Мусуби (гет)

Десятое октября в Конохе было днём памяти.

Наруто не знал этого, пока ему не исполнилось шесть. В приюте этот день был просто днём, когда воспитательницы ходили с красными глазами, а обед был ещё хуже, чем обычно. А в шесть, когда он уже почти год жил в собственной квартире, он вышел утром на улицу и не узнал деревню.

На каждом доме висели белые фонари. На площади у башни Хокаге стояли столы с цветами и курильницами, и люди в тёмной одежде подходили к большому камню с выбитыми именами, клали цветы, молились, плакали. Звонил колокол. Медленно, тяжело, раз в минуту.

Наруто стоял в толпе и смотрел, как плачет женщина у камня. Ему хотелось подойти и спросить, что случилось. Может, помочь.

А потом женщина обернулась, увидела его, и её лицо изменилось так, что Наруто отступил на шаг.

— Ты, — сказала она. Не громко. Даже тихо. — Как ты смеешь. Сегодня. Здесь.

Люди начали оборачиваться. Шёпот побежал по толпе, как огонь по сухой траве. Кто-то сказал: «Уберите его». Кто-то сказал хуже, и Наруто убежал.

Позже, в библиотеке, он узнал, что десятого октября на Коноху напал Девятихвостый Лис. Что погибли сотни людей, и Четвёртый Хокаге отдал жизнь, чтобы победить чудовище. Он прочитал это два раза. А потом закрыл книгу и долго сидел, глядя в стол.

Потому что десятое октября было ещё и его днём рождения.

Об этом никто не знал. Он сам узнал случайно, увидев дату на своей бумаге в кабинете директора приюта. Никто его никогда не поздравлял. А с тех пор как он прочитал про Лиса, ему казалось, что это не совпадение. Что он как-то связан с той ночью. Чем-то плохим.

Поэтому десятого октября он уходил в лес до рассвета и возвращался затемно.

* * *

В тот год, когда ему исполнилось семь, он развёл костёр на старой поляне у ручья. Поймал двух рыб, пожарил. Съел одну, а вторую положил на камень рядом, сам не зная зачем.

Из деревни доносился колокол.

— С днём рождения, — сказал Наруто ручью. Тихо, чтобы не услышала Ласка, если она сегодня там, наверху. — Мне семь.

Ручей ничего не ответил. Зато ответила сосна.

Сверху, с её ветвей, с треском, руганью и дождём сухих иголок свалился человек. Он пролетел метра четыре, перевернулся в воздухе, попытался приземлиться на ноги, приземлился на одну, поскользнулся на мокром камне и с громким плеском сел прямо в ручей.

Наруто застыл с палочкой в руке.

Человек сидел в воде по пояс. Парень лет четырнадцати, черноволосый, с растрёпанной чёлкой и широким весёлым лицом. В тёмной рубашке с высоким воротом, на спине которой был вышит красно-белый веер. Он посмотрел на свои мокрые штаны. Потом на Наруто. Потом снова на штаны.

— Ну, — сказал он задумчиво. — Это было не по плану.

— Шисуи, — раздался другой голос, спокойный и тихий. — Я же говорил, что ветка гнилая.

Из-за деревьев вышел второй. Младше, тоньше, лет двенадцати. С длинными чёрными волосами, собранными в хвост, и с двумя тонкими линиями под глазами, как следы от слёз. На его рубашке был тот же веер. Он остановился у края поляны и посмотрел на Наруто тёмными внимательными глазами.

— Ты говорил, что ветка «может быть» гнилая, — возразил Шисуи, поднимаясь из воды. С него текло. — «Может быть» — это не «гнилая». Это пятьдесят на пятьдесят. Я рискнул.

— Ты проиграл.

— Я проиграл достойно.

Наруто медленно положил палочку. Отодвинулся от них по камню. Это было его место. Его ручей. Никто никогда сюда не приходил.

