоило бы писать в учебниках или хранить отдельную страницу в истории. Когда-то давно один человек просто заметил, что некоторым людям бывает легче идти домой, если свет встречает их немного раньше, и наложил на старый фонарь заклинание, которое пережило его самого, его дом, его привычки и почти исчезнувшую память о нём.

Фонарь не спрашивал, почему человеку одиноко. Не требовал признания, не ждал объяснений и не пытался исправить то, что исправить было невозможно. Он просто загорался.

Иногда свет действительно не должен делать ничего большего.

Иногда достаточно, чтобы он появился немного раньше.