Семейный портрет в интерьерах (джен)

Ленинград, конец декабря 1982 года

— Хочешь, попросим папу, чтобы принёс твою куклу?

— Кука болеить?

— Нет, что ты. Просто она... составит нам компанию.

Ада задумалась, сведя брови на переносице, потом помотала головой.

— Нет. Заболеить...

Да уж, за три дня в инфекционном боксе Ада очень хорошо поняла, что скарлатина заразна и именно поэтому они оказались в больнице. Впрочем, тряпичную куклу им, наверное, вообще не разрешили бы или пришлось бы оставить её в больнице при выписке для уничтожения. Она как-то не подумала об этом, прежде чем спросить, так что хорошо, что Ада отказалась. Римма положила ладонь дочери на лоб: похоже, температуры пока нет. Хоть бы и не поднялась уже; должен же наконец подействовать пенициллин?

Ада заболела двадцать седьмого декабря. Двадцать девятого утром они должны были на десять дней улететь в Саяногорск к Марте с Платоном, Римма очень волновалась по этому поводу — всё-таки первая поездка с ребёнком, да ещё так далеко — и поэтому собиралась очень тщательно и заранее. Но оказалось, что волновалась она не о том и собиралась не туда. За два дня до отлёта Ада сперва ужасно раскапризничалась за обедом, потом, когда Римма стала читать ей, чтобы успокоить, она просто заснула на диване, что было совсем на неё не похоже, а проснулась уже с температурой и рвотой. "Всё по классике, — устало вздохнула женщина — участковый педиатр, добравшаяся до них по вызову только к шести часам вечера. — Где ж вы скарлатину поймали, мамочка, если в ясли не ходите?"

Ответить на этот вопрос было несложно: Ада действительно не ходила в ясли, но повсюду, где только могла, активно и с удовольствием общалась с другими детьми. На всех окрестных детских площадках её знали и ждали: дети — с нетерпением, а взрослые — с беспокойством. "Чертёнок у вас растёт, — выслушала Римма от одной из бабушек в сквере у аптеки неделю назад. — Строже с ней надо, иначе на голову сядет". "Где сядет, там и слезет", — ответила Римма Володиными словами. С непоседливой, подвижной и очень изобретательной на игры и шалости Адой было непросто, напряжённо, но и невероятно интересно. "Творческая личность растёт", — вздыхала соседка Клавдия Степановна. На то, чтобы "остановить или возглавить безобразия" и "направить энергию в мирное русло", уходило много сил, но Римма считала, что они неплохо справляются, что бы об этом ни думали поджимающие губы желчные особы на детских площадках.

"Температура у ребёнка высокая, горло — гнойное, рвота — повторная, появляющаяся сыпь — яркая. Средняя степень тяжести у вас. Собирайте девочку и сами собирайтесь, мамочка, будем госпитализировать". Римма страшно не хотела в больницу, но она выросла в семье врачей и давно усвоила, что в таких случаях родителей никто не спрашивает и правильно делает. Так они оказались в Детской инфекционной больнице номер три на Большом проспекте.

Всю дорогу в скорой Ада продремала и при осмотре в приёмном покое реагировала очень вяло. По-настоящему она осознала всё уже в палате, когда медсестра пришла делать ей первый укол. Конечно, он был не первым в её жизни, она и прививки переживала бурно, но так отчаянно она не кричала с младенчества. Не меньше получаса Римме понадобилось, чтобы хоть как-то успокоить дочь. И речи не могло быть о том, чтобы на это время оставить её в кроватке, Римма, как маятник или тигр в клетке, носила наплакавшуюся до икоты и часто вздрагивающую всем телом Аду от окна до двери шлюза⁽¹⁾ и обратно. Напевала что-то из Володиного репертуара: это всегда действовало на них обеих. Ещё почти час потребовался, чтобы напоить её тем, что здесь называлось ягодным морсом. Есть неаппетитный суп и комковатое пюре Ада отказалась наотрез. Заснула, когда у неё снова начала подниматься температура. А в полночь ей пришли делать следующий укол, потом ещё в четыре утра и в восемь.