Сейчас они его увидят, подумал он. Увидят волосы, полоски на щеках. И лица у них станут, как у всех. А потом они скажут: «А, это ты». И уйдут. Или скажут, чтобы ушёл он.

Шисуи выжал край рубашки, поднял голову и увидел костёр. И рыбу на камне.

— О, — сказал он, и его лицо расплылось в улыбке. — Еда.

* * *

— Мы тут тренируемся, — объяснил Шисуи через пять минут, сидя у костра и вытянув к огню мокрые ноги. — Ну, иногда. Когда в квартале слишком шумно. А у тебя тут хорошо. Тихо. Рыба. — Он покосился на камень. — Это чья рыба, кстати?

— Ничья, — сказал Наруто. — Ну... можешь съесть.

— Правда? — Шисуи уже ел. — Ты отличный человек. Как тебя зовут, отличный человек?

Наруто помедлил. Вот сейчас всё и кончится.

— Наруто, — сказал он. — Узумаки Наруто.

Он смотрел на их лица и ждал.

— Наруто, — повторил Шисуи с полным ртом. — Как в рамене? Кружочек с завитушкой? Отличное имя. Вкусное. Я Шисуи. Учиха Шисуи. А этот мрачный тип — Итачи.

— Я не мрачный, — сказал младший.

— Ты мрачный с рождения. Тебя акушерка испугалась.

Младший ничего не ответил. Он сел у костра напротив Наруто, на тот самый камень, где лежала рыба, и Наруто заметил, что сидит он очень прямо, очень спокойно, будто привык сидеть так часами. И что смотрит он на Наруто не так, как все. Без страха. Без злости. Просто смотрит, внимательно.

— Итачи? — переспросил Наруто. — Это же значит «ласка».

Шисуи поперхнулся рыбой.

Он кашлял долго, до слёз, хлопая себя по груди, и Наруто испугался, что он подавился костью. Итачи постучал его по спине. Один раз. Довольно сильно.

— Извини, — выдавил наконец Шисуи, вытирая глаза. — Не в то горло. Да, «ласка». А что?

— Ничего, — сказал Наруто. — Просто у меня есть знакомая Ласка.

— Да ну? — Шисуи вдруг очень заинтересовался. Даже придвинулся. — И какая она, твоя Ласка?

Итачи смотрел в огонь.

— Ну... — Наруто подумал. — Она в маске. Белой, с красными полосками. Она за мной следит. Ну, охраняет, наверное. Она из АНБУ. Она всё время на крышах сидит или на деревьях. Я её почти не вижу, но я знаю, что она там.

— Следит, значит, — сказал Шисуи. Его губы как-то странно дёргались. — И что, хорошая?

— Хорошая, — уверенно сказал Наруто. — Она мне точильный камень оставила. Вот. — Он достал из-за пазухи серый гладкий камень и показал. — Она, наверное, скучная, потому что всё время сидит и молчит. Но хорошая.

Шисуи издал звук, похожий на то, как если бы чайник пытался не засвистеть. Отвернулся. Плечи у него тряслись.

— Скучная, — повторил он сдавленным голосом. — Ты слышал, Итачи? Скучная.

— Слышал, — сказал Итачи. Голос у него был совершенно ровный.

— Чего он смеётся? — спросил Наруто.

— У него нервы, — сказал Итачи. — После падения.

* * *

Колокол в деревне ударил снова. Шисуи перестал смеяться и посмотрел в сторону Конохи.

— Сегодня же праздник, — сказал он. — Ну, не праздник. День памяти. Все там. А ты чего тут один?

Наруто пожал плечами. Посмотрел в огонь.

— Мне там не надо быть, — сказал он.

— Почему?

Он не ответил. Шисуи посмотрел на Итачи. Итачи посмотрел на Наруто. И что-то такое было в его взгляде, что Наруто вдруг сказал. Сам не зная почему. Может быть, потому что они были первыми за всю его жизнь, кто сел с ним у одного костра.

