Chains of Fate - Цепи судьбы (джен)

Гарри сидел, неестественно выпрямившись, на мягком диване; тяжесть усталости давила на плечи, но уснуть было невозможно. Комната — якобы *его* комната — поражала своим великолепием, от которого по коже бежали мурашки: эта роскошь душила так же, как и Метка, всё ещё жгущая руку. В камине потрескивало заколдованное пламя, отбрасывая жутковатые тени на богатые темные стены. Мебель блестела от полировки, а сочетание зеленого и серебряного в убранстве не оставляло сомнений.

Всё здесь кричало о Слизерине.

Всё здесь кричало о Волан-де-Морте.

Гарри вцепился пальцами в обивку дивана, пытаясь ухватиться за что-то осязаемое — за что-то, не имеющее отношения к той реальности, в которой он только что оказался. Сюда его доставил эльф по имени Сприг, который то и дело называл его «Лорд Поттер» — от этого обращения у Гарри всё внутри переворачивалось.

Когда эльф впервые привел его сюда и Гарри узнал комнату, в которой очнулся ранее, он обернулся к нему, и вопрос сорвался с губ прежде, чем он успел себя остановить:

— Это будет моя комната?

Сприг кивнул:

— Да, такова воля Лорда Слизерина.

Лорд Слизерин. Одно лишь упоминание этого имени — даже мысленное — казалось едкой кислотой на языке.

Горло Гарри сжалось.

— Надолго?

Эльф замялся; в его огромных глазах на мгновение мелькнуло что-то скорбное, прежде чем он наконец ответил:

— Пока Хозяин не прикажет иначе.

Желудок Гарри скрутило от боли. Это могло означать дни. Месяцы. Вечность. Или, что еще хуже, его могли вернуть в камеру. В темноту. В полную, абсолютную изоляцию, которую он терпел так долго.

Он сглотнул, подавляя нарастающую панику, и заставил себя дышать, заставил сосредоточиться. Ему нужно было сохранять ясность ума. Он не мог позволить себе сломаться.

— Кто еще здесь живет?

Сприг снова помедлил, а затем произнес слова, от которых Гарри пробрал леденящий холод.

— Никто. — Эльф заерзал; его большие уши подергивались — словно он тоже ощущал тяжесть ужаса, сковавшего Гарри: ведь в этом огромном, гулком особняке они останутся лишь вдвоем — он и Темный Лорд.

Затем маленькое существо, казалось, взяло себя в руки: эльф слегка выпрямился и шагнул ближе, широко раскрыв глаза, которые нервно метались по стенам — словно те тоже могли подслушивать.

Его голос упал до шепота, в котором слышалась дрожь.

— Но Хозяин часто приглашает гостей. Устраивает приемы. Собрания. — Выражение его лица исказилось; в нем промелькнуло что-то болезненное и настороженное. Теперь голос звучал едва слышно. — Вам следует быть осторожным, лорд Поттер.

Осторожным.

Это предостережение змеей проскользнуло под кожу Гарри, свернувшись в животе, словно яд.

Он не был наивен. Он прекрасно понимал, что имеет в виду эльф. Это было логово Волдеморта. Его змеиное гнездо. Те, кто будет ходить по этим залам — Пожиратели смерти, льстецы, порождения темной магии, — были не просто опасны. Они несли смерть.

А он оказался здесь в ловушке. С меткой. Скованный узами. Гарри выдохнул. Он не мог позволить себе роскошь бояться. Если он хотел выжить, ему нужно было действовать с умом. Быть осторожным. И, что важнее всего, — найти способ победить Темного Лорда прежде, чем тот погубит его самого.

Гарри нахмурился, глядя на Метку. Кулаки сжались так крепко, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные полумесяцы, но это было ничто. Ничто по сравнению с тяжестью того, что только что было выжжено на его теле. Дыхание стало частым и прерывистым, в желудке ворочалась тошнота, а к горлу подступала желчь. Ему хотелось вцепиться в это место, содрать кожу, вырвать эту мерзость, — но он понимал: это бесполезно. От нее не избавиться. С ней не совладать. И не сбежать.