Около пяти Римме показалось, что она сейчас упадёт, или заплачет, или и то, и другое сразу. Совершенно одеревенели руки, сжимавшие жёсткое больничное одеяло, в которое была укутана Ада. Но потом что-то изменилось. Будто легла на затылок тёплая ладонь и Володины губы выдохнули в висок: "Ну-ну, лапушка..." И откуда-то взялись силы, стало легче дышать, кровь в руках побежала быстрее. Как будто он принял у неё дочку и теперь носил её сам. Он всегда так делал дома, если Римма больше не могла, и даже намного, намного раньше.

На следующее утро помощь пришла с другой, совершенно неожиданной стороны, вызвав у Риммы очень смешанные чувства. Около одиннадцати, когда она всё ещё пыталась накормить Аду завтраком — столь же безвкусным, каким был ужин, — дверь шлюза распахнулась и в комнату вошёл высокий мужчина в медицинской маске и очках и в сопровождении медсестры. Римма поняла, что это обход, о котором она совершенно забыла, резко поднялась с подносом и тут же узнала мужчину, мысленно застонав. Врач же, невнятно поздоровавшись с ней, сперва прошёл к кроватке и провозгласил громко и бодро:

— Ну, кто у нас тут?

Только после того как он рассмотрел Аду, его взгляд метнулся к ней, трудно узнаваемой, должно быть, в больничной косынке.

— Римма? — выдохнул он. — Ты как здесь?

— У дочери скарлатина, как видишь... как видите, Виктор Анатольевич, — ответила она и отвернулась, чтобы поставить поднос на тумбочку и дать ему справиться с растерянностью, и вдруг услышала за спиной:

— А кто у нас тут так похож на маму?

Римма в изумлении обернулась. Так всегда говорил Володя, подбрасывая дочку под потолок. Ада об этом, конечно, тоже помнила, и на её лице отразился приязненный интерес к человеку, произнесшему эти слова.

— А-да, — ответила она хрипло.

— Ух ты! — вполне натурально восхитился Виктор. — Красивое имя. В честь бабушки, наверное? — Ада серьёзно кивнула, а Римму странно поразило, что он до сих пор помнит имя её матери. — Ада, мне очень надо тебя осмотреть, — продолжил он тем временем. — Позволишь?

И она позволила, всего лишь недовольно кряхтя, даже рот раскрыла, хотя взаимоотношения с медицинским шпателем у неё всегда были сложные, а горло болело. Впрочем, Виктор действовал очень умело, деловито и в то же время ласково. Закончив, он спросил Римму, кивнув на поднос на тумбочке:

— Не ест?

Римма покачала головой.

— Ты домой хочешь? — снова обратился он к Аде; она смотрела на него, будто не понимая.

— Домой к папе хочешь? — уточнила Римма, вот тут Ада наконец слабо улыбнулась и кивнула несколько раз подряд.

— Тогда надо есть, хоть понемножку, и много-много пить, — сказал серьёзно Виктор. — И уколы терпеть. — На лице Ады отразилось неподдельное страдание. — Я знаю, что больно, малыш, и сам их терпеть не могу, но без уколов ничего не получится. Без них тебя никак не вылечить, а больную мы тебя отсюда отпустить не сможем. А вот если потерпишь и всё будет хорошо, тогда через десять дней я тебя выпишу. Знаешь, сколько это — десять? — Ада вытянула вперёд обе ручки с растопыренными пальчиками. — Умница, знаешь. Я буду каждый день к тебе приходить, и мы станем вместе считать, сколько дней ещё осталось. Договорились? — Помедлив, Ада кивнула.