— У меня сегодня день рождения, — сказал он очень тихо. — Мне семь. Никто не знает. Ну, теперь вы.

Стало тихо. Только ручей шумел и трещал костёр.

Наруто сжался. Сейчас они скажут что-нибудь. Или не скажут ничего, что ещё хуже.

Шисуи встал.

— Подожди здесь, — сказал он и исчез.

Не убежал и не ушёл, а именно исчез: только что стоял, а в следующий миг на его месте закружились сухие листья, взметнулись и медленно опали. Наруто открыл рот.

— Это шуншин, — сказал Итачи. — Техника мерцания тела. Шисуи лучший в деревне. Его даже прозвали «Мерцающим».

— Куда он...

— Сейчас вернётся.

Итачи развязал свой подсумок. Достал свёрток из бамбуковых листьев, перевязанный бечёвкой. Положил его перед Наруто на камень.

— Что это?

— Мой обед. Мама положила. — Итачи помолчал. — С днём рождения, Наруто.

* * *

Внутри были онигири. Три штуки. Белые рисовые треугольники, аккуратно обёрнутые полосками морской капусты. Один был с маленькой красной сливой сверху. Настоящие, домашние, такие, какие он видел только в чужих коробках для обеда в руках у чужих детей.

Наруто смотрел на них и не мог пошевелиться.

А потом листья на поляне снова закружились, и посреди них появился Шисуи. Запыхавшийся, с горящими глазами, держа в одной руке три палочки данго, в другой маленькую свечку, а под мышкой бутылку лимонада.

— Так, — сказал он. — Торта не было. Лавка закрыта, траур. Но старик Казу на углу меня любит, и вот. — Он воткнул свечку прямо в верхний шарик данго, щёлкнул пальцами, и на свечке вспыхнул огонёк: крошечная техника огня, такая маленькая, что казалась фокусом. — Загадывай желание. Быстро, пока не растаяло.

Наруто смотрел на свечку.

Он видел такие через окна. Чужие свечки, на чужих тортах, перед чужими детьми. Дети закрывали глаза, что-то шептали и дули. И все вокруг хлопали.

— Я не знаю как, — сказал он. Голос дрожал. — Я никогда...

— Закрываешь глаза, — сказал Итачи тихо. — Думаешь, чего хочешь больше всего. Не говоришь вслух. Дуешь.

Наруто закрыл глаза. Он не знал, чего хочет больше всего. Еды? Чтобы на рынке не обманывали? Чтобы женщина у камня не смотрела так? Чтобы найти ещё одну радужную точку?

А потом понял. «Чтобы они пришли ещё раз», — подумал он и дунул.

* * *

Он плакал, хотя не хотел. Он изо всех сил не хотел, сжимал зубы, тёр глаза кулаком, но слёзы текли всё равно, капали на онигири, на данго. Он ел и плакал, и всё было солёным.

Шисуи не говорил ничего. Итачи тоже. Они просто сидели рядом, у костра. Не торопили. Не утешали. Не уходили. Это было лучше любых слов.

Когда Наруто доел второй онигири и наконец смог дышать, он вытер нос рукавом и посмотрел на третий. С красной сливой.

— У тебя есть младший брат? — спросил он у Итачи. — Ты сказал «мама положила». Значит, у тебя есть мама. А братья есть?

— Есть. Саске. Ему тоже семь. Летом исполнилось.

— Он хороший?

— Он лучший. — В голосе Итачи в первый раз прозвучало что-то тёплое. — Упрямый. Громкий. Всё время хочет меня догнать. Я обещал научить его одной технике, а он ждёт уже три месяца. Я всё время занят.

— Чем занят?

— Учёбой, — сказал Итачи. — Делами клана.

Шисуи рядом очень внимательно разглядывал свою палочку от данго.

Наруто подумал. Потом аккуратно завернул третий онигири обратно в бамбуковые листья.