Они изучали этот вопрос. Точнее, изучала Гермиона. Она днями напролет штудировала гримуары и хроники войны, изучая воспоминания, вывезенные теми немногими, кому удалось выжить и поведать о случившемся. Некоторые светлые волшебники и ведьмы — те, кого загнали в угол, не оставив иного выбора, кроме как принять Метку или потерять всё, — пытались сопротивляться. Безуспешно. Волдеморт не давал второго шанса. Он не терпел сопротивления. Он вспомнил Сьюзен Боунс. Вспомнил, как её тетя получила Метку. В отчаянии она пыталась бежать; Сопротивление лихорадочно искало способ освободить её, обратить вспять

тот кошмар, что с ней сотворили. Всё было тщетно. Попытки не увенчались успехом, и она заплатила самую высокую цену. Метка слишком глубоко вплеталась в магию своего носителя; ритуал был столь сложен и столь совершенен в своей жестокости, что считался таким же нерушимым, как Непреложный Обет. Это было не просто клеймо, не просто знак верности, выжженный на плоти, — это были оковы. Поводок. Тот, кто принимал Метку, отдавал не только свою преданность. Он отдавал свою магию. Своё тело. Руки Гарри дрожали; он с трудом сглотнул, ощущая тошнотворную тяжесть в груди. Теперь он чувствовал это — словно эхо, вибрирующее в костях; нечто чужеродное извивалось внутри него — незваный гость, затаившийся под кожей, наблюдающий, ждущий. Чувствующий. Волдеморт теперь мог ощущать его. Мог дотянуться через эту связь и призвать его одной лишь мыслью, мог отслеживать каждое его движение — вот так ...словно хищник, играющий со своей добычей. И сбежать было невозможно. После предательства Каркарова Волан-де-Морт изменил Метку, позаботившись о том, чтобы никто не смог ускользнуть. Никаких дезертиров. Никакого побега. Стоило получить Метку — и уже нельзя было скрыться в тени или раствориться в безвестности. Она тянула его обратно, волокла к ногам Волан-де-Морта, хотел он того или нет.

Гарри судорожно выдохнул; на мгновение зрение затуманилось. Этого не могло быть. Всё не могло закончиться так. Он не мог смириться с поражением.

Дамблдор всегда говорил о выборе — о том, что именно выбор, а не судьба, формирует нас. Определяет, кто мы есть. Что он отличается от Тома Реддла, потому что предпочел иной путь. Но у Гарри право выбора отняли. Война, пророчество, всё остальное — а теперь еще и это.

Теперь он принадлежал Волан-де-Морту.

И никогда в жизни Гарри не чувствовал себя в такой ловушке.

Гарри сидел на диване, не двигаясь, пока часы сливались в одно бесконечное время. Огонь трещал без умолку, языки пламени лизали воздух, ни разу не дрогнув и не погаснув. Это был заколдованный, неугасимый, вечный огонь — точно такой же, как его Метка. Он переводил взгляд с Метки на пламя, завороженный, наблюдая, как угли смещаются и извиваются, а искры вспыхивают и исчезают в пустоте. Ему следовало бы поспать. Тело молило об отдыхе, конечности налились свинцовой тяжестью, голова раскалывалась от навалившегося груза. Но он не мог. Не хотел.

Потому что та кровать — это роскошное, затянутое шелком чудовище, возвышавшееся в углу комнаты, — не принадлежала ему. Она принадлежала Волан-де-Морту.

Как и всё в этой комнате.

Клетка, облаченная в роскошь; тюрьма, обитая бархатом. В какой-то момент его взгляд скользнул к платяному шкафу. Тот высился у стены, внушая тревогу; его полированные ручки поблескивали в свете огня. Гарри пока не решался его открыть. Он уже знал, что обнаружит внутри — всё, что Темный Лорд счел подходящим для своей новой собственности. Своего питомца.

От этой мысли к горлу подступила желчь.

Он сжал кулаки, заставляя себя дышать, заставляя себя думать. Ему был нужен план.

Хоть какой-нибудь.

Но в голову ничего не приходило.

Ни идей. Ни решений. Ни выхода.

У Волан-де-Морта была его палочка.

У Волан-де-Морта всё еще были его друзья.

А теперь у Волан-де-Морта был и он сам.

