Ведьма и инквизитор (гет)

Альтаир так и не притронулся к вину. Он сидел, положив руки на край стола, и смотрел на баронессу так, будто важнее её слов в этом зале ничего не было.

— Каждую неделю, — повторил он. — Вы помните, когда пришло первое письмо, баронесса?

— Разумеется. — Изольда улыбнулась, польщённая его вниманием. — В начале марта. Снег ещё лежал во дворе. Я хорошо помню тот день, потому что тогда же заказала вот этот гобелен.

Она кивнула на стену, где дама в короне принимала дары от коленопреклонённых рыцарей.

— В начале марта, — сказал Альтаир. Он не записывал, но Алария видела: запомнил. Затем повернулся к хозяину дома. — Господин барон. Когда нашли первого погибшего?

Барон Эдмунд, только что поднёсший ко рту кусок пирога, медленно опустил вилку.

— Первого… Гюнтера. Мельника. — Он достал платок и промокнул лоб. — Это было в марте. Дней через пять после письма, может, через шесть. В полнолуние.

Над столом повисла тишина. Слуга с кувшином замер у буфета. Где-то за стрельчатыми окнами каркнула ворона.

Изольда слегка нахмурилась. Совсем чуть-чуть, так, чтобы на гладком лбу не появилось морщин.

— Простите, брат Альтаир, но я не совсем понимаю, какое отношение письмо его светлости имеет к этому несчастью.

— Возможно, никакого, — ответил Альтаир ровно. — Мой учитель говорил, что сначала нужно собрать всё, а уже потом решать, что важно.

Ответ её удовлетворил. Она снова улыбнулась и коснулась ожерелья.

— Мудрый человек.

— Очень. — Альтаир чуть склонил голову. — Его светлость прислал с письмом что-нибудь ещё?

Баронесса моргнула. Впервые за весь обед её голос потерял гладкость.

— Ещё?.. Ну… да. Он прислал своего человека. — Она неуверенно повела рукой в сторону кресла мужа. — Ремигия. Наш прежний управляющий, старый Ортвин, слёг той зимой, и его светлость любезно предложил замену. Ремигий приехал вместе с письмом. Он и привёз его. И подарок.

— Что за подарок?

— Шкуру. — Изольда снова оживилась, словно нашла твёрдую почву. — Волчью шкуру. Его светлость сам сразил этого волка на охоте. Огромный зверь, чёрный, как смола. Я таких никогда не видела. Ремигий сам выбрал для неё место, он сказал, что так пожелал герцог…

Алария смотрела не на неё.

Она смотрела на управляющего.

Ремигий по-прежнему стоял за креслом барона. По-прежнему прямой, опрятный до последней пуговицы. Улыбка всё ещё держалась на его лице, но теперь она казалась приклеенной, как маска, которую забыли снять после праздника.

Глаза его двигались. Быстро, коротко: на инквизитора, на баронессу, на барона, снова на инквизитора. Будто он пересчитывал выходы из комнаты.

Грудь под тёмно-синим камзолом поднималась чаще, чем следовало. Кончики ноздрей побелели.

А правая рука, только что лежавшая на спинке кресла, соскользнула вниз. Пальцы легли на рукоять кинжала у пояса. Сжались. Разжались. Снова легли.

Алария осторожно потянулась к нему чутьём, и на этот раз гладь колодца была покрыта рябью. Под ней что-то ворочалось. Тёмное, тяжёлое, голодное. Не страх. Не только страх.

Она убрала чутьё прежде, чем это тёмное успело её заметить.

Барон смотрел в тарелку. Баронесса смотрела на инквизитора и продолжала говорить о густоте меха. Слуги смотрели в пол, как и положено слугам.

Никто ничего не видел.

Кроме Альтаира.

Его взгляд скользнул к управляющему на одно короткое мгновение. Так быстро, что, не следи Алария за ним, она бы ничего не заметила. Потом вернулся к баронессе. Лицо инквизитора не изменилось ни на волос.

— Благодарю вас, баронесса, — сказал он мягче, чем говорил до этого. — Вы очень помогли.

Изольда расцвела.