— Это для Саске, — сказал он и протянул свёрток Итачи. — Раз ты занят и не учишь его. Пусть хоть онигири поест.

Итачи очень долго смотрел на свёрток в его руках. Потом взял.

— Я передам, — сказал он тихо.

* * *

Они просидели у ручья до вечера.

Шисуи оказался самым смешным человеком, какого Наруто встречал. Он рассказывал истории про клан, про учителей, про то, как однажды на спор пробежал всю деревню по крышам за минуту и случайно упал в бочку с соевым соусом. Итачи иногда тихо поправлял: «Это было за две минуты», «Это была бочка с водой», «Ты не падал, тебя столкнули». Шисуи делал вид, что не слышит.

Потом Шисуи научил его игре.

— Простая игра, — сказал он, поднимаясь и отряхивая штаны, которые уже высохли у костра. — Я стою здесь. Ты пытаешься до меня дотронуться. Если дотронешься — я тебе куплю рамен. Любой. Самый большой.

Наруто бросился сразу. Шисуи исчез и появился у него за спиной. Наруто развернулся, прыгнул. Шисуи исчез снова, теперь слева. Наруто метнулся влево, Шисуи был справа. Наруто бегал по поляне, пока у него не закружилась голова, а Шисуи мерцал вокруг, как светлячок, и смеялся.

Наруто упал на траву, тяжело дыша.

— Нечестно, — выдохнул он. — Ты слишком быстрый.

— Неправда, — сказал Шисуи, садясь рядом на корточки. Он даже не запыхался. — Знаешь, в чём секрет? Я не такой быстрый, как ты думаешь. Я просто всегда оказываюсь там, куда ты не смотришь.

Наруто поднял голову.

— Быстро бегать мало, — сказал Шисуи. Его весёлое лицо на миг стало серьёзным. — Надо ещё оказаться там, куда противник не смотрит. Запомнил?

— Запомнил, — сказал Наруто. И запомнил на всю жизнь.

* * *

Когда солнце коснулось верхушек сосен, они ушли.

— Мы тут часто бываем, — сказал Шисуи на прощание, взъерошив Наруто волосы. — Если что, приходи. Только рыбу больше не жарь, я в следующий раз сам наловлю. А то ты мне всё отдаёшь, у меня совесть.

— У тебя нет совести, — сказал Итачи.

— Вот видишь, Наруто, как он со мной разговаривает? А я его в академии на себе таскал.

Они ушли в сосны, и смех Шисуи ещё долго был слышен, пока не стих.

Наруто остался один. Костёр догорал. Ручей шумел.

Он сидел, обхватив колени, и смотрел туда, где они исчезли. Где-то в деревне всё ещё звонил колокол. Но Наруто его почти не слышал.

У него был день рождения. Настоящий. Со свечкой.

Он поднял голову и посмотрел наверх, на ветки сосен. Где-то там, наверное, сидела Ласка. Ласка сегодня видела всё.

— Ласка, — сказал он шёпотом. — У меня сегодня были гости.

Сосны молчали. Но Наруто был уверен: Ласка рада за него.

* * *

Через месяц

Итачи пришёл один, в начале ноября, когда первый иней лёг на траву у ручья.

Наруто заметил его издалека и вскочил. За этот месяц они встречались четыре раза. Иногда вдвоём с Шисуи, иногда Шисуи приходил один и они ловили рыбу, а однажды пришёл только Итачи, сел на камень, полчаса молча смотрел, как Наруто тренирует циркуляцию, сказал «у тебя хорошая концентрация» и ушёл. Наруто потом весь вечер ходил гордый.

Сегодня Итачи был другим. Сосредоточенным. Он сел у ручья и долго молчал, глядя на воду.

— Наруто, — сказал он наконец. — Можно я тебе кое-что скажу? Только тебе.

— Конечно.

— В начале лета я тренировался в старом ельнике за оврагом. Один. И видел тебя.

У Наруто внутри всё оборвалось.