Римма подумала, что на этом разговор и закончится. Виктор и правда уже поднялся и подошёл к медсестре, чтобы уточнить назначения, но потом вдруг сказал:

— Надежда Петровна, отдохните пару минут, а я пока коротко переговорю с моей старой знакомой.

Медсестра кивнула и вышла, от двери бросив на Римму заинтересованный взгляд. Когда за ней закрылась дверь, Виктор кивком отозвал Римму к двери.

— Давай пока коротко, времени нет. Состояние у ребёнка неприятное, но не внушающее особых опасений, результаты анализов тоже сносные. Аде пусть принесут домашнюю еду, это по правилам нельзя, но ты всё равно из дома будешь кормиться, так что можно, но только перетёртое, пюрированное. Есть кому приготовить?

— Конечно, есть, — ответила Римма.

— Тогда напиши записку, её зачитают... твоему мужу, когда придёт. — Тут он неуверенно кашлянул. — Теперь насчёт уколов: если хочешь, можешь колоть Аду сама.

Римма растерялась. Безусловно, она умела делать уколы, но не такому маленькому ребёнку.

— Ты хочешь, чтобы я сама делала своей дочери больно?

— Я всего лишь предлагаю, — обезоруживающе поднял руки Виктор. — Я видел, как ты колешь, у тебя легкая рука, кроме того, она тебе доверяет. Сестёр я предупрежу, если решишься, просто скажи... Ладно, вроде всё пока. На вечернем обходе будет дежурный врач, но я забегу к вам еще раз сегодня, прежде чем уехать домой.

На свете было не так много людей, которых Римма хотела бы повстречать меньше, чем Виктора Белых — свою первую любовь, человека, двадцать лет назад предавшего её — довольно банально и почти обыденно. Это из-за него она бросила медицинский, изменив семейной профессии, из-за него пришлось учиться жить заново. Это его чуть не убил, заступаясь, Риммин старший брат Женька. И в то же время именно к нему ей пришлось обратиться после гибели брата и его жены, когда тяжело заболела оставшаяся у Риммы на руках Мартуся. Он помог им тогда, очень и очень помог, потому что был отличным врачом и слабым, но в целом, наверное, неплохим человеком⁽²⁾. Последний раз Римма случайно встретила его пять с лишним лет назад в поезде, по странному совпадению, именно тогда, когда и познакомилась с Володей. И вот теперь опять. Понять бы ещё, зачем судьба сводит их снова и снова.

После ухода Белых Ада понемногу выпила целый стакан киселя и даже проглотила, пусть и отчаянно морщась и кривляясь, растолчённую в ложке таблетку димедрола. Затем она почти сразу заснула, димедрол⁽³⁾ тому, конечно, тоже поспособствовал. Римма решила пока считать, что смысл появления Белых был именно в этом, и села писать Володе записку. Ответ на неё принесли меньше, чем через час.

"Как вы там, девочки? — писал Володя. — Держитесь, пожалуйста, не надо так, как ночью. И возвращайтесь поскорее, а то дома без вас пусто и тоскливо. Адочка, будь умницей, слушайся маму и докторов тоже, можешь укусить кого-нибудь, если совсем невмоготу, но лекарства пей и процедуры терпи, а то я тут без вас с мамой совсем пропаду. Римчик, Штольман с завтрашнего дня отозвал меня из отпуска, лучше делом займусь, а дни на лето сохранятся — к морю поедем и детей туда же позовём. Каждый день буду под окнами в девять утра или шесть вечера как штык. Тётушки и Августа обещали кормить вас, как в лучших домах. Обнимаю тебя, моя хорошая, если кто-то это читает, то пусть завидует".

Римма не писала мужу ничего особенного о событиях прошедшей ночи, но он знал. Может быть, даже был здесь, у больницы, как когда-то у роддома, а она настолько измучилась, что почувствовала, откуда пришло спасение, но не насколько он близко? Сейчас было давно не девять и далеко не шесть, но ноги сами понесли её к окну.

