Двадцать два веронца, или Как вам это понравится, сэр Уильям? (джен)

Трепать языком не люблю.

Всю жизнь — начеку и на взводе.

Найду. Догоню. Застрелю.

И морду повешу при входе!

Стоит отдать Тибальту должное, он рванул без лишних слов. Либо не успел сообразить, что происходит, либо его прямолинейное мышление строилось на аксиоме «все побежали — и я побежал», причём иногда в прямом смысле. Мы ломанулись на выход с грацией двух горных козлов, не согласовавших угол наклона, и то, что я не наступила на подол собственного платья и не навернулась уже два шага спустя, я приписываю исключительно невероятному везению и, возможно, единственной здравой мысли о том, что подол всё-таки стоит приподнять. Мы вылетели наружу, пронеслись, не сбавляя скорости, вниз по лестнице; впереди вспыхнули огненные придорожные светильники, справа и слева раскинулся спасительный мрак сада. Я бросилась было вправо, но неожиданно ощутила, как цепкие пальцы с силой сомкнулись теперь уже на моей руке, и успела только пискнуть, как меня стремительно поволокли куда-то влево. Перед глазами полыхнул огонь светильника, когда мы, как застигнутые врасплох воры, шмыгнули мимо него, и всё утонуло в чёрно-синей темноте. Вы когда-нибудь пытались, взглянув на ярчайший источник света, тут же нырнуть в беспросветный мрак? Ощущение полной слепоты, которое накрывает с головой и превращает в беспомощного котёнка, у любого выбьет почву из-под ног, не говоря уж о желании сопротивляться и куда-то драпать. Пока я судорожно пыталась проморгаться, Тибальт протащил меня ещё пару метров за собой — ему, очевидно, никакого труда не составляло передвигаться здесь в полной темноте. Я же даже понятия не имела, где находится это «здесь».

А в следующий миг на меня навалилось чужое тело, всем корпусом впечатав в стену. Не успела я подумать о том, что это даже любопытно, как к горлу прижалось что-то холодное и острое. Не любопытно. Хотя это же Тибальт, о чём вообще может идти речь.

— Кто ты такая? — его голос, неожиданно очень тихий, так и звенящий напряжённой струной, раздавался в каких-то сантиметрах от моего лица. Наверное, угрожающий взгляд прилагался, и он бы сработал, если бы я хоть что-нибудь видела. Я продолжала молча жмуриться, пытаясь как можно скорее привыкнуть к темноте. — Что тебе нужно в этом доме? Говори! И даже не думай кричать.

Острие кинжала — теперь я уже не сомневалась, что угрожали мне именно им, — надавило на шею едва ощутимо сильнее. И на том спасибо, что не сказал что-то вроде «молчи, если хочешь жить». А то это было бы довольно проблематично — заткнуться и отвечать.

Пока я размышляла таким образом, из однородной черноты стали понемногу проступать силуэты садовых деревьев, тёмные кроны и чернильно-синие клочки ночного неба между ними; и, конечно, угольно-чёрная остроклювая маска прямо передо мной и блестящие подозрительно сузившиеся вороньи глаза. Зорро, блин. Тибальт удерживал меня собственным весом, как заправский маньяк из того самого тёмного переулка, по которым лучше не ходить хорошим девочкам, и я не удержалась от мысли, что, в принципе, ситуация была бы даже пикантной, не окажись мы в ней столь нелепым образом. Ну и нож у горла, конечно, слегка нервировал. Вероятность, что в шекспировской трагедии вас убьют, никогда не равна нулю... Я нервно сглотнула и ощутила, как вверх-вниз качнулось лезвие вслед за движением гортани. В другой ситуации это бы... чёрт, нет. Нет. Я же не фетишистка какая-нибудь.

Хотя кого я обманываю, я сегодня утром залипала на меч Самсона. Ну есть у меня слабость к холодному оружию, что мне теперь с этим делать?

— Отвечай, — снова потребовал Тибальт, которого, похоже, начинало напрягать моё молчание. — Ты ведьма?