— Я видел, как ты стоял с раскинутыми руками, — продолжал Итачи спокойно. — Как у тебя шла кровь из носа. И видел лист. Кленовый. Он упал с ветки и распался надвое в воздухе. Прямо между твоих рук.

Наруто молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Это ветер, — сказал он наконец. Голос дрожал. — Я научился ветру. Из книги.

— В тот вечер не было ветра, — спокойно сказал Итачи. — И чакры ветра тоже не было. Я бы увидел.

Он повернулся к Наруто. И его глаза изменились.

Тёмные зрачки вспыхнули красным. Вокруг них проступили чёрные точки, похожие на запятые. Три в каждом глазу.

— Это Шаринган, — сказал Итачи. — Глаз клана Учиха. Он видит чакру. Любую. Видит, как она течёт в людях, в деревьях, в техниках. Его невозможно обмануть. — Он чуть помедлил. — Почти невозможно.

Он моргнул, и глаза снова стали тёмными.

— Я смотрел на тебя Шаринганом, Наруто. Когда лист распался. Твоя чакра была в кончиках пальцев. А между пальцами была пустота.

Наруто чувствовал, как по спине стекает холодный пот.

— Я никому не говорил, — сказал Итачи. — И не скажу. Я спрашиваю не для того, чтобы кому-то рассказать.

— А для чего? — прошептал Наруто.

— Для тебя.

* * *

Итачи поднял с земли сухой лист, покрытый инеем, и повертел в пальцах.

— Послушай меня очень внимательно. То, что ты умеешь, не видит Шаринган. Значит, этого не видит никто. Ни один шиноби в этой деревне. Ни в любой другой. Ты понимаешь, что это значит?

Наруто медленно покачал головой.

— Это значит, что ты владеешь чем-то, от чего нет защиты. А в нашем мире есть люди, которые не остановятся ни перед чем, чтобы такое получить. Или чтобы уничтожить. Вместе с владельцем.

— Я... я не... это просто игра, — сказал Наруто. — Я режу листья.

— Сейчас — листья. А через пять лет? Через десять? Ты ведь тренируешься каждый день.

Наруто опустил голову.

— Первое, — сказал Итачи. — Никому не показывай. Никогда. Ни друзьям, ни учителям, ни тем, кто будет добр к тебе. Особенно тем, кто будет добр к тебе без причины.

— А ты? — спросил Наруто. — Ты же добр ко мне без причины.

Итачи посмотрел на воду.

— Мне тоже не показывай, — сказал он. — Особенно мне. Я не хочу знать, как это работает. Если я не знаю, меня нельзя заставить рассказать.

Наруто хотел спросить, кто может заставить Итачи что-то рассказать. Но посмотрел на него и не спросил.

— Второе. В тот вечер, когда ты ушёл, я спустился и подобрал половинки листа. Знаешь, что я увидел? Срез. Идеально ровный. Таких срезов не бывает. Ни от клинка, ни от ветра. Любой опытный шиноби, который найдёт такой лист, поймёт, что рядом было что-то необычное. Он не увидит, что именно. Но начнёт искать.

Наруто открыл рот. Он никогда об этом не думал. Листья, бумага, верёвочки. Десятки. Сотни. В буковой роще. Он бросал половинки там же, где резал.

— В буковой роще... — прошептал он. — Там же всё...

— Там чисто, — сказал Итачи. — Я видел, как кто-то в белой маске собирал твои обрезки, когда ты уходил. Каждый раз.

Наруто уставился на него.

— Ласка?

— Наверное, — сказал Итачи, глядя на воду. — Похоже, твоя Ласка за тобой убирает.

Наруто почувствовал, как горят уши. Ему стало стыдно и одновременно тепло. Ласка. Ласка видела. Ласка убирала, чтобы его не нашли. Ласка тоже ничего не сказала.

— Она правда хорошая, — сказал он тихо.

Итачи ничего не ответил.