Рука Гарри скользнула к предплечью; пальцы едва касались Метки, которая всё еще ныла под кожей. Он чувствовал её. Не знал как, но чувствовал. Тяжесть, присутствие, незримую связь, укоренившуюся глубоко внутри и приковавшую его к Волан-де-Морту, словно проклятие, впитавшееся в самые кости. Избавиться от неё было невозможно.

Он не мог сбежать. Не мог спрятаться. Не мог спастись. Даже если бы ему удалось

проскользнуть мимо защитных чар, даже если бы он нашел выход из этого проклятого поместья —

куда бы он пошел? Не к Сопротивлению же. В этом и заключалась самая жестокая часть. Даже если бы он вырвался на свободу, даже если бы сбежал, Метка стала бы маяком, указывающим путь прямо к врагам Волан-де-Морта. Вернувшись к своим, он обрек бы на гибель не только себя — но и их.

Пальцы судорожно сжались на руке, ногти впились в кожу. Плясали отблески огня, языки пламени взлетали высоко вверх, окрашивая комнату в золотистые и красные тона. Цвета, напоминавшие о чем-то далеком. О чем-то утраченном. Он с трудом сглотнул и позволил руке упасть обратно на колени.

Если нельзя ни сбежать, ни спрятаться, ни спастись... То остается лишь один вариант. Понять, как бороться, находясь в лапах чудовища.

S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S

Шел уже следующий день — возможно, вторая половина дня, а может, и вечер; время слилось в мутное, неясное марево, — когда тишину вдруг нарушил резкий звук.

Дверь отворилась. Ни стука. Ни предупреждения. Никакой иллюзии уединения. Голова Гарри резко вскинулась, сердце заколотилось о ребра; от внезапного движения, после стольких часов неподвижности, закружилась голова. Мышцы отозвались болью, суставы одеревенели, и на мгновение комната поплыла перед глазами. Он часто заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд.

А затем...

Изумруд встретился с алым. Холодный, до боли знакомый ужас лег на плечи Гарри тяжелым саваном. Темный Лорд вошел, излучая спокойную властность; стук его сапог из драконьей кожи по полированному полу отдавался эхом, словно метроном, отсчитывающий мгновения до чего-то неизбежного. Он двигался с пугающей легкостью, пересекая комнату с той грацией, от которой у Гарри по коже бежали мурашки. Гарри заставил себя встать, хотя от этого движения едва не рухнул обратно. Кровь ударила в голову, по краям зрения поплыла чернота, и ему пришлось напрячь колени, чтобы устоять на ногах. Прошло... сколько, два дня? — с тех пор, как он в последний раз ел. Может, и больше. Он уже не был уверен. Последним, что он помнил на вкус, была та горькая еда за длинным столом... в ту ночь, когда все рухнуло. В ту ночь, когда кричали его друзья. В ту ночь, когда на него наложили Метку. Он думал о еде. Недолго. Гадал, придет ли Сприг, если он позовет, и будет ли еда появляться сама собой — словно в какой-то извращенной версии Хогвартса. Но эта мысль исчезла так же быстро, как и возникла. Разве мог он думать о еде, когда у него отняли все остальное? Его палочку. Его друзей. Его тело.

И теперь он здесь.

Волан-де-Морт остановился всего в футе от него, медленно скользя взглядом по Гарри ...взгляд, словно оценивающий его, изучающий его позу и состояние. Гарри заставил свое лицо принять бесстрастное выражение — нейтральное, равнодушное. Ни страха. Ни дрожи. Хотя внутри всё сжималось, а инстинкт отпрянуть был силен, как никогда. Он не съежится. Не доставит ему такого удовольствия. Темный Лорд склонил голову; едва уловимая тень насмешки тронула его губы.

— Все еще дерзишь, — прошептал Волан-де-Морт; голос его был гладким, как шелк, и вдвое более смертоносным. — Даже сейчас.

Алые глаза скользнули по Гарри — медленно, препарирующе, словно лезвие, рассекающее плоть. Оценивающе. Расчетливо. С отвращением. Ноздри Волан-де-Морта слегка раздулись; выражение лица почти не изменилось, но Гарри заметил это — едва заметный изгиб губ, почти неуловимое движение пальцев, словно тому хотелось отпрянуть, но он считал это ниже своего достоинства. Воздух между ними наэлектризовался, став тяжелым от чего-то едкого — чего-то невысказанного, но острого, как бритва.