Я изумлённо выгнула бровь.

— Испанский сапог. — Глаза под маской мрачно сверкнули. — Оружие инквизиции. Если это была шутка, то неудачная. Спрашиваю последний раз, и лучше тебе ответить сейчас: кто ты такая?

Наверное, надо было придумать какую-нибудь убедительную легенду до того как переступать порог дома Капулетти. Удачная мысль, браво, очень своевременная. Такая же своевременная и уместная, как та, которая пришла мне в голову немедленно, стоило мне чуть скосить глаза вниз и увидеть, как именно меня держат.

— Ты левша?

— Что? — оторопел Тибальт.

Мда, какой-то еврейский получается разговор.

Я вскинула глаза на, если можно так выразиться, собеседника.

— Во-первых, отпустите меня, синьор, — я постаралась придать голосу всю строгость, какая была возможна в моём положении. — Я не ведьма и лично вам ничем не угрожаю. Во-вторых, невежливо говорить с дамой на «ты», тем более оставаясь в маске. Или такому разбойнику и грубияну стыдно показывать лицо на людях?

Тибальт начинал меня подбешивать, и я с одной стороны откровенно нарывалась, с другой — пользовалась положением. Будь я мужчиной, этот кинжал давно бы сидел у меня под рёбрами, но как женщина я вполне могла сыграть оскорблённую невинность. Тем более, можно было надеяться, что родич славного благородного дома Капулетти не из тех, кто может прирезать в садовых кустах незнакомую девушку и раствориться во мраке ночи.

— Я не разбойник, — серьёзно и так же тихо ответил Тибальт, — но вы проникли в мой дом без приглашения, тайно, я вас не знаю, и вы сбежали, как воровка. У меня есть все основания не верить вам, синьора.

О, мы снова на «вы»! Несмотря на очень убедительный и настороженный тон без капли расположения, кинжал он всё-таки убрал. И даже медленно, не отводя глаз, отодвинулся и отнял вторую руку, наконец-то давая мне хоть немного пространства. Я отлипла от стены. Тибальт всё ещё стоял очень близко, недозволительно близко для этого века и обстоятельств, но было совершенно очевидно, что в такой позиции он всего лишь отрезает жертве пути к потенциальному побегу. Я смерила его холодным взглядом.

— Так вы снимете маску или нет?

— Сегодня бал-маскарад, синьора, — с неприступной вежливостью произнёс Тибальт. Обещаю, если он продолжит препарировать меня таким подозрительным взглядом, я ему врежу. Прям физически чувствую, как меня на ломтики нарезают.

— Маскарад там, — я ткнула пальцем себе за спину. — А мы снаружи. И потом, это нечестно, я-то свою маску сняла. А ваша... она меня пугает.

Честно говоря, мне просто было интересно увидеть, как он выглядит. Но самостоятельно снять с него маску мне не позволял банальный инстинкт самосохранения и нежелание делать эту сцену ещё более похожей на пребанальнейший сюжет какой-нибудь мелодрамы. «Её нежные белые руки, чуть дрожа, несмело и невесомо прикоснулись к мрачной маске, скрывавшей его лицо...» Ей-богу, ещё одна подобная ассоциация, и мне станет дурно. Мало мне было утренних приставаний Меркуцио... Мы же не в визуальной новелле!

Тибальт по-птичьи склонил голову набок, будто бы раздумывая; потом всё-таки поднёс правую руку к лицу и потянул за чёрный клюв вверх. Тряхнул головой и так и замер, вскинув подбородок и холодно глядя на меня сверху вниз. Физиономия как физиономия. Уж не знаю, чего я ожидала от разоблачения лермонтовского демона, впечатление которого Тибальт производил в костюме, но в жизни он оказался совершенно обыкновенным человеком: тёмненький, черноглазый, с некоторой резкостью в чертах, которая проявляется, как непременный отпечаток, в лицах людей, вечно находящихся в каком-то холерическом раздражении духа.