А Альтаир неторопливо поднялся из-за стола и сложил перед собой ладони.

— Прежде чем мы продолжим трапезу, — произнёс он, — помолимся за души тех, кого забрал зверь. Одиннадцать имён. Пусть Господь примет их.

Скрипнули отодвинутые стулья. Барон поспешно встал, едва не опрокинув кубок. Баронесса поднялась плавно, с выражением благочестивой скорби, которое у неё, видимо, было готово для таких случаев. Слуги у буфета опустили кувшины и блюда и сложили руки.

Таков был закон, старый, как сама Церковь. Если служитель высокого ранга начинает молитву, все, кто находится под одной с ним крышей, обязаны встать и повторять за ним. Барон, баронесса, кухарка, конюх. Никто не смел остаться сидеть.

И никто не смел держать руку на оружии.

Алария увидела, как пальцы Ремигия разжались. Медленно, будто через силу. Ладонь оторвалась от рукояти кинжала и легла на другую ладонь перед грудью. Управляющий склонил голову, как все.

Только тогда Алария поняла.

Молитва была нужна не мёртвым. Мёртвым Альтаир уже помолился, дважды, в холодной усыпальнице, над каждым телом. Эта молитва была нужна живым. Чтобы занять руки. Чтобы опустить глаза. Чтобы заставить человека с кинжалом сложить ладони и стоять смирно.

Она поднялась последней и тоже сложила руки.

— Господи, Владыка живых и мёртвых, — начал Альтаир негромко.

— Господи, Владыка живых и мёртвых, — нестройным хором повторил зал.

— Прими души рабов Твоих, убиенных во тьме.

— Прими души рабов Твоих, убиенных во тьме…

Алария произносила слова вместе со всеми, тихо и чётко. Над сложенными ладонями она подняла глаза.

Альтаир смотрел на неё.

Через весь стол, поверх серебра и зелёного стекла. Прямо, как вчера во дворе церкви. Губы его продолжали ровно выговаривать слова молитвы.

И стена в его разуме, гладкая, холодная, без единой щели, вдруг дрогнула.

Не рухнула. Открылась. Будто в полированном камне появилась дверь, и кто-то с той стороны распахнул её, приглашая войти.

Алария шагнула туда раньше, чем успела подумать, стоит ли.

Внутри было тихо. Не пусто, а тихо, как в часовне ночью. Холодное, предельно сосредоточенное внимание, натянутое, как тетива. А где-то глубоко, за этой тишиной, на самом краю, едва уловимый запах горелого дерева.

И голос. Его голос, но не тот, что звучал сейчас в зале. Ближе. Внутри.

«Усыпи».

Одно слово. Но вместе с ним пришло всё остальное, сразу, как приходит понимание во сне. Не управляющего одного. Всех. Барона, баронессу, слуг. Никто не должен видеть, что будет дальше. Никто не должен пострадать, если тот, кто стоит за креслом, перестанет притворяться человеком.

Дверь закрылась. Мягко, без стука.

— …и даруй им покой вечный, — произнёс Альтаир.

— …и даруй им покой вечный.

— Аминь.

— Аминь.

Наступила тишина. Та короткая, неловкая тишина, когда все уже готовы сесть, но никто не решается сделать это первым.

Алария не стала садиться.

Она чуть приподняла подбородок, опустила сложенные руки и запела.

Тихо. Так тихо, что первые звуки можно было принять за продолжение молитвы. Голос у неё был низкий, бархатный, чуть хрипловатый после долгого молчания. Песня была старой, древнее Ковена, древнее Церкви, древнее самого Инконта. Её пели матери над колыбелями в те времена, когда ведьм ещё не жгли на кострах, а звали к роженицам и больным.

*Спи, мой свет, за рекой туман,*

*Спят в лесу и сова, и лань,*

*Ветер стих у тёмных окон,*

*Спи, и пусть будет крепок сон…*

Мелодия поплыла над столом, мягкая и тягучая, как мёд. Она касалась серебра, гобеленов, цветного света на полу. Огоньки свечей качнулись и замерли.

Барон, так и не севший, медленно моргнул.

Ремигий поднял голову.