— Ты не изменился. — Слова прозвучали отрывисто, с оттенком почти разочарования — словно Волан-де-Морт ждал от него

чего-то большего, словно нынешний вид Гарри был для него личным оскорблением.

Гарри промолчал. Ему было безразлично, оскорбляет ли Темного Лорда его внешний вид. Взгляд Волан-де-Морта снова медленно и пристально прошелся по нему, задержавшись на грязной, в пятнах пота и крови тюремной робе. Глаза скользнули по засохшим алым разводам на рукавах, по грязи на брюках, по спутанным волосам — всё осталось таким же, как в момент пленения: после дуэли, после пыток друга… после того, как на него нанесли Метку. Ноздри Темного Лорда снова раздулись, на этот раз с явным выражением брезгливости — словно сам запах Гарри был для него оскорблением. С губ Волан-де-Морта сорвалось тихое, почти рассеянное цоканье.

— До чего же жалко, — размышлял он; голос его звучал низко, бархатисто, но с оттенком холодного осуждения. — Я полагал, что даже у тебя есть хоть какое-то чувство собственного достоинства.

Гарри сжал кулаки, челюсти его напряглись. Волан-де-Морт шагнул ближе, слегка склонив голову; в его глазах блестело нечто нечитаемое. Теперь он говорил тише, но не менее жестоко.

— Интересно, — пробормотал он, — это вызов? Или просто признание поражения?

Гарри заставил себя стоять неподвижно. В горле пересохло, язык казался тяжелым, но молчание казалось единственным оружием, которое у него осталось. Волан-де-Морт обошел его кругом; подол мантии с тихим шорохом скользил по полу, словно тень, касающаяся кожи.

— Ты не ел, — заметил он непринужденно. Не вопрос. Констатация факта.

Гарри продолжал крепко сжимать челюсти.

— Любопытно, — рассуждал Волан-де-Морт, оказавшись у него за спиной; голос звучал совсем рядом с ухом. — Так стремишься уморить себя голодом? Или это чувство вины? Хм? Не можешь заставить себя принять пищу из рук нового хозяина?

Гарри не шелохнулся. Не вздрогнул. Не поддался на провокацию. Но внутри что-то дрогнуло. Хрупкий, горький огонек.

Волан-де-Морт снова оказался в поле зрения; его алые глаза, острые и блестящие, словно пронзали Гарри насквозь.

— Я же говорил тебе, — произнес Темный Лорд холодным, безапелляционным тоном, — твоему сопротивлению пришел конец. Ты принадлежишь мне. А то, что принадлежит мне, не должно меня позорить.

Челюсти Гарри сжались до боли.

— Ты примешь душ, — продолжал Волан-де-Морт тоном легким, почти скучающим. — Наденешь приличную одежду. Сегодня вечером ты пойдешь со мной.

Гарри в упор посмотрел на него; в изумрудных глазах вспыхнуло неприкрытое презрение. Пусть на его руке и красовалась Метка Темного Лорда, но марионеткой он не был. Он не был одним из тех жалких приспешников в масках, которые униженно кланялись, заискивали и вымаливали милость. Губы Темного Лорда изогнулись — не в гневе, а в чем-то худшем. В выражении удовлетворения. Словно бунт Гарри был лишь очередной игрой, которой можно насладиться.

— Хорошо, — пробормотал он, почти сам себе. — Было бы досадно, если бы ты сдался

слишком быстро.