— Довольны? — сухо осведомился он.

Ну, если честно, будь ты Брэдом Питтом из девяностых, была бы больше довольна. И ведь как смотрит, зараза, как держится! Ты б ещё повыше нос задрал. Молодец-красавец, отстоял честь семейства Капулетти, поймал и зажал в саду подозрительную явно опасную беглянку, вот тебе медаль на грудь и корона на макушку. Всем своим видом так и напрашивался на какую-нибудь шпильку, о которую лопнуло бы, как мыльный пузырь, всё это напускное прохладное высокомерие и разразилось бы в привычный, знакомый нетерпеливо-гневный пыл.

— Да. Спасибо, — сдержанно кивнула я. — Так и быть, признаю, манеры у вас всё-таки есть. Хотя на вид подлинный живодёр.

— Вы забываетесь, синьора.

— Неужели? — хмыкнула я. — А кто только что пытался меня зарезать? Вы со всеми женщинами себя так ведёте, а, un amant excellent?

Тибальт сощурился.

— Что вы сказали?..

Вот блин. Надо закрывать свой ящик Пандоры с цитатами из песен, которые ещё даже не успели прозвучать.

— В конце? Похоже, ничего, что имело бы отношение к реальности.

Язык мой — враг мой.

Тибальт вспыхнул. На долю секунды я поверила, что вот сейчас он точно меня прикончит — кинжальчик-то вон, до сих пор в руке зажат, почикает меня одной левой и скажет: это не я, мне подкинули. Но он только сжал рукоятку так, что побелели костяшки пальцев. Выражение лица у него при этом стало поистине зверское: челюсти плотно сжаты, глаза так и мечут молнии. Я невольно попыталась снова слиться со стеной. Мама родная, да он меня безо всяких ножей загрызёт.

— Вы знаете французский, — произнёс Тибальт удивительно членораздельно для человека, который решил говорить, почти не разжимая губ.

Ага, и Гюго без перевода читаю.

— Вы поразительно внимательны, — отметила я. Ну давай, спроси меня про «стихи», которые я зачитала на балу, вижу же, что хочется. Тибальт некоторое время молчал, видимо, прикидывая, с какой стороны начинать допрос.

— Так что вы делали в доме моего дяди? — наконец поинтересовался он. — И от кого бежали?

Я подняла руки в примиряющем жесте и обнаружила, что сама всё это время машинально держала собственную маску. Надо будет вернуть Парису... Чёрт! У меня по спине пробежал табун ледяных мурашек. Вот о чём Тибальт точно не должен узнать, так это о моём сговоре с графом; хотя если он видел, как мы входили, придётся как-то выкручиваться... И, что ещё хуже, теперь надо как-то разрулить ситуацию с Парисом, который видел поцелуй Ромео и Джульетты. И не дать Тибальту вспомнить, что где-то здесь всё ещё ошивается его обожаемый Монтекки, иначе Ромео до утра не доживёт. Или, напротив, задержать его до дуэта под балконом, чтобы услышал всё своими ушами?.. Господи, этот круговорот становится всё запутаннее. К горлу подкатил ощутимый тошнотворный ком. Столько одновременных задач. Много. Слишком много. Я думала, будет проще... Может, ещё не поздно спеть какую-нибудь весёлую песенку, чтобы всё и у всех сразу стало хорошо?

Я снова опустила руки и вцепилась в маску, чтобы унять нервную дрожь.

— Я не могу назвать вам своё имя, синьор... — медленно проговорила я, опуская голову, чтобы Тибальт не принял моё замешательство за откровенную ложь. А в самом деле, что мне сказать? Представиться служанкой Капулетти я, очевидно, не могу. Монтекки — отпадают. Родственница Париса? Тогда Тибальт немедленно вернёт меня графу, а тот либо ласково и деликатно порвёт на тысячу маленьких попаданок, либо удержит себя в руках и отпустит на все четыре стороны, и мне придётся изобретать ещё сто невероятных способов пробраться в дом Капулетти. А часики-то тикают. — ...потому что не знаю, можно ли вам доверять. Меня в самом деле не приглашали на этот бал, но могу поклясться, что никаких дурных намерений у меня не было.

Я подняла голову. Тибальт молча продолжал сверлить меня выжидательным взглядом.

— Я просто хотела попасть на бал, — почти честно сказала я. — Дело в том, что я... — Давай, воображение, работай! — ...приехала в Верону недавно, и сейчас живу у ma tante, женщины милой, но довольно строгой. — Надеюсь, у них в ходу французские фразочки. Я не горела желанием сочинять ещё одну ложь, которую мне придётся запоминать, тем более что каждый новый поворот угрожал выдать меня с головой, но и молчание навлекло бы на меня только больше подозрений. Сыграем трогательно разнервничавшуюся барышню, которая пытается аккуратно выдать половину своей великой тайны. — Родители итак с трудом отпустили меня к ней погостить: у нашей семьи много недоброжелателей, и отец с матушкой так беспокоятся за меня... — И немножко приблизимся к образу Джульетты, авось Тибальта проймёт хотя бы на подобие сочувствия. — Я надеялась, что здесь почувствую себя вольнее, но тётушка так же посадила меня под замок. Я сбежала от неё тайком, чтобы попасть на бал. И когда потеряла маску... случайно, — поспешно уточнила я, — я испугалась, что меня могут узнать. И выдать. А потом вы попались мне на пути, и я... наверное, растерялась.

Тёмные глаза Тибальта подернулись задумчивой дымкой. Видимо, наконец решив, что я не опасна, он наконец убрал кинжал куда-то за спину. О, а я читала про такой способ ношения оружия, но не думала, что это и впрямь может быть удобно.

— Там был кто-то из ваших знакомых?

— Все были в масках, — скептически напомнила я. — Я не знаю.

— В любом случае, вам придётся вернуться домой, — вынес вердикт мой самоназначенный прокурор. — Ваш побег наверняка давно замечен.

— Уверена, что нет, — заявила я. — Я сказалась больной и попросила служанку прикрыть меня. Уж она не упустит шанса как следует поваляться в постели! Я не планировала возвращаться до рассвета и теперь, пока не захочу, даже с места не сдвинусь.

И я не придумала ничего лучше, чем в подтверждение своих слов изящно подобрать юбки и хлопнуться пятой точкой прямо на траву. Тибальт проводил мой манёвр несколько озадаченным взглядом, в котором явно читалось сомнение в моей полной вменяемости.

— Собираетесь сидеть здесь до самого утра?

Я кивнула.

— Если потребуется.

— Ночи холодные, — обронил он.

Ох, что-то мне подсказывает, что вряд ли ты просто бескорыстно заботишься о прекрасных барышнях без определённого места жительства.

— Пережду. Что делать, если мне больше некуда идти, — пожала плечами я. — Однако и вы, похоже, не собираетесь возвращаться на бал. Не очень-то вам было весело.

Я приглашающе похлопала по густому травяному ковру рядом с собой. А ты думал, милый мой, я тут одна буду всех клещей собирать?

— Так что, продолжим знакомство?

Тибальт чему-то усмехнулся и — невероятно! — опустился на траву по правую руку от меня, привалился спиной к стене, откинул голову, уперевшись затылком в шероховатые камни, и уставился в ночное небо. Маску он продолжал задумчиво и осторожно крутить в руках. Где-то в траве вокруг жужжали и мягко стрекотали насекомые; деревья перешёптывались между собой на таинственном лепечущем языке; сладко и густо источали аромат ночные цветы. Хоть всю ночь сиди и наслаждайся. А ведь уйдёт, когда ему надоест, наверняка свалит так же, как в зале. Эй, точно, я же могу сейчас такую предъяву тебе выкинуть! Я открыла было рот и тут же закрыла. Он же тогда вспомнит про явление Ромео. Блин.

— Итак, — начала я по возможности издалека, заправляя за ухо прядь волос, — вы говорите, что это дом вашего дяди... Однако тётушка не рассказывала мне, что у Капулетти есть наследники по мужской линии.

Неловкую паузу охотно заполнило вездесущее стрекотание сверчков. У Тибальта дёрнулся угол рта, удержав не то нервный оскал, не то горькую усмешку.

— Я не Капулетти, — нехотя отозвался он.

— Тогда кто же? Как вас зовут?

Тибальт скользнул по мне крайне незаинтересованным взглядом.

— Вы не называете мне своего имени. С чего я должен называть вам своё?

А, вот ты какой! Ну прямо мистер Икс из незабвенной оперетты. «Живу без ласки, боль свою затая, всегда быть в маске — судьба моя!» Мда, напиши персонажу одну трагичную арию, ему после этого все подойдут. Я втянула носом воздух.

— Беатриче.

— Тибальт.

Шантажист.

— И всё?

— И всё.

Ну и на что я, собственно, рассчитывала... Интересно, может ли персонаж знать информацию вне рамок предоставленного канона? Тяжко, если нет — это ж сколько сюжетных дыр придётся закрывать этому миру. Вот не придумал Шекспир фамилию, а нам теперь с этим жить. И бедному парню с отсутствием личностной идентичности. Апдайка на вас нет, уж он бы такую предысторию написал...

Мы снова замолчали.

Однако же надо как-то его разговорить. Возможно, будь у меня заранее от и до продуманный план, сейчас было бы легче, но любой план вдребезги разбивался об один факт: я решительно ничего не знала о персонаже, с которым собиралась взаимодействовать. Это большая фанатская иллюзия — мнение, что мы что-то знаем о Тибальте и о том, что у него есть чётко обрисованный характер. Говорят, что в споре рождается истина; так вот, когда-то в спорах с Кирой о разных трактовках образов героев от первоисточника да Порто до мюзикла мы пришли к простой и неутешительной для меня истине: у Тибальта нет характера.

Казалось бы, это слишком амбициозное заявление, ведь мы знаем его главные черты: вспыльчивый, воинственный, агрессивный и так далее, тому подобное. Но так ли это на самом деле? Показаны ли эти черты напрямую хоть где-нибудь, или всё зрительское мнение составлено на основе мнения главных героев, т.е. его прямых противников? Так или иначе, всё сводится к тому, что у него нет характера самостоятельного персонажа. Наряду с полностью самостоятельными героями, имеющими вполне определённые характеры, действующими, переживающими, проявляющими какие-либо личностные качества и до, и после того, как они сыграют свою ключевую роль в сюжете, есть персонажи-функции, весь смысл существования которых сводится к тому, чтобы выполнить определённую задачу на пути становления главного героя. Тибальт — персонаж-функция. Ни больше, ни меньше. Начиная от новеллы Луиджи да Порто и заканчивая Шекспиром, его единственная задача в сюжете — быть убитым Ромео. Однако поскольку Шекспиру, очевидно, не нужен был Ромео как невольный убийца, необходимо было изыскать способ превратить его в благородного мстителя — и вот Меркуцио, в первоисточниках мелькнувший лишь раз, становится одним из ближайших друзей Ромео и невинной жертвой, за которую тот имеет полное право мстить. Роль Меркуцио в пьесе полуслужебная, потому что его смерть оправдывает Ромео. Как бы обеляет его. Меркуцио должен умереть, потому что является другом Ромео; и Меркуцио должен быть другом Ромео, чтобы умереть. В то же время Меркуцио должен быть живым и обаятельным, обладать каким-либо характером и нравиться зрителям, чтобы его смерть была трагичной и вполне оправдывала мстительные порывы Ромео. Тибальт же должен быть родственником Джульетты, чтобы его смерть сделала брак Ромео и Джульетты невозможным; чтобы умереть, он должен стать убийцей друга Ромео. Кстати, почему, скажем, не брата? Почему нельзя было обойтись вовсе без Меркуцио и убить Бенволио? Потому что Бенволио — исключительно шекспировский герой, шекспировский «последний выживший», он же рассказчик — тот, кто должен донести до других героев и зрителя суть произошедшей истории. Такие есть в каждой пьесе. Горацио, Эдгар, Бенволио... Они проходят сквозь всю эту историю, чтобы увидеть её, пронести и рассказать другим. А у таких, как Тибальт, сразу есть сюжетная функция. Он и есть сюжетная функция. Он и есть орудие в руках не семьи, а автора, который вводит его в сюжет исключительно ради дуэли. Он появляется исключительно для того, чтобы быть убитым Ромео. Только для этого. Нет больше ничего, что связывало бы его с основной историей. Тибальт как самостоятельная единица не существует даже не то что вне вражды Монтекки и Капулетти, а вне дуэли, вне своих сюжетных функций. Всё, что придумано людьми вне этой роли, является даже не трактовкой чего-либо, а буквально созданием с нуля.

Я поджала под себя ноги, потому что сидеть на ночной росе, пусть даже в тяжеловесных бархатных юбках, и впрямь становилось довольно прохладно. Тибальт рядом со мной, видимо, всецело погрузившись куда-то в свои мысли, рассматривал маску, поглаживая большими пальцами серебристые прожилки вышивки на чёрной ткани. Я постаралась незаметно подвинуться чуть ближе. Какое-никакое, а всё-таки живое человеческое тепло.

К сожалению, незаметно не получилось.

— Ночью холодает, — напомнил Тибальт, не отрываясь от своего занятия. — Я же предупреждал.

Я оставила это замечание без внимания. Будет он ещё меня учить!..

...так вот, о бесхарактерных сюжетных функциях. Именно это и происходит с Тибальтом в мюзикле Пресгурвика — создание характера с нуля в известных предлагаемых обстоятельствах. И мне бы очень хотелось знать, в какой, блин, версии мюзикла я сейчас нахожусь, потому что в подобных произведениях характер формируют текст, музыка и десятки тысяч возможных режиссёрских и актёрских трактовок, которые наслаиваются друг на друга и переплетаются, создавая каждый раз новый калейдоскоп чувств, принципов, мотивов и решений.

Пресгурвик сделал Тибальта трагическим злодеем. Нам же таких и подавай: обоснованных, оправданных и несчастных, и чем несчастнее, тем лучше. Чтобы они были, видите ли, интереснее. Чтобы их можно было понять, пожалеть, оправдать и даже полюбить. В этом-то и секрет — в понимании. Понимание мотивов обращает их поступки в норму. Специфическую, со скрипом входящую в пазы обыкновенной человеческой культуры, как нелепый, грубо сработанный, искажённый пазл, в подделку под оригинальный, чистый кусочек картины мира; в обособленную, возможную лишь при определённых обстоятельствах, но норму. Но быть злодеем — не норма. И желать собственную сестру, хоть и двоюродную — не норма. И стремиться насадить на шпагу любого, кто имел неосторожность чихнуть в сторону так-то даже не твоей семьи — не норма. Но нам же не нужны обыкновенные земные злодеи, нам таких вот, оправданных надо, с поломанным нимбом и серой моралью. Отсюда и возникает по-апдайковски трагичное «C'est pas ma fout», которую Тибальт наверняка успел выстрадать где-то в районе бального зала, пока я рассекала там вместе с остальными; отсюда и фантазии о его странных, мягко говоря, взаимоотношениях с семьёй Капулетти, в драматизации которых дальше всего ушли венгры... И ведь не скажешь, что у Шекспира этого не было! Вот уж воистину, дар и проклятие второстепенных героев — о них известно так мало, что почти ничего, что можно о них придумать, не будет противоречить канону. Особенно в пьесе. Трактуй как хочешь! С одним и тем же успехом он мог бы обладать характером Гамлета. Или Эдгара, или Эдмунда. Ни одна трактовка не является истинной, и в то же время любая одинаково возможна. Отчасти поэтому я надеюсь, что мы не в венгерской версии, иначе я бы к Тибальту на пушечный выстрел не приблизилась. Впрочем...

Я покосилась на своего соседа по ночному бдению.

Человек рядом со мной не походил ни на одно своё сценическое воплощение. Это был просто... Тибальт. Ни французский, ни венгерский, ни итальянский, ни австрийский, ни какой-либо из русских — просто шекспировский и свой собственный.

У меня вырвался досадливый вздох. Нет, так мы не то что далеко не уедем — даже с места не сдвинемся. Пожалуй, стоит и правда призвать на помощь могущество мюзикловой вселенной и что-нибудь спеть... Ну-ка, чем там у нас пронимают до глубины души даже самых отъявленных злодеев? Я заскрипела извилинами. «Ты, непохожий на других...»

Где-то в полуночной тиши нежно зазвенели колокольчики Антона Круглова.

Мне стало плохо.

Э, куда?! Я зажмурилась и замотала головой, пытаясь вытрясти из неё всякие мысли о главном фэнтези русского музыкального театра. Отмените! Я это петь не буду! С ним — не буду! Тем более как, если там первый куплет не женский?!

Колокольчики с печальным звоном унеслись в чернильную синь неба и растворились в воздухе. Я приоткрыла один глаз. Сработало?..

Тибальт сидел рядом с неподдельным недоумением на лице и только молчаливым взглядом вопрошал небеса, что это сейчас было. Снова с подозрением он покосился на меня. Я с невинным видом широко распахнула оба глаза.

— Когда мы танцевали, — я возобновила попытку легального получения информации и заодно сменила тему, — вы всё время смотрели на ту девушку в белом. У вас был такой взгляд... Мне невольно вспомнились те французские стихи, которые я тогда прочитала.

— Поэзия не для меня, — отрывисто произнёс Тибальт и рывком отвернулся, снова вперив взгляд в маску. Дался ему этот клюв, ну.

— Но эти строчки, кажется, попали в цель, — я легонько пихнула его локтем. — Вы ведь тоже отлично знаете французский.

И тут Тибальт сделал то, чего я ожидала от него меньше всего на свете — умный вид.

— Je sais que je ne sais rien.

— Се ля ви, — выдала я. Ну а что тут скажешь.

— Вы не знаете языка, — он снисходительно усмехнулся. — Может, выучили пару стихов... То, что вы прочитали сегодня — простое совпадение.

Я воздела палец к небу:

— Совпадение — это уже попадание! Значит, я всё-таки попала! Так кто эта девушка? Вы сказали, что учили её танцевать — не отнекивайтесь теперь и не думайте, что о таких словах я забуду.

И я проворно вцепилась в предплечье Тибальта, на корню загубив его явное намерение отодвинуться и, возможно, вовсе избавиться от моей компании. Куда! Во-первых, дорогой мой, ты моя главная скаковая лошадка в этой игре, все ключевые ставки я делаю на тебя, а во-вторых... да не отпущу я просто так свой живой обогреватель!

— Вы слишком любопытны.

— А вы слишком неразговорчивы. Хорошо, я предположу сама. Хотя вас сложно представить танцмейстером у юной барышни, есть один вариант, который мог бы это оправдать... Это ваша родственница. Не самая близкая: на близких так не смотрят. — Ох как я рискую сейчас. — Тем более целый вечер подряд... — Вдвойне рискую. — Смею предположить, что это ваша кузина, а значит... — я выдержала заговорщическую паузу. — ...единственная дочь мессера Антонио, Джульетта Капулетти!

Тибальт вдруг рванулся с такой силой, что меня отбросило в сторону, вскочил на ноги и зашагал прочь вдоль стены дома. Я ошалело уставилась ему вслед.

— Да что с вами не так? Что я такого сказала?!

Прекрасно ты, дорогая моя, знаешь, что такого сказала! Провоцировать своего ключевого будущего союзника, испытывая не то что его доверие, которого даже ещё нет, но его терпение — отличная идея, браво! Так ты точно убережёшь всех от дуэли и поможешь Джульетте и Ромео! Я подхватила свою маску, которую успела обронить, подобрала юбки и бегом ломанулась за Тибальтом.

— Постойте же вы наконец! Девица вы, что ли, чтоб обижаться и сбегать без объяснений?

Я нагнала его под раскидистым деревом, под кроной которого всё снова погрузилось в густую тень, и попыталась схватить за руку, но вместо этого мои пальцы царапнули по чему-то гладкому и шелковистому с мелкой паутиной вышивки. Я растерянно поднесла к лицу то, что оказалось у меня в руках, и попыталась разглядеть. Маска!.. Тибальт круто развернулся.

— Отдайте! — рявкнул он и с такой скоростью вырвал у меня маску, что я едва успела разжать пальцы. — Кто дал вам право так себя вести? Появляетесь из ниоткуда, преследуете меня, пытаете тем, чего вам знать не стоит! Для чего вы здесь? Какой ад вас выпустил, чтобы мучить меня?! Проваливайте обратно! Проваливайте ко всем чертям!

Он оттолкнул мою руку, которую я так и не успела опустить, и бросился вон. Я на мгновение оторопела, растерянно моргая со смесью неожиданности и странного восхищения. Вот это вспышка. Чёрт возьми, это было красиво. Однако сколько ж можно за тобой бегать? Моё платье для этого не предусмотрено! Я рванула по густой траве уже в третий раз за эту бесконечную ночь, и когда ушибленная нога окончательно взмолилась о пощаде, я уже догнала Тибальта и практически повисла на нём, цепляясь за всё, до чего могла дотянуться, то есть в основном за рукава и ворот.

— Поверьте, пожалуйста, поверьте, я ничего дурного не имела ввиду! Никакой ад меня не присылал! И вас я встретила случайно! Просто я видела, понимаете, глаза у меня есть, природой так устроено! И женщина, любая женщина всегда видит, чувствует и понимает, если мужчина на кого-то смотрит с таким... чувством... — Тут он всё-таки поддержал меня под руки, не давая осесть на землю, и я впервые отчаянно обрадовалась даже тому, что никакой вежливости в этих стальных когтях не было. — Тибальт! — Я заглянула ему в лицо. — Пожалуйста, верьте мне. Ну какой смысл мне вам врать?

— Какой угодно, — отрезал он. — Не моё дело искать причину чужих обманов.

Я уронила голову и ткнулась лбом ему в грудь. Судя по тяжёлому, с присвистом дыханию сквозь зубы, распалённое озлобленное недоверие ко мне сейчас боролось в нём с голосом совести, и битва шла примерно на равных.

— Вы очень её любите? — глухо спросила я. Карты на стол. Всё. Если он сейчас уйдёт, то единственный способ предотвратить дуэль, который мне остаётся — броситься на шпагу самой, как Ромео. Авось самортизирую, через меня Меркуцио не проткнут. Хоть помру красиво... — Вы очень её любите, — повторила я уже утвердительно.

Стальная хватка, больно сжимавшая мои локти, несколько ослабла. С минуту я слышала только шелест листьев и постепенно успокаивающееся дыхание моего уже почти не оппонента.

— Это настолько очевидно? — наконец спросил он. Голос был блёклый, бесцветный.

Я подняла голову. Тибальт смотрел куда-то вверх, и на лице у него лежала тень какой-то поистине Гамлетовской печали. Я с ума сойду с этими шекспировскими кроссоверами. Пак, дорогой, мне срочно нужен ты и твой волшебный цветок, чтобы мирно и безопасно всех тут друг в друга поперевлюблять... Я проследила за взглядом Тибальта и увидела хрупкий девичий силуэт: юная красавица, почти белоснежная в лунном свете, мечтательно обратила лицо к серебряному диску на небесах и перекинула тонкие руки через ограду балкона...

Твою мышь… Балкон!