— Давай покушаем?

— Ябако?

— Суп и яблоко, как тебе нравится.

Ада замотала головой, но не успела Римма напрячься по этому поводу, как дочь объяснила:

— Абот. Ябако и суп.

— Наоборот так наоборот.

Яблочное пюре с изюмом от Августы Римма и сама с удовольствием ела, бульон от тётушек пах домом и детством. Эти приветы от близких делали жизнь в больнице проще и выносимей, заслоняя бесприютность казённого белья, жёсткой кушетки, высоких потолков и плохо заклеенных окон. Впрочем, Римма уже на второй день добилась от Белых разрешения самой переклеить окна в палате. Кроме того, Ада постепенно шла на поправку: вчера температура не подскочила стремительно, а медленно ползла полдня и так и не доползла до тридцати восьми, а сегодня и вовсе пока не поднялась. Температурные графики Римма старательно рисовала в выданном для этих целях блокноте.

Она кормила дочь и напевала песенку из "Приключений Пифа" — любимой Адиной пластинки:

— "Вести себя смирно давал я зарок, но я всего-навсего только щенок..."

Слова пришли в голову неспроста, сегодня уже становилось ясно, что соблюдать предписанный постельный режим в ближайшее время может стать очень сложно.

Виктор явился около пяти, в это время он приходил каждый день, как и во время утреннего обхода, но кроме того старался заглянуть между делом. Его забота об Аде, наверное, радовала бы Римму, если бы не нарочитое внимание к ней самой, заметное уже, наверное, всему персоналу. А ещё он вчера поразил её известием, что будет дежурить в Новогоднюю ночь.

Увидев Белых, Ада немедленно вытянула вперёд ручки.

— Скока?

— Всё ещё семь, Ада, не хитри, — ответил он, потому что третий пальчик они загнули только сегодня утром. — Давай, покажи-ка язык...

Язык был, как и положено, отчаянно малинового цвета⁽⁴⁾.

— Римма, я забыл сказать, что утром разговаривал с твоим мужем, потому что он был очень настойчив...

— Забыл? — Римма посмотрела на него в упор.

— Да, замотался. Получается, он сильно старше тебя?

От гнева у неё буквально потемнело в глазах. Хорошо, что в первый момент от подобной наглости она просто онемела, иначе наговорила бы ему вещей, которые Аде точно слышать не следовало. А ещё захлестнувшая её ярость была такой силы, что её могли почувствовать те, кого ей совершенно не хотелось вовлекать во всё это. Римма медленно поднялась и отошла к двери, кивнув ему следовать за собой, и он, конечно, послушался.

— Виктор, ты ничего обо мне не знаешь, — сказала она тихо, с трудом сохраняя самообладание. — О нас не знаешь, и это правильно. Что бы ты там себе ни напридумывал, будь добр, держи свои мысли при себе и не буди во мне ведьму.

— Римма, да я ничего такого... — немедленно пошёл он на попятную.

— Надеюсь, что ничего, — продолжила она с напором, — потому что это было бы уж совсем странно и нелепо. А теперь просто уходи...

— Дядя пахой? — спросила Ада почти испуганно.

Римма глубоко вздохнула, тиски разжались, едва за Белых закрылась дверь.

— Нет, лапулечка... Конечно же, нет. Дядя очень хороший... доктор.

1) Шлюз в инфекционном боксе — это вспомогательное изолирующее помещение между палатой пациента и коридором отделения.

Вернуться к тексту

2) Историю Римминой первой любви можно прочитать в пятой главе повести "Те же и Платон: Поезд". От "В своей жизни Римма была влюблена только один раз..." и до "...но с тех пор и до сегодняшнего дня они не встречались."

Вернуться к тексту

3) Популярный по сей день антигистаминный препарат со снотворным эффектом.

Вернуться к тексту

4) Малиновый язык — характерный симптом скарлатины.

Вернуться к тексту