Он сунул руку в складки мантии. Гарри мгновенно напрягся; его глаза сузились, следя за каждым движением. Появилась палочка. Бузинная палочка. У Гарри перехватило дыхание. А затем — Взмах. И вдруг — он оказался обнаженным. Воздух ударил его, словно физический удар — холодная, злобная пощечина, которая обволокла тело и впилась в кожу. Дыхание сбилось, а затем вырвалось из легких резким вздохом; тело среагировало быстрее, чем разум успел осознать происходящее. Он пошатнулся, сделав шаг назад — неустойчивый, беззащитный, уязвимый; руки метнулись вверх, пытаясь прикрыться — грудь, пах, всё, что можно было закрыть, — а сердце колотилось о ребра, словно пытаясь вырваться наружу. Отблески огня, прежде далекие и тусклые, теперь лизали обнаженную кожу, словно насмехаясь. Каждый всполох, казалось, освещал его, выхватывая каждый шрам, каждый синяк, каждую незажившую ссадину. Он чувствовал себя содранным заживо, обнаженным; его унижение было выставлено напоказ под этим взглядом. «Какого черта?!» — выплюнул он; голос охрип от ярости, глаза расширились, полные дикого шока. Стыд и ярость захлестнули его, сталкиваясь друг с другом; буря раскаленного жара поднималась из самой глубины его существа навстречу ледяному воздуху. Лицо горело, кожу покалывало тысячей невидимых уколов. А затем — боль. Шрам на лбу запульсировал — внезапная, раскаленная добела вспышка-предупреждение, отдававшаяся в черепе, словно барабанный бой, возвещающий ужас. Это был не просто дискомфорт — это было напоминание. О ...кто это сделал. И тем, кем он теперь стал. Улыбка Темного Лорда стала шире — медленная и холодная. В его глазах блеснуло нечто хищное — насмешка, злоба, торжество контроля, — пока он скользил взглядом по обнаженному телу Гарри. Не с вожделением и даже не с любопытством, а с той клинической отстраненностью, с какой осматривают инструмент, оценивая его сопротивление, прежде чем пустить в дело.

— В душ. Переодеться. Поесть, — произнес он, четко чеканя слова; голос его напоминал лед, обернутый в атлас, — изысканный, смертоносный и совершенно равнодушный к возмущению Гарри. — Будь готов сопровождать меня сегодня вечером. — Он сделал паузу, склонив голову набок; взгляд его сузился, словно в задумчивом расчете.

Так смотрят на строптивое животное, решая, приручить его или просто свернуть ему шею.

— И поверь мне, Гарри, — добавил он, понизив голос; в шелковых нотках теперь слышалась сталь. — Тебе не стоит бросать мне вызов. Особенно в этом. Ты не победишь. Затем, не дожидаясь ответа, он развернулся. Мантия взметнулась, когда он стремительно направился к выходу. Дверь закрылась с тихим, четким щелчком. И Гарри остался стоять там — один, обнаженный, дрожащий в отблесках огня. Кожу жгло от унижения, воздух словно впивался в незащищенное тело. Ярость, горячая и неистовая, скручивалась в животе, но ей некуда было вырваться. Ни цели. Ни выхода. Только он сам. А под всем этим, холоднее воздуха, касавшегося кожи, подкрадывалось нечто более мрачное.

Страх.

Не тот острый страх, от которого бешено колотится сердце. А медленный, коварный. Тот, что шептал: это лишь начало. Что его лепят — Гнут — Перекраивают заново. Но дело было не только в этом. Это было поражение, скрытое за видимостью выбора, которого на самом деле не было, — покорность, рожденная не страхом, а осознанием цены сопротивления. Никаких цепей. Никаких криков. Лишь тихий щелчок двери. Одно маленькое унижение за другим. И — шаг за шагом — уступая неизбежному.

S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S~S

Не желая больше оставаться на виду, Гарри сдвинулся с места. Медленно, скованно. Он шагнул в смежную ванную и, не задумываясь, включил воду — руки двигались словно сами собой. Душ был роскошным: в воздухе клубился пар, горячая вода нескончаемым потоком низвергалась на его покрытую синяками и грязью кожу — словно дар из какой-то забытой, прежней жизни. Жар проникал в мышцы, расслабляя забитые узлы напряжения, смывая слои крови, грязи и пота. Он стоял под струями слишком долго, с закрытыми глазами, позволяя воде бить по телу и вымывать те остатки оцепенения, что еще цеплялись за него. Это ничего не исправило. Но на краткий миг боль утихла. Затем он босиком подошел к шкафу и, помедлив лишь секунду, распахнул дверцы. Одежда внутри была простой, но безупречно элегантной: черные брюки из тонкой ткани, мягкая, облегающая рубашка и сшитая по фигуре волшебническая мантия с серебряными застежками. От вещей исходил запах чистоты. Свежести. Они были лучше всего, что Гарри носил за последние годы — уж точно лучше того, что было на нем после падения Хогвартса. С тех пор как он был вынужден бежать, прятаться и выживать, довольствуясь тем, что удавалось найти — или тем, что ему давали. Он быстро оделся, стараясь не задумываться о том, что именно означает появление этой идеально подогнанной одежды, дожидавшейся его здесь. Вернувшись в гостиную, он увидел накрытый стол — все было сделано тихо, без лишнего шума. Тарелка с едой, от которой поднимался легкий пар, — наверняка постарался Сприг. Он подошел с опаской, но желудок предательски заурчал еще до того, как он добрался до стола, скрутившись от внезапного, острого голода. Теперь, когда он начал двигаться и принял душ, когда спало оцепенение, голод нахлынул с новой силой, словно открылось второе дыхание. Еда была куда лучше той, что ему подавали в темнице — свежее сочное мясо, теплый хлеб, запеченные овощи, — но все же она не шла ни в какое сравнение с той зловещей роскошью проклятого ужина с Темным Лордом, где вино лилось, словно кровь, а на заднем плане кричали его друзья.