— Шиноби не смотрит на оружие, Наруто, — сказал он. — Шиноби смотрит на раны. Если ты когда-нибудь будешь драться этим... делай так, чтобы раны были похожи на другие раны. Чтобы срез был похож на удар кунаем. Чтобы упавшее дерево было похоже на гнилое.

— Прятать не нить, — медленно сказал Наруто. — Прятать то, что она сделала.

Итачи посмотрел на него, и уголок его губ дрогнул.

— Ты быстро учишься.

* * *

— И третье, — сказал Итачи, поднимаясь. — Невидимое оружие опаснее всего не для врагов. Для того, кто им владеет. Никто не увидит, когда ты ошибёшься. Никто не остановит. Никто не скажет «хватит». Ты единственный, кто знает, где твоя нить. Значит, ты единственный, кто отвечает за всё, что она разрежет. Всегда. Даже если никто никогда не узнает.

— Это тяжело, — сказал Наруто.

— Да, — ответил Итачи. — Это очень тяжело.

Наруто показалось, что Итачи говорит не только о нём.

Итачи уже повернулся уходить, когда остановился.

— Ты придумал своей игре название?

Наруто подумал. Итачи сказал: «Мне тоже не показывай». Но название — это ведь не «как работает».

— Мусуби, — сказал он. — Это значит узел. И связь. И то, чем боги связали небо и землю.

Итачи долго стоял неподвижно.

— Хорошее название, — сказал он наконец. И что-то в его голосе было странным, будто ему стало больно. — Очень хорошее.

* * *

Онигири со сливой

Ещё в тот первый вечер, десятого октября, Итачи вернулся домой поздно.

Мать мыла посуду. Отец сидел в своём кабинете за закрытой дверью: в последнее время он сидел там почти каждый вечер, и из-за двери доносились тихие голоса других старших клана. Итачи не прислушивался. Он и так знал, о чём они говорят.

Саске сидел на энгаве, болтая ногами, и смотрел во двор, где стояла мишень для сюрикенов.

— Нии-сан! Ты обещал! Ты сказал, сегодня сюрикены! Я сам мишень поставил, вон, видишь? Я весь день ждал!

— Прости, Саске. — Итачи ткнул его двумя пальцами в лоб. — В другой раз.

— Ты всегда «в другой раз»! — Саске потёр лоб и надулся. И, как всегда, немного улыбнулся, сам того не замечая.

Итачи сел рядом и достал свёрток.

— Это тебе. От одного мальчика. Твоего ровесника.

Саске недоверчиво развернул бамбуковые листья. Онигири. С красной сливой.

— От какого ещё мальчика? Мама говорит, у чужих ничего брать нельзя. — Он понюхал онигири и откусил. — Ой. Это же мамины. Она тебе такие кладёт.

— Мамины. Я отдал ему свой обед. У него сегодня день рождения, и ему никто ничего не подарил. А он последний онигири отдал тебе. Сказал: «Раз брат тебя не учит, пусть хоть онигири поест».

Саске перестал жевать.

— Он что, про меня знает? Ты ему про меня рассказывал? — Он посмотрел на онигири, потом на брата. — Странный какой-то. Отдал свой подарок человеку, которого даже не видел. А как его зовут?

— Наруто.

— Наруто. — Саске повертел онигири, будто на нём могло быть написано что-то ещё. — Он в академии? Я его не знаю.

— Весной будет поступать.

— А он сильный?

Итачи вспомнил два ровных полукружия кленового листа.

— Да, — сказал он. — Он будет очень сильным.

Саске сразу выпрямился.

— Сильнее меня? Нии-сан, сильнее меня? Я лучше всех в классе кидаю, ты сам видел! Ну, почти лучше всех. Ну, когда ветра нет.

Итачи опять ткнул его пальцами в лоб.

— Вот и проверишь.

* * *

Когда дом уснул, в кабинете отца ещё горел свет.

Итачи проходил мимо, когда дверь открылась. Фугаку Учиха стоял на пороге: высокий, тяжёлый, в домашнем кимоно, с усталым лицом.

— Ты был у ручья, — сказал он. Это был не вопрос.

Итачи замер. Отец знал о его задании: глава клана и командир полиции должен был знать, куда клан посылает своих людей. Но Итачи думал, что о сегодняшнем дне отец не знает.

— Кто-то из полиции видел, как вы с Шисуи шли от леса, — сказал Фугаку. — А чуть раньше — как Шисуи покупал данго у Казу. В день траура. Со свечкой.

Итачи молчал. Фугаку долго смотрел на сына. Его лицо было неподвижным, как всегда. Но в глазах было что-то, чего Итачи давно в них не видел.

— Сын Кушины, — сказал Фугаку тихо. — Твоя мать с ней дружила. С самого детства. Ты знал?

— Знал, отец.

— Мать до сих пор хранит её письма. — Фугаку помолчал. — Клан не может открыто его опекать. Ты понимаешь почему. На нас и так смотрят как на тех, кто выпустил Лиса. Если Учиха будут рядом с джинчурики, скажут, что мы готовим его как оружие. — Он отвернулся. — Но полиция вправе следить за порядком. На рынке. На улицах. И у жилых домов, где течёт крыша.

Итачи поднял глаза.

— Отец...

— Я ничего не говорил, — сказал Фугаку. — И ты ничего не слышал. Иди спать.

Дверь закрылась. Итачи ещё долго стоял в тёмном коридоре. В последние месяцы он почти ненавидел этот кабинет, этот свет за дверью, эти голоса. Он знал, к чему ведут разговоры отца. Он знал, чем это может закончиться.

А сегодня отец, готовящий то, о чём Итачи боялся думать, приказал полиции чинить крышу сироте. Сыну подруги жены.

Итачи не знал, что с этим делать. Он просто запомнил.

* * *

Ночью он писал отчёт.

«10 октября. Объект провёл день в лесу. Рыбалка, костёр. Контактов нет. Без происшествий».

«Контактов нет». Он смотрел на эту фразу долго.

Это была правда. Ласка не вступала в контакт. Ласка сидела на ветке и смотрела. А у костра сидел Учиха Итачи, двенадцати лет, который тренировался неподалёку и случайно встретил мальчика. Два разных человека.

Мальчик назвал Ласку скучной. И хорошей. И рассказал Итачи, что Ласка за ним следит, глядя ему прямо в лицо.

Итачи никогда ещё не чувствовал себя таким лжецом. И никогда ещё ему не было так спокойно оттого, что он лжёт.

Он свернул отчёт и положил в футляр.

* * *

В подземелье Корня Данзо Шимура читал отчёты при свете свечи.

Месяц за месяцем. «Без происшествий». «Без происшествий». «Объект тренировался в лесу». «Без происшествий».

Он отложил последний лист и постучал пальцем по столу.

— Фу, подойди.

Из темноты вышел человек в маске Корня.

— Кто сейчас ведёт наблюдение за Девятым?

— Новичок АНБУ. Учиха Итачи. С весны.

— Мальчику семь лет. Он живёт один. В нём сидит Лис. Он тренируется каждый день, без учителя. И за полгода ни одного происшествия. Ни одного выброса чакры. Ни одной травмы. Ни одной странности. — Он поднял единственный открытый глаз. — А полиция Учиха за это время трижды наказала торговцев у его дома за «нарушение правил торговли». Ты веришь в такие совпадения, Фу?

— Нет, Данзо-сама.

— Я тоже. — Данзо выровнял стопку отчётов. — Слишком чисто. Либо мальчик что-то прячет от Учиха. Либо Учиха что-то прячут от нас. Либо Учиха прячут мальчика.

Он задул свечу.

— Пока ничего не делать. Смотреть внимательнее. И передай Яманаке, что мне скоро понадобится его помощь. Пора проверить, работает ли наш предохранитель.