И все же.

Он сел.

И стал есть.

Потому что и здесь у него не было выбора.

Спустя некоторое время в дверь постучали.

Гарри замер, не донеся вилку до рта, и перевел взгляд на вход. Стук. Не очередное непрошеное вторжение. Не тихая кража контроля. Просто стук — тихий, простой, почти абсурдный в своей... обычности. Он встал, пересек комнату и открыл дверь. Там стоял Сприг, заламывая длинные пальцы; его глаза нервно метались от лица Гарри к полу.

— Хозяин Слизерин просит лорда Поттера пожаловать к нему, — произнес эльф официальным тоном, словно зачитывая текст по бумажке.

Взгляд Гарри помрачнел.

— Это не просьба, — тихо сказал он.

Сприг вздрогнул, его уши дернулись. Он промолчал. Сказать было нечего. Лишь в этих широко раскрытых, стеклянистых глазах мелькнули неловкость и вина. Шли они молча. Не было сказано ни слова; тишина казалась тяжелой от всего, что осталось невысказанным. Сапоги Гарри тихо стучали по полированному полу, а шаги Сприга рядом с ним были едва слышны. Он знал, куда они направляются. Он уже ходил этим путем — в первый раз, когда его вели из той роскошной комнаты, ставшей теперь его собственной. Коридор возник перед ним, словно всплывшее из памяти видение. Темный камень. Пылающие настенные светильники. Большая дверь. Та самая, в свете огня мерцало неподалеку. То самое, что манило побегом. Свободой. И все же Гарри понимал: это совершенно, нелепо недостижимо. Даже в большей степени, чем в тот первый миг, когда он впервые его увидел. Но на этот раз они не дошли до тронного зала. Остановились.

Гарри растерянно моргнул и повернулся к эльфу, стоявшему рядом. «Почему мы?..»

И тут он это почувствовал. Словно перемена в атмосфере, давление воздуха, навалившееся на кожу, проникшее в

легкие, в саму его магию. Чье-то присутствие.

Он.

Безошибочно узнаваемая тяжесть силы Темного Лорда пульсировала в коридоре, словно сердцебиение — гнетущая и удушающая. Она скользила по чувствам Гарри, подобно маслу — холодному и приторному, — пропитывая всё вокруг и напоминая, где именно он стоит. И кому именно теперь принадлежит.

— Гарри, — поприветствовал Темный Лорд; голос его звучал мягко, почти приятно.

Он появился бесшумно, но в его присутствии не было ничего незаметного. На нем были мантии глубокого, переливающегося черного цвета; ткань струилась, словно тень, а серебряная отделка ловила свет факелов, поблескивая, как полированная сталь. По подолу и манжетам изящно вились змеиные узоры — гадюки с изумрудными глазами, вышитые нитью, которая, казалось, меняла очертания при каждом движении: вот-вот эти создания могли сорваться с ткани и уползти прочь. Он выглядел именно так, как и подобает правителю, каким сам себя считал: величественным, древним, недосягаемым. Гарри стиснул челюсти. Он смотрел исподлобья, отказываясь говорить. Острая, предупреждающая боль пронзила шрам, на мгновение затуманив зрение.

— Гарри? — повторил Волан-де-Морт; теперь в его голосе слышался холод — и ожидание.

От него едва заметными волнами исходила сила — легкое давление воздуха, сжимавшее грудь Гарри, словно тиски. Давление магии Волдеморта подбиралось всё ближе, обвиваясь вокруг Гарри, словно дым — холодный и навязчивый; словно призрачная рука, скользящая под кожей, задевающая нервы и испытывающая на прочность границы его сопротивления. Это не было грубой силой — всё было куда хуже. Это было пугающе интимно. Неотвратимо. Гарри бросил на него вызывающий взгляд, но прекрасно понимал, чего от него ждут. Это ожидание вибрировало в воздухе, отдавалось ровным пульсом Метки и поблескивало в искаженном чувстве удовлетворения, таившемся в глубине этих алых глаз. Он проглотил свою гордость, словно яд.

— Мой Лорд, — прошипел он; слова царапали горло, словно осколки стекла.

Его магия резко отпрянула; инстинкты кричали «нет» и толкали навстречу силе Темного Лорда, пытаясь отбросить это скользкое, шелковистое прикосновение, проникавшее в самую его суть. Но Метка снова пульсировала.

И Волдеморт улыбнулся.

— Вот видишь, это было совсем несложно, — пробормотал он, словно Гарри только что выполнил какой-то ловкий трюк.

Гарри пошевелился, подавляя волну тошноты, подступавшую к горлу; горький привкус капитуляции осел на языке, словно пепел.

— Куда мы идем? — спросил он глухим, напряженным голосом. Он не ждал доброты — лишь надеялся, что эта малая, горькая жертва в виде покорности принесет ему хоть что-то взамен. Хоть проблеск. Хоть крупицу понимания посреди той темной, извивающейся неизвестности, что окружала его.

Алый взгляд Волдеморта устремился на него, не мигая. Он не просто смотрел — он препарировал.

Казалось, он видел Гарри насквозь. Видел расчет, скрытое сопротивление и отчаянную потребность хоть что-то вернуть себе — пусть даже просто знания.

И всё же он ответил.

— Встреча с моими верными слугами, — произнес Темный Лорд, и в его голосе зазвучали благоговейные, почти литургические ноты. — С моими избранными. С теми, кто отдал себя целиком — разум, тело и магию. Кто носит мою Метку не как бремя, а как награду. Он шагнул ближе, сцепив руки за спиной; его голос звучал мягко и торжественно-благочестиво.

— Они ищут моего присутствия. Моего благоволения. Моего внимания.

Медленная, жуткая улыбка тронула его губы — безмятежная и леденящая кровь.

— А я, — тихо произнес он, — милостивый Лорд. Я уделяю им свое время… чтобы они не теряли

фокуса. Чтобы действовали сообща.

Гарри нахмурился, медленно моргая. «Собрание Пожирателей смерти?»

Голос его звучал ровно, но в нем явственно сквозило замешательство. Волдеморт победил — британский магический мир принадлежал ему, будь то по доброй воле или из страха. Какую цель преследовали эти сборища теперь? Ближний круг всегда был лишь инструментом, но разве они не утратили свою полезность? Что еще могло ему от них понадобиться?

Взгляд Волдеморта стал острее, уголки губ дрогнули, выдавая едва уловимую насмешку — словно Гарри был смышленым ребенком, задающим неуместный вопрос.

— Не бывает дел, которые можно считать окончательно завершенными, Гарри, — тихо сказал он, снисходительно и холодно. — Власть нужно поддерживать. Послушание — подкреплять. Даже самые преданные… — глаза его блеснули, — …могут сгнить, если оставить их без присмотра.

Он развернулся — подол его мантии скользнул по полу, словно шепот, — и с пугающим изяществом указал на огромный костер.

— И сегодня ночью, — добавил он, не оборачиваясь, — они увидят, что влияние их Лорда возросло. Что его власть бесспорна. Что даже Гарри Поттер

Он сделал паузу — ровно такую, чтобы придать словам язвительный оттенок:

— приходит, когда его зовут.

Метка вспыхнула — горячая, настойчивая, властная, — и тело Гарри подчинилось прежде, чем разум успел Ни крика. Нога поднялась, подалась вперед, шагнула.

Обжигающий жар разом отхлынул; Метка пульсировала тихим удовлетворением — словно зверь, получивший то, что ему причиталось.

Боль утихла.

Но стыд остался.

И он пошел.

В